The Blinding Lights (гет)

​𝙒𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙞𝙨 𝙙𝙚𝙨𝙞𝙧𝙚,

𝙩𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙞𝙨 𝙜𝙤𝙣𝙣𝙖 𝙗𝙚 𝙖 𝙛𝙡𝙖𝙢𝙚,

𝙒𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙞𝙨 𝙖 𝙛𝙡𝙖𝙢𝙚,

𝙨𝙤𝙢𝙚𝙤𝙣𝙚’𝙨 𝙗𝙤𝙪𝙣𝙙 𝙩𝙤 𝙜𝙚𝙩 𝙗𝙪𝙧𝙣𝙚𝙙.

𝘽𝙪𝙩 𝙟𝙪𝙨𝙩 𝙗𝙚𝙘𝙖𝙪𝙨𝙚 𝙞𝙩 𝙗𝙪𝙧𝙣𝙨 𝙙𝙤𝙚𝙨𝙣’𝙩 𝙢𝙚𝙖𝙣 𝙮𝙤𝙪’𝙧𝙚 𝙜𝙤𝙣𝙣𝙖 𝙙𝙞𝙚 —

𝙔𝙤𝙪’𝙫𝙚 𝙜𝙤𝙩𝙩𝙖 𝙜𝙚𝙩 𝙪𝙥 𝙖𝙣𝙙 𝙩𝙧𝙮, 𝙩𝙧𝙮, 𝙩𝙧𝙮.​

Pink " Try"

От лица Рэя

Розовое неоновое марево вывески "The Blinding Lights" тонуло в летящей белой крупе и ложилось на сугробы размытыми пятнами. Мы перебрались через занесённый настил платформы, проваливаясь в наст выше колена. Впереди сквозь мглу проступил тёмный сруб с низкой двускатной крышей.

Крыльцо замело почти до перил. Дверь не поддалась с первого толчка: снаружи её подпёр свежий пласт снега. Я перехватил брезентовую сумку с аварийным комплектом, вытащенную из кузова "Бронко", навалился на обледенелые доски здоровым плечом, и створка со стоном пошла, рассекая сугроб. Нас буквально вдавило внутрь вместе с клубом пара и свистом метели.

Я захлопнул дверь, вогнал тяжёлый засов в паз и привалился к косяку спиной.

Сумка выскользнула из онемевших пальцев и глухо стукнула о доски; внутри звякнул топор и завёрнутый в плед металл. Рядом Алекс, прижимая к груди "Маглайт", тяжело переводила дух.

И стало тихо. После ледяного воя и колючего свиста на перевале эта тишина давила на уши. Где-то в глубине дома потрескивала печь, неторопливо и громко тикали стенные часы, а за перегородкой ровно гудел генератор. Метель осталась снаружи и сквозь толстые брёвна доносилась только далёким гулом, словно звук моря за песчаной дюной.

Мы стояли у входа и молчали. Лица саднило от секущего снега, мокрые куртки от тепла темнели на глазах, на крашеные доски с полы куртки Алекс падали первые тяжёлые капли. Я смотрел на заиндевевшие пряди у неё на висках и сам не понимал, как мы добрались сюда. Просто шли шаг за шагом, цепляясь взглядом за шпалы, как за ориентир.

Она подняла глаза. Иней на ресницах уже таял, собираясь в прозрачные капли. Алекс медленно выдохнула и посмотрела прямо на меня — так смотрят, когда хотят убедиться, что человек рядом живой, реальный. Я коротко кивнул: мы здесь. Больше ничего и не требовалось.

В холле пахло жарко протопленным деревом, яблочным сидром, хвоей и керосином. Из-за широкой дубовой конторки поднялся Марк Новак — крепкий мужчина лет пятидесяти пяти с аккуратной седой бородой и тяжёлыми плечами. В руке он держал включённый железнодорожный фонарь-прожектор с массивной ручкой; круг жёлтого света скользнул по нашим мокрым курткам, выхватив из клубов пара бляху на моей куртке и ствол дробовика.

— Господи Иисусе, — Новак замер на полушаге, разглядывая нас так, будто мы вынырнули со дна ледяной реки. — Откуда вас принесло в такую круговерть? На переезде пути замело ещё до заката!

Шерифский патруль? Люди Бёрка?

— Да. Сержант Хоскинс, — хрипло ответил я. — А это лейтенант Флэнаган. Шли от Скалы Дьявола. Машину не удержало на льду, сидит в кювете на валунах.

— Скала Дьявола… — Новак покачал головой. — Там и летом на мокром базальте крутит, а сегодня водопад наледью перехлестнуло. Чудо, что живы. Железо Бёрк спишет. Сами-то целы?

— Целы, — негромко отозвалась Алекс, стягивая промокшие перчатки.

— Свет у вас тут через раз? — спросил я, глядя на плотный пыльный луч фонаря, бивший в полумрак холла.

— Генератор гоню только на вывеску и кухню, солярка нынче дорогая, — Новак пожал плечами. — Вывеску зажёг на случай, если кто-то собьётся с пути. Вот, не зря, оказывается.

Я снял с плеча "Ремингтон", передёрнул цевьё над ладонью и поймал выброшенные патроны. Один из ствола, три из подствольного магазина. Убрал в карман и поставил пустое ружьё в деревянную стойку у двери. Послышались быстрые шаги. Из кухни торопливо вышла Марта Новак В пушистой шали поверх платья, с чистым кухонным полотенцем и дымящейся кружкой взвара.

— Марк, подкинь дров в топку! — бросила она мужу и тут же шагнула ко мне, прижимая полотенце к моему виску. — Ох, сынок… Голова не кружится? Не тошнит?

— Всё в порядке, миссис Новак. О стойку двери задело, просто ссадина.

Она всмотрелась в один мой глаз, потом во второй, проверяя зрачки, и только после этого успокоилась. Повернулась к Алекс, и морщинки у её глаз потеплели:

— А ты, милая, совсем заледенела. Одни глаза остались. Марк, проводи их по комнатам!

— Мистер Новак, телефон на станции живой? — спросил я, заметив настенный деревянный ящик под рогами.

— Провод по насыпи в коробе, зуммер есть, — отозвался Марк. — Звоните, пока ветками не оборвало.

Я сделал шаг к аппарату, но остановился и оглянулся на Алекс:

— Лейтенант, доложишь шерифу первой?

Она покачала головой:

— Сначала домой, Рэй. Линия может упасть в любую минуту. Звони.

Я на секунду замер, не решаясь снять трубку с вилки. В горах буран срезал столбы вдоль шоссе за пару минут. Если сосну вывернуло с корнем где-то на спуске к Кэтскиллу, связь с городком легла первой — и тогда ни до родителей, ни до дежурки шерифа уже не пробиться.

​Я стиснул зубы и дёрнул рычаг на себя, вжимая холодную бакелитовую трубку в ухо. ​В мембране сухо щелкнуло, зашуршало... и пробился ровный, спасительный непрерывный гудок. Связь. Живая. Пока живая.

​Не теряя ни секунды, я быстро накрутил диск домашнего номера. Длинный звук зуммера сначала словно застрял в ухе, а затем оборвался на середине второго гудка, и в трубке послышался судорожный щелчок снятого рычага.

​— Рэй? — голос матери был сорванным, сбившимся от быстрого шага и паники, копившейся весь вечер. — Рэй, это ты?!

— Я, мам, — голос мой стал тише, мягче, тем домашним тоном, каким я говорил только с ней на кухне. — Всё хорошо. Машина встала на перевале, дорогу перемело. Пешком дошли до мотеля Новаков, у переезда. Мы в тепле, печка топится. Со мной напарница, лейтенант Флэнаган. Марта нас сейчас накормит. Бёрк в курсе, как только пурга стихнет — пришлют тягач.

— Слава Богу… — она прерывисто, шумно выдохнула. — А я тут весь вечер места не нахожу… Папа ходит из угла в угол, делает вид, что чинит радио. Марте передай поклон. Поешьте горячего. Береги себя.

— Обязательно, мам. Передай папе, что мы в порядке.

Я нажал на рычаг, сбросил линию и тут же накрутил прямой номер дежурки. В не успел зародиться даже первый гудок — аппарат в участке сорвали с рычага так резко, словно шериф держал ладонь прямо на трубке, не отходя ни на шаг.

— Бёрк у аппарата!

— Шериф, это Хоскинс. Борт два.

— Рэй! Где вы к чёрту?! "Бронко" молчит больше часа!

— Снесло на сорок третьей у Скалы Дьявола, — доложил я строго по форме. — Удар о валун, рулевая тяга лопнула, радиатор потёк. Своим ходом дошли до "The Blinding Lights", мы у Новаков.

— Как Флэнаган?! — рявкнул Бёрк в мембрану, перебивая меня, и в его голосе сквозило неприкрытое волнение. — Ты сам как?!

— Я здесь, шериф, всё нормально, — спокойно, чуть повысив голос, сказала Алекс прямо в трубку из-за моего плеча.

На том конце Бёрк шумно выругался, и этот выдох был чистым облегчением:

— Живы… Ну, ребята... Чёрт с ней, с консервной банкой, спишем! Значит так: перевал запечатан, грейдеры сорок вторую до утра не расчистят. До завтрашнего полудня сидите у Марка и носа не высовывайте. Если к обеду буран стихнет — пошлю тягач с цепями. Если связь оборвёт — сидеть на месте и ждать технику. Понял?

— Понял, шериф. Ждём погоды.

— Грейтесь, отдыхайте. Конец связи.

Я собирался опустить трубку на рычаг, но Алекс сделала шаг вперёд и тихо перехватила её из моих пальцев:

— Дай мне.

Я чуть посторонился. Она набрала длинный номер, не глядя на диск. Я замер рядом, слушая щелчки дальних реле, и только в эту секунду сообразил: я совсем забыл, что у неё тоже есть родные. Семья в городе, мать, которая наверняка видит вечерний выпуск новостей про арктический фронт над горами Кэтскиллса. Если бы мать набрала её съёмный дом у реки и наткнулась на длинные пустые гудки — она бы сошла с ума от тревоги.

— Мама? Это я — её голос изменился, потеряв привычную собранность, — Нет, всё хорошо, не волнуйся. Мы на выезде в округе, пережидаем непогоду на станции. Не слушай телевизор, обычный снегопад, просто перекрыли перевалы. Да, под крышей, печка топится. Не переживайте. Завтра позвоню, как только выберемся. Люблю вас.

Она положила трубку, повернулась ко мне и чуть повела плечом, словно оправдываясь за эту домашнюю интонацию. Я сдержал улыбку. В холле стало совсем спокойно. Марк снял со щитка две деревянные бирки:

— Шестой и седьмой, по коридору. Смежные номера, для семей. Раньше путейцы с жёнами останавливались. Под полом разводка от котла, батареи горячие. Устраивайтесь, Марта сейчас принесёт поесть.

Мы вышли в тёмный коридор, пахнущий нагретой смолой. Доски мягко поскрипывали. Остановились возле своих дверей: шестой номер и сразу за ним, через стену, — седьмой. Я отдал Алекс её ключ:

— Ложись отдыхать, ты вымоталась.

Она сжала гладкое дерево бирки, посмотрела на меня и тихо ответила:

— Ты тоже, Рэй.

Двери закрылись. В комнате я бросил сумку на пол, привалился спиной к двери и только теперь позволил себе сквозь зубы втянуть воздух. Левое плечо ныло тяжёлой, тупой болью. Я расстегнул куртку, высвободил здоровую руку, а левый рукав стягивал миллиметр за миллиметром. Мышцы под ключицей спазмировало, словно свело железной скобой.

Когда я работал на лесопилке, сорвавшееся бревно выбило мне сустав из сумки. Та боль была тошнотворной, острой, выворачивающей наизнанку. Сейчас я спокойно пошевелил пальцами: кость на месте, связки держат. Обычный сильный мышечный ушиб. К утру почернеет, но сустав цел.

В глубине стены была сосновая дверь — та самая, смежная. С моей стороны латунная щеколда была отодвинута. Я заметил это не сразу, но задвигать её не стал. В коридоре послышались шаги Марты, короткий стук в шестой номер, приглушённые женские голоса за тонкой перегородкой. Потом Марта вернулась по коридору обратно на кухню.

Я сел на край кровати, стянул сапоги и поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку за стеной. Скрипнула половица под её шагом. Глухо загудела труба в полу — Алекс открыла воду в душевой.

Через пару минут в мою дверь постучал Марк. Принёс поднос: миску с тушёным мясом и картошкой, хлеб, кружку с сидром и круглую жестяную баночку.

— Вот, держи «Бен-Гей». К утру отпустит. И ешь, парень, ты за двоих отработал.

Марк постоял у двери, и неторопливо, как все люди в этих краях, завёл разговор о новостях округи: о том, что у кого-то лесопилка встала из-за обледенения, что на Нижнем переезде сошёл сугроб, а на прошлой неделе у мясника угнали фургон. И уже в дверях, взявшись за ручку, Новак обронил мимоходом:

​— Да ещё в ноябре на старой ветке неладно было. Обходчик клялся, будто видел дымок из трубы у заброшенной будки на сороковой миле. Кому там сидеть по осени, кроме бродяг?

​Он закрыл за собой дверь. Голова гудела так, что любые мысли о службе буксовали на месте: зацепиться за этот дымок не хватало сил. Я доел рагу, втёр пахучую ментоловую мазь в ноющее плечо, смыл руки у крана и снова сел на край постели. За стеной было тихо. Я сидел в полумраке, слушая, как ветер с размаху бьёт в брёвна снаружи, и эта дверь между нами...

От лица Алекс

В шестом номере было жарко. Вдоль плинтуса тянулась толстая чугунная труба, отдававшая в комнату сухой сосновый жар. Я выложила на комод кобуру с револьвером, жетон и непромокаемую папку с записями егеря.

Подошла к окну. Стекло снаружи было залеплено настом толщиной в ладонь. Ни путей, ни ущелья, ни брошенного «Бронко». Только ровный, глухой гул метели, бьющей в брёвна.

В Нью-Йорке шквалы тоже налетали каждую зиму, да и весной городу тоже нередко доставалось. Атлантика швыряла на тротуары мокрый снег, кэбы вставали в заторы, авеню превращались в кашу. Но там стихия никогда не ощущалась хозяином. Всегда оставался подземный гул поездов под ногами, неоновые вывески, телефонные будки и знание, что можно пройти два квартала и зайти в тёплый дайнер.

Здесь горы не торговались. Час назад мы могли остаться в искорёженном металле над пропастью. Я прижала ладонь к груди. Странно. Я ждала, что меня накроет запоздалая дрожь — та самая реакция, когда тело задним числом осознаёт опасность. Руки должны были трястись, а внутри всё переворачиваться.

Но нет, ничего такого не произошло.

Страха не было, и я чётко понимала почему. За рулём сидел Рэй. Когда машину сорвало на льду, он не закричал и не зажал тормоз в истерике. Он действовал молча, точно, выжав из руля и двигателя всё, что было возможно. А потом вёл меня сквозь снежный хаос, и мне ни на секунду не пришло в голову, что мы можем остаться на тех камнях. Рядом с ним само пространство вокруг казалось надёжным, лишённым паники.

В дверь мягко постучали. Марта Новак занесла поднос с горячим рагу и объёмистый свёрток:

— Поешь, дочка. И скидывай мокрую одежду, развесь прямо над трубой, к утру высохнет. А сама завернись вот в это.

Она развернула на постели пушистый махровый халат цвета топлёного молока и толстые овечьи носки.

— Спасибо, Марта. Огромное спасибо.

— Не за что, милая. Вода в душе горячая, если нужно.

Когда дверь закрылась, я сбросила промёрзшие вещи. В крошечной ванной комнате пахло нагретым кафелем и чистым мылом. Я закрыла дверь, включила воду и шагнула за плотную шторку под обжигающие тугие струи. Стояла неподвижно, запрокинув голову, чувствуя, как кипяток вымывает из мышц ледяной дорожный холод, копоть и то глухое нью-йоркское напряжение, которое я таскала в себе месяцами.

Растёрлась жёстким полотенцем, натянула мягкие шерстяные носки и запахнула просторный халат, туго перевязав пояс на талии. Мокрые тёмные волосы рассыпались по плечам.

Я съела горячее рагу за столиком. Тепло окончательно разлилось по телу, согревая изнутри. Когда тарелка опустела, в номере повисла густая, тягучая тишина.

Маленький отель жил своей приглушённой жизнью. За окном неистовствовала буря, а сквозь общую стену с соседним номером доносились едва уловимые вибрации. Вот скрипнула половица под тяжёлым шагом. Вот глухо звякнула о тарелку ложка. Потом донёсся тихий металлический щелчок — Рэй закрыл кран у себя. Он не спал. Он был там, в нескольких футах от меня.

Я подошла к сосновой двери в смежной стене. С моей стороны блестела старая латунная щеколда. Она была задвинута. За досками стояла тишина, но я чувствовала его присутствие почти физически — той скрытой внутренней интуицией, которую бесполезно отрицать. Я посмотрела на кровать с лоскутным пледом. Я могла лечь. Могла укрыться тяжёлым одеялом, закрыть глаза и провалиться наконец в спасительный, глухой сон. У меня было полное право отгородиться: приказ шерифа был ясен, субординация соблюдена, а усталость свинцом наливала веки.

Но две недели назад в салоне «Бронко» я сама попросила времени. Я привыкла держать периметр. Потому что так лучше, потому что мужчины не выдерживали тяжести моего характера. Мне казалось, что если дать себе время всё взвесить, расставить по полочкам и просчитать последствия, я смогу защитить от новой ошибки, защитить не себя, Рэя.

А сегодня на обледенелом склоне, когда машину несло к обрыву над водопадом, у меня была ровно одна секунда, чтобы подумать о смерти. И ни единой — о том, чтобы пожалеть, что я сижу рядом с ним.

Пока мы шли по занесённым шпалам сквозь белую тьму, пока его рука сжимала моё запястье, мне ни разу не пришло в голову отстраниться, оглянуться назад или уйти.

Жизнь могла оборваться на том базальтовом выступе час назад. Она была слишком хрупкой, непредсказуемой и короткой, чтобы разменивать её на отсрочки

Я уже знала ответ. Знала его ещё там, у заглохшего капота на морозе. Пальцы легли на холодную латунь.

Щеколда отошла с сухим, отчётливым щелчком, прозвучавшим в тишине комнаты как выстрел. Я помедлила секунду, перевела дыхание, подняла руку и негромко постучала по сосновой филёнке:

— Рэй?

За дверью на миг всё замерло. Затем послышались быстрые, тяжёлые шаги, и дверь распахнулась внутрь.

Рэй стоял на пороге — в расстёгнутой на груди тёмной фланелевой рубашке, с закатанными до локтей рукавами. От него пахло мылом, чистой горячей кожей и ментоловым холодком мази. Волосы у него тоже были влажными, темнеющими у висков.

Он замер, глядя на меня.

Его взгляд скользнул по просторному светлому халату, затем поднялся к мокрым прядям, прилипшим к моим ключицам, и остановился на лице. В полумраке его зрачки расширились, потемнели с такой сокрушительной, голодной силой, что воздух перехватило у меня в горле. Словно вся эта сдержанность последних недель выгорела дотла, оставив только глухое, обнажённое ожидание.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как колотится пульс в висках. Рэй медленно выдохнул. Его пальцы сжались на деревянном косяке, и он отступил на полшага вглубь комнаты, не сводя с меня глаз и освобождая проход:

— Заходи, Алекс.