Альфи (гет)

Кабинет в лондонской штаб-квартире Стражей Бездны был таким же, каким Корвус Паркинсон оставил его полгода назад: тот же чёрный мрамор, те же горящие факелы, отбрасывающие зыбкие тени на гигантскую мозаику Цербера, разрывающего грешника. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим остывшим воском, старым пергаментом и холодной сталью. Но для Корвуса всё в этом знакомом до боли пространстве было иным. Он сидел не в своём старом кресле, а на простом деревянном стуле перед массивным столом Старейшины, чувствуя себя не хозяином положения, а чужаком. Или, что было точнее, шпионом в самом сердце вражеской крепости.

Его собственный разум, отточенный инструмент, которым он гордился всю жизнь, стал для него одновременно и убежищем, и полем битвы. Тот вечер в Запретном Лесу оставил шрамы не на теле, а на психике. Картины апокалипсиса, рождённого в сиреневом вихре, были выжжены в его памяти с болезненной, кристальной ясностью. Он видел, как плавилась реальность, как древние камни капища обращались в пыль под напором силы, не принадлежавшей этому миру. Он чувствовал её — древнюю, бездонную, всепоглощающую. И этот контакт сломил его.

Но слом — понятие многогранное. Можно сломаться, как деревянная ветка, с треском и навсегда. А можно — как стальной клинок, перегнутый в горне, чтобы потом, закалившись заново, обрести иную, более страшную форму. Его рассудок не рассыпался в прах. Он… перекристаллизовался. Трещины были, да. Бессонные ночи, когда он просыпался в холодном поту, с сиреневым отблеском в глазах. Мгновения паники, когда случайный резкий звук заставлял его инстинктивно искать укрытие от несуществующего урагана. Но поверх этих трещин легла новая, титаническая уверенность. Вера.

Он более не видел в Альфиасе Дамблдоре угрозу. Мальчик, некромант, сосуд… все эти определения были жалкими и неуместными. Он видел явление. Спасителя. Страж Бездны, принявший на себя всю её тяжесть, чтобы она не прорвалась наружу и не поглотила всё. Пророчество, которому он служил всю жизнь, обрело новый, ослепительный смысл. Ребёнок Бездны пришёл не чтобы открыть врата, а чтобы навеки их закрыть. И они, Стражи, в своём слепом фанатизме, пытались его уничтожить.

Мысль о том, что он, Корвус Паркинсон, чуть не стал палачом мессии, вызывала у него не жгучую ярость, а леденящий душу, смиренный ужас. Он грешник. Он заблуждался. И теперь его долг, его искупление — служить. Защищать. Создать условия, в которых юный Дамблдор сможет выполнить свою миссию, не отвлекаясь на мелкие угрозы вроде его бывших собратьев.

— Твоё молчание красноречиво, Паркинсон, — раздался скрипучий, лишённый эмоций голос Старейшины. Тот, как и всегда, был скрыт в глубокой тени своего трона, лишь кончики длинных, бледных пальцев, лежавших на подлокотниках, были видны в полосе света. — Ты обычно не страдаешь излишней медлительностью в докладах. Особенно в тех, что касаются провалов.

Корвус медленно поднял голову. Он позволил себе продемонстрировать усталость, опустошение. Это была не игра — он и вправду был измотан до предела. Но он сознательно не скрывал этого, делая вид, что подбирает слова после сокрушительного поражения.

— Простите, Старейшина, — его собственный голос звучал приглушённо, с надтреснутыми нотами. — Я анализирую произошедшее. И прихожу к неутешительному выводу. Миссия в Хогвартсе провалена. Я не смог предоставить Ордену убедительных доказательств существования некроманта.

— Это констатация факта, а не отчёт, — холодно парировал Старейшина. — Вы потратили весь данный вам год. Вы устроили провокацию с Лестрейнджами, которая привела к гибели трёх Пожирателей, но не к поимке нашей цели. Более того, эта история породила Винтерхальтена — этого… самозваного героя. Его биография, кстати, до сих пор вызывает вопросы. Слишком чистая для солдата двух войн. Словно кто-то поработал над её лакировкой. Но это уже не имеет значения. Ваши действия привели к созданию «Альянса Милосердия», который теперь угрожает основам нашего влияния. Что вы можете сказать в своё оправдание? Где тот некромант, на которого вы так уверенно охотились?

Корвус сделал паузу, изображая тяжелые раздумья. Внутри же он холодно и методично выстраивал линию защиты. Он не мог просто признать поражение. Он должен был предстать не неудачником, а тактиком, столкнувшимся с непредвиденными обстоятельствами, но всё ещё полезным для Ордена. И главное — он должен был увести подозрения от Альфиаса, не вызывая вопросов, почему он его так яростно защищает.

— Оправданий нет, — тихо, но чётко произнёс он. — Только объяснения. Я исходил из логики и имеющихся данных. Всплески некроэнергии, зафиксированные Квирреллом, были реальны. Их источник находился в Хогвартсе. Я проверял всех, кто вызывал хоть малейшие подозрения — от старшекурсников-слизеринцев, балующихся запрещёнными ритуалами, до… — он чуть замявшись, сделал вид, что не решается назвать имя, — …до внука Дамблдора. Альфиаса.

— И? — в голосе Старейшины прозвучало нетерпение.

— И ничего, — развёл руками Корвус, изображая крайнее разочарование. — Никаких улик. Мальчик, несмотря на всю свою странность и ту магию, что я изредка чувствовал от него, оказывается, просто одержим цитрусовыми и абсурдными теориями. Его чудачество — не маскировка. Это его подлинная натура. Я потратил месяцы, пытаясь вывести его на чистую воду, но все мои попытки разбились о сахарную пудру его лимонных долек. Он оказался… не тем, кого мы ищем. Гриффиндорское простодушие, помноженное на причуды Дамблдоров. Я был неправ, сфокусировавшись на нём.

Он позволил себе вздохнуть, проводя рукой по лицу. Этот жест усталого, признающего ошибку профессионала был рассчитан идеально.

— Мои попытки создать напряжение, выманить настоящего некроманта, привели лишь к тому, что я распылил силы. А Винтерхальтен… — Корвус позволил своему голосу дрогнуть, изобразив досаду. — Винтерхальтен стал разменной монетой в этой игре, которую я не предусмотрел. Его жертва, героическая или нет, была использована Дамблдором и его сторонниками, чтобы дискредитировать нас и усилить «Альянс». Я недооценил политическую составляющую.

— Вы недооценили многое, Паркинсон, — прозвучал ледяной ответ из тени. — Вы позволили ситуации выйти из-под контроля. И теперь у нас нет ни некроманта, ни политического преимущества. Согласно уставу, за провал миссии подобного масштаба полагается…

— Я прошу возможности искупить вину, — резко, почти отчаянно, перебил его Корвус. Нарушение субординации было рискованным, но рассчитанным ходом. — Но не в Хогвартсе. Там я себя скомпрометировал. Дамблдор и его сторонники видят во мне главного врага. Моё присутствие там только вредит. Я прошу вернуть меня в отдел внутренней безопасности. В политический отдел. Туда, где я могу принести реальную пользу.

В темноте послышался едва уловимый шелест — Старейшина, вероятно, изменил позу.

— Странное желание для человека, только что потерпевшего поражение на политическом поле. Вы хотите бороться с последствиями собственного провала?

— Именно поражение дало мне понимание и, простите за резкость, свободу действий, — парировал Корвус, его голос снова приобрёл стальные нотки, голос мастера интриг. — Я видел изнутри, как работает эта машина — «Альянс Милосердия». Я изучил их связи, их слабые места. Я знаю, кого можно купить, кого шантажировать, а кого просто… убрать с доски. Они — симптом болезни, разъедающей наше общество, но чтобы лечить болезнь, нужно бороться с симптомами. Пока они набирают силу, все наши ресурсы будут уходить на борьбу с ними, а не на поиск истинной угрозы. Я могу обезглавить «Альянс» изнутри. Тихо. Эффективно.

Он почти физически чувствовал, как тяжёлый, аналитический взгляд Старейшины буравит его. Прошла долгая, тягучая минута, наполненная лишь треском факелов.

— Ваше назначение в Хогвартс и так было временной мерой, — наконец, медленно произнёс Старейшина. — Год был дан вам для достижения результата. Результата нет. Понимаю. Гордыня должна быть наказана. Иногда поражение — лучший учитель. Хорошо. Ваша просьба удовлетворена. Вы возвращаетесь в свой старый кабинет. Ваша задача — дискредитировать и развалить «Альянс». Используйте все средства, какие сочтёте нужным. Но помните, Паркинсон, — голос стал тише, но от этого только опаснее, — это ваш последний шанс. Следующий провал будет стоить вам не поста, а жизни. Орден не терпит бесполезных инструментов.

Корвус склонил голову в формальном поклоне, скрывая вспыхнувший в глазах триумф. Первый и самый опасный рубеж был взят.

— Благодарю за доверие, Старейшина. Я его оправдаю.

— Надеюсь, — последовал короткий, ничего не значащий ответ. И затем, уже как бы между прочим, Старейшина добавил, и в его голосе впервые прозвучала некая отстранённая, почти метафизическая тяжесть: — В любом случае, не зацикливайтесь на Хогвартсе чрезмерно. Ваша задача — «Альянс». Проблема некромантии… становится делом более высокого уровня. Архивы вскрывают древние отчёты, пробуждаются протоколы, о которых десятилетиями предпочитали не вспоминать. Если пророчество истинно, и Угроза реальна, то скоро в дело вступят иные инстанции внутри нашего же Ордена. Силы, пред которым даже этот совет — всего лишь региональное представительство. Играть в их партии будут уже не такие фигуры, как мы с тобой, Паркинсон.

Слова повисли в воздухе, холодные и зловещие. Корвус почувствовал, как по спине пробежал ледяной мурашек, но не от страха, а от ясности. «Иные инстанции». «Высший уровень». Он всегда догадывался, что структура Стражей простирается глубже, чем видимая часть айсберга. Теперь его догадка подтверждалась. Эти «силы» будут охотиться на Альфиаса с куда большим размахом и ресурсами.

— Я понимаю, — снова кивнул Корвус, поднимаясь. Внутри всё застыло в ледяном, решительном спокойствии. — Я займусь своим участком работы.

Он развернулся и вышел из кабинета, оставляя Старейшину в его тёмной нише. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Пусть пробуждаются их «высшие инстанции». Пусть готовятся к своей большой охоте. Его задача отныне была ясна: сделать так, чтобы, когда эти могущественные игроки решат, наконец, сделать ход, их король уже находился в абсолютной безопасности, защищённый самой реальностью, которую Корвус Паркинсон собирался для него выстроить.

* * *

Его старый кабинет в министерском крыле Стражей был меньше и аскетичнее того, что он занимал в Министерстве Магии официально. Никаких окон, только стены, затянутые тёмным бархатом, и массивный дубовый стол, заваленный папками. Воздух пах пылью и забвением. Идеальное место для того, чтобы плести паутину.

Корвус не стал зажигать все светильники. Присев в кресло, он уставился на пустую стену, его пальцы с идеально отполированными ногтями принялись ритмично барабанить по столешнице. Его мозг, этот великолепный, хоть и повреждённый инструмент, работал на пределе.

Прямое «просвещение» Стражей было самоубийством. Фанатизм, на котором держался Орден, не терпел ереси. Малейший намёк на то, что он теперь видел в объекте их охоты мессию, привёл бы его на плаху без лишних вопросов. Нет, действовать нужно было тоньше. Гораздо тоньше.

Его цель была двоякой. Во-первых, защитить Альфиаса Дамблдора, устранив любые угрозы с его пути. Это означало не только нейтрализацию потенциальных охотников из числа Стражей, но и поддержку «Альянса Милосердия». Ирония судьбы была восхитительна. Теперь он, мастер подковёрных игр, будет использовать те же методы — шантаж, подкуп, компромат — но ради тех, кого совсем недавно пытался уничтожить. Ему нужно было обеспечить «Альянсу» политические победы, смягчение законов. Чем более «мягким» и вседозволенным становился магический мир с точки зрения Стражей, тем легче было бы в нём укрыться их будущему спасителю.

Во-вторых, ему нужны были союзники. Не слепые фанатики Ордена, а те, в ком ещё теплилась искра разума, кто был способен усомниться в догмах. Ему нужно было найти в рядах Стражей тех, кто, как и он, видел несоответствия, чувствовал, что охота идёт не на ту дичь. Вербовать их следовало осторожно, исподволь, сея семена сомнения не в Альфиасе, а в непогрешимости самих Стражей.

Он потянулся к стопке досье, которые успел затребовать по дороге из Хогвартса. Первое, что он сделал, — изъял и уничтожил все оригиналы отчётов Квиррелла о всплесках некроэнергии. Копии, если они были, предстояло найти. Затем он перешёл к досье на ключевых членов «Альянса».

Амелия Боунс… несгибаемая и принципиальная. Её не купить и не запугать. И сейчас, по иронии судьбы, её честность и непримиримость были ему на руку — она была идеальным тараном, пробивающим стену консерватизма. Её радикальные требования о пересмотре Устава создавали тот самый уровень свободы, в котором нуждался Альфиас. Но её бескомпромиссность же делала её уязвимой. Политика — игра сделок. И Паркинсон видел опасность не в ней, а в тех, кто мог бы возглавить внутреннюю оппозицию внутри Визенгамота — в более гибких и опасных политиках, готовых на компромисс. Такой, который удовлетворил бы общественный запрос на реформы, но не дал той фундаментальной свободы, ради которой он теперь работал. Он должен был обеспечить Боунс чистый путь, убрав с доски тех, кто мог бы предложить «умеренное» решение и тем самым «размыть» суть реформ, сведя их к косметическим изменениям.

Его взгляд упал на запечатанный ящик в углу кабинета с его личными вещами из Хогвартса. Среди них — сломанная палочка, молчаливое свидетельство его прозрения. И это физическое напоминание о той ночи в Лесу ненадолго вытеснило из его сознания схемы политических интриг, подведя к другой, более личной и столь же важной линии его новой миссии.

Мысль о дочери вызвала в нём странную смесь холодной ярости и… нового, непонятного чувства. Пэнси. Она была там, в эпицентре бури. Она видела то же, что и он. Но её реакция была иной. Не фанатичное преклонение, а… принятие. Она не видела в Альфиасе бога. Она видела мальчика. И, судя по тому, как она смотрела на него в лесу, как отчаянно пыталась его спасти, её чувства были далеки от религиозного трепета.

Корвус откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его аналитический ум, даже перестроившись на новую веру, не мог игнорировать факты. Они были достаточно взрослыми. После пережитого вместе кошмара и откровений, вряд ли они стали бы держаться в стороне друг от друга. Он представил их вместе. Не в замке, не под его присмотром. Скажем, в Косом Переулке. За столиком в кафе-мороженом. Альфиас, с его вечными лимонными дольками, наверняка заказал бы что-то кислое, а Пэнси — что-то изысканное и не слишком сладкое. Они бы разговаривали. Не о магии, не о войне, а о чём-то своём. Её холодное лицо смягчилось бы, а в его сиреневых глазах, таких пугающих и древних, появилась бы простая, человеческая нежность.

Раньше эта мысль вызвала бы в нём лишь презрение и расчёт, как использовать эту слабость. Теперь же он видел в этом… гармонию. Его дочь, его плоть и кровь, была рядом с тем, кого он теперь почитал. Она была его связью с миром, его якорем человечности. Она защищала его не как Страж, а как… как кто? Подруга? Возлюбленная?

Он не собирался манипулировать этим. Манипулировать им. Это было бы кощунством. Его роль была иной — ролью скрытого защитника, архитектора безопасной реальности, в которой его божество могло взрослеть, набираться сил и… просто жить. Пусть едят своё мороженое. Пусть гуляют по Косому Переулку. Его задача — сделать так, чтобы никто и ничто не омрачило эти мгновения.

Он взялся за перо. Теперь он составлял список. Не список врагов, а список потенциальных «адептов». Люди, проявившие хоть тень сомнения в методах Ордена. Те, кто задавал неудобные вопросы о деле Винтерхальтена. Те, кого отталкивала слепая жестокость. Их было немного. Всего несколько имён. Но с них можно было начать.

Одним из первых в списке значился молодой Страж по имени Фергус Блэквуд. Недавно принятый в Орден, идеалист, но ещё не до конца промытый пропагандой. Он был тем, кого в своё время Корвус счёл бы слабым и ненадёжным. Теперь же он видел в нём потенциал.

Он написал короткое, анонимное письмо на специально обработанном пергаменте, который должен был исчезнуть через минуту после прочтения. Всего несколько строк. Рискованно. Но игра стоила свеч. Он должен был создать свою собственную, тайную сеть внутри сети. Орден внутри Ордена.

Проработав несколько часов, он отложил перо и вышел из-за стола. Ему нужно было вернуться в своё официальное поместье, поддержать видимость жизни. Но прежде он подошёл к маленькому, запечатанному ящику в углу кабинета. Он взял обломки собственной палочки. Древесина была мёртвой, сердцевина — выгоревшей. Он не чувствовал к ней ни сожаления, ни горечи. Это была цена. Жертва, принесённая на алтарь прозрения.

Он положил обломки обратно. Его взгляд упал на маленький, ничем не примечательный портрет на стене — старый, потемневший от времени пейзаж. Он провёл по нему пальцем, и картина на мгновение ожила, показав не горы и озёра, а образ спящего юноши с пепельными волосами в гриффиндорской спальне. Альфиас. Он спал мирно, его лицо было спокойным. На тумбочке рядом лежала серебряная змейка — амулет Пэнси.

Корвус Паркинсон смотрел на этот образ с чувством, которого не испытывал никогда — с благоговейным, почти отцовским спокойствием. Война не закончилась. Она только вступила в новую, гораздо более сложную фазу. Но теперь он знал, за что воюет. И на чьей стороне.

— Спи, юный господин, — благоговейно прошептал он, — пока твои враги бодрствуют и роют друг другу ямы. Твоя тень уже среди них. И она служит тебе.