Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Стандартная зелёная карточка о назначении отработки пришла от Снейпа в понедельник. Такие карточки в Хогвартсе выписывают сотнями, с проставленной датой, временем и подписью преподавателя, и мне её вручил за завтраком староста Когтеврана с совершенно равнодушным лицом, потому что отработка у Снейпа после экзаменов — это неинтересно.

В графе «причина» было написано: «небрежное обращение с лабораторным инвентарём».

Я с весны не прикасалась к лабораторному инвентарю.

* * *

В лаборатории было прохладно, как всегда, и пахло, как всегда. Снейп сидел за своим столом и проверял свитки: старшекурсники сдавали экзамены весь июнь.

Я положила палочку на угол столешницы.

— Можете убрать, — сказал он, не поднимая головы. — Мы не будем играть в отработку.

Я убрала палочку в рукав и села на ту же скамью, на которой сидела в октябре, когда он объяснял мне разницу между весом и объёмом сушёных ингредиентов.

Он отложил перо.

— Что вам известно о событиях вторника, мисс Грейнджер?

— Многое, — сказала я. — Что вы хотите узнать?

Снейп несколько секунд молчал. Потом встал, прошёл к двери, провёл по ней палочкой — я почувствовала, как в внутри двери сомкнулось что-то плотное, — и вернулся, но садиться не стал.

— Хорошая формулировка, — сказал он. — Я ждал от вас «ничего».

— «Ничего» вас бы не устроило, и мы бы потратили час.

— Тогда начнём с вестибюля. Во вторник вы остановили меня у лестницы и сказали, что Поттер и Уизли пошли к люку и могут быть внизу. Вы сказали это уверенно. Откуда вы знали?

— Они собирались туда пойти, как только поняли, что замок заблокировался, — сказала я. — Гарри был уверен, что Камень попытаются украсть именно в этот момент, тем более, что директора не было.

— И кто, по его мнению, собирался его украсть?

— Вы, профессор.

Снейп не изменился в лице.

— Разумеется, — сказал он.

— Поэтому к вам они и не пошли, — сказала я. — Мы договорились, что я пойду за помощью, а они спустятся.

— И помощь…

— Помощь была заперта в Большом зале.

— Я заметил, — сказал Снейп.

Он прошёл до стеллажа и обратно.

— Я не стану спрашивать, где вы были эти два часа, — сказал он. — Вы не ответите, а я не люблю тратить вопросы впустую. Но я хочу, чтобы вы знали: я заметил, что вы вышли к лестнице не из зала.

— Знаю, — сказала я.

Это было единственное, что я могла сказать, и он это понял.

* * *

— Тогда я расскажу первым, — сказал Снейп. — Во вторник перед ужином я поднялся на третий этаж проверить коридор. Дверь была заперта, мои заклинания на месте, внутри тихо. Я пошёл обратно на ужин.

— И не дошли.

— Лестница между третьим и вторым этажом остановилась на середине пролёта, — сказал он ровно, — а потом развернулась к галерее, которой в этом месте не бывает. Два часа я пытался вернуться на третий этаж. Каждый переход приводил меня не туда, куда должен был. Когда замок отпустил, я стоял на первом этаже, в двадцати шагах от вестибюля. Там вы меня и окликнули.

Я молчала.

— Мы поднялись наверх, — продолжил он. — Дверь в коридор не открылась. На мои заклинания она не отозвалась. Дерево оставалось деревом, замок — замком, а чары, которые я ставил сам, будто перестали узнавать собственного создателя. Это не взлом, мисс Грейнджер. Взлом выглядит иначе. Словно на какое-то время изменились правила, которым подчинялась дверь.

— А дальше?

Он прошёл до стеллажа и обратно.

— В конце концов я вошел, — сказал он. — Там сначала собака, которая спала. Потом помещение, в котором росли дьявольские силки, — очень большое, и там было пусто, потому что силки отошли к стенам и не трогали меня вовсе. Потом зал с ключами. Ключи лежали на полу.

— Сколько?

— Все, — сказал Снейп. — Триста с чем-то.

Он остановился.

— Дальше была шахматная комната. Там разбита ладья и две пешки, фигуры стоят в положении, в котором партия закончена. Потом комната с троллем. Он был жив и лежал без сознания рядом со своей дубиной. Потом моя комната с флаконами.

— И что там?

— Правильный флакон осушен, — сказал он. — Я составлял эту загадку в сентябре и был уверен, что её решит любой внимательный человек, умеющий читать. Я ошибался только в одном: я думал, что до неё дойдёт взрослый.

— А дальше? — спросила я.

— А дальше, мисс Грейнджер, — сказал Снейп, — был зал, и в этом зале лежали двое мальчиков, тело профессора Квиррелла и ничего больше.

Я молчала.

— В этом зале, — продолжил он, — с января стоял предмет, который я видел своими глазами и который невозможно спутать ни с чем. Высокое зеркало в раме. Я не знаю его назначения, потому что мне его не сообщили, и не считаю, что имел право спрашивать. Я знаю его размер. Его невозможно вынести в кармане и невозможно вынести вдвоём.

— И его не было.

— Его не было, — сказал Снейп. — Пол под ним чистый. Ни царапины, ни следа, ни пыли по контуру. Предмет, который стоял на каменных плитах оставляет контур, мисс Грейнджер. Контура не было тоже.

Он посмотрел на меня.

— Через четыре минуты пришёл директор.

— Откуда?

Снейп чуть приподнял бровь, отметив вопрос.

— Не оттуда, откуда пришёл я, — сказал он. — И не по той дороге, которой шёл я. Он появился в зале, когда я стоял у тела, и у меня не было впечатления, что он преодолел семь препятствий.

— Как он выглядел?

— Он осмотрел мальчиков в таком порядке: Поттер, Уизли, Поттер. У Поттера он что-то взял из кармана мантии, и я не видел, что именно, потому что не смотрел.

— Он удивился?

Вот это был главный вопрос, и Снейп это понял.

— Телу — нет, — сказал он медленно. — Он посмотрел на профессора Квиррелла так, как смотрят на результат, который предполагали. Я наблюдал Альбуса Дамблдора двадцать лет и это выражение знаю.

— А отсутствию предмета?

Снейп молчал дольше, чем молчал за весь разговор.

— Он стоял и смотрел на пустое место, — сказал он наконец, — тридцать или сорок секунд. Молча. А потом сказал мне, что защитные контуры замка отреагировали на присутствие предмета, который не следовало вносить, и что этот предмет уничтожен.

— Он сказал это вам в том зале?

— Он сказал это мне в том пустом зале, — сказал Снейп. — В тот же вечер он сказал это же в учительской, тем же составом слов. И я не стал ни возражать, ни уточнять, ни в зале, ни в учительской.

— Почему?

— Потому что он врал не мне, — сказал Снейп. — Он врал себе, вслух, в присутствии свидетеля, чтобы свидетель это подтвердил. Я подтвердил. — Он помолчал. — Это первый раз за двадцать лет, мисс Грейнджер, когда я видел, как Альбус Дамблдор придумывает объяснение на ходу. Теперь ваша очередь.

* * *

Я уже знала, с чего начну. Про раму, Козырь и Коридор Зеркал — ни слова. Я скажу только то, что чувствовала сама. Этого хватит, чтобы он построил остальное.

Оставалось то, что я чувствовала. Этого было много, и это было моё.

— Во вторник, в девятнадцать минут восьмого, — сказала я, — под замком что-то включилось.

Снейп сел.

— Поясните «под замком».

— Ниже подземелий, — сказала я. — Ниже уровня, на который ведут лестницы. Там, под фундаментом, лежит структура. Она была там всегда, все девять месяцев, и всё это время находилась в состоянии, которое я назвала бы... — я поискала слово, которое не выдало бы, какие слова у меня есть, — повреждённым. Как механизм, у которого часть передач не сцеплена.

— Вы её чувствовали с сентября.

— С первой недели.

— И не сказали.

— Профессор, — сказала я, — я первокурсница, у которой с Хэллоуина почти не работает магия. Что именно я должна была сказать и кому?

Снейп не ответил.

— Во вторник вечером она активировалась, — сказала я. — Целиком, сразу, за секунду или две. И после этого замок перестал переносить что бы то ни было: ни людей, ни предметы, ни письма, ни лестницы, ни двери, ни домовиков. Я думаю, что это была не атака на замок. Я думаю, что это была защита замка, работающая на полную мощность впервые за очень долгое время, и что она не умеет работать избирательно, потому что часть её передач не сцеплена до сих пор.

— Против чего она сработала?

— Против присутствия, — сказала я. — Чего-то чуждого. Открытого.

— «Открытого».

— Да, — сказала я. — Это важное слово, профессор, и другого я вам дать не могу. Пока это было закрыто, замок девять месяцев ничего не замечал. Во вторник вечером это открыли, и замок встал.

— А потом?

— А потом оно перестало быть открытым, — сказала я, — и примерно через минуту защита спала.

Я остановилась ровно здесь.

— Квиррелл, — сказал он.

Я не ответила.

— Он что-то нёс с собой, — медленно проговорил Снейп. — Нечто, что он держал открытым и чего не держал открытым весь предыдущий год. Он открыл это в зале, замок встал. Он умер — и оно закрылось.

Он посмотрел на меня.

— Поэтому директор говорит про внесённый предмет. Он не врёт, он просто не знает, какой именно.

Я по-прежнему молчала, потому что всё, что он сейчас сказал, было построено из правды, и неверным в этом был ровно один стык, и собрал его он сам.

— Это многое объясняет, — сказал Снейп.

— Да, — сказала я. — Это объясняет почти всё.

— А зеркало? — спросил он.

— Я не знаю, что было в том зале, профессор. Меня там не было.

Снейп очень долго смотрел на меня.

Ему было известно, что прочитать меня он не может. Он выяснил это в сентябре, перепроверил в октябре и больше не пробовал ни разу — не из уважения, а из экономии. Он не стал пробовать и теперь.

— Хорошо, — сказал он.

— Профессор.

— Да?

— Собака была первой, — сказала я.

Снейп моргнул.

— Простите?

— Семь препятствий, — сказала я. — Первым стоит то, что останавливает только человека, не знающего, что внизу собака, и не умеющего играть. Перед последним залом — ваша загадка, которая останавливает того, кто не умеет читать внимательно. То есть снизу вверх это выстроено от простого к сложному для человека, который идёт сверху вниз. Вы составляли свою часть в сентябре. Вы знали, что в коридоре стоит первой?

— Нет, — сказал Снейп.

— А кто знал порядок целиком?

Он не ответил.

— И ещё, — сказала я. — Хагрид во вторник вечером находился за главными дверями. Он дошёл до них в ту минуту, когда они закрывались, потом обошёл замок по всем входам, которые знает, потом сбегал в Хогсмид и сунул руку в камин «Трёх метёл». Человек, который поставил на первое препятствие своё животное и знает, как это животное усыпить, провёл весь вечер снаружи.

— Вы предлагаете мне вывод? — спросил Снейп.

— Я предлагаю вам совпадение, — сказала я. — Выводов я не делаю.

Он усмехнулся — коротко, одной стороной лица. Мне это не понравилось.

— Мисс Грейнджер, — сказал он, — вы уже произносили эту фразу.

— Произносила.

— В мае, в кабинете заместителя директора. Минерва цитировала её при мне дважды. С некоторым, я бы сказал, удовольствием.

— Она хороший протоколист.

— Она прекрасный протоколист, — сказал Снейп. — Она тридцать девять лет записывает то, что ей говорят, и ровно поэтому в этом замке ещё остались границы, которых не переступают.

Он поднялся.

— Я подумаю над вашим совпадением, — сказал он. — Не ждите, что я сообщу вам результат.

— Не буду.

— Так же, я полагаю, после этого происшествия директор непременно добьётся для Хогвартса маховика времени, — заметил Снейп.

— Думаете, Министерство согласится?

— После того как школа на два часа оказалась отрезана от внешнего мира, а двое учеников едва не погибли? — Он слегка приподнял бровь. — Полагаю, у директора найдутся достаточно убедительные доводы.

Я задумалась.

— И последнее. — Он остановился у двери и снял то, что на неё наложил. — В сентябре я возвращаюсь к вашим дополнительным занятиям. Ваш микроконтроль за май не улучшился ни на сколько, а я не располагаю бесконечным временем.

— Да, профессор.

У двери я обернулась.

— Спасибо, что сказали про зеркало, — сказала я. — И про маховик.

Снейп посмотрел на меня.

— Я не говорил вам про маховик, мисс Грейнджер, — ответил он. — Я просто описывал осмотр помещения.

* * *

Трик пришёл в ту же ночь.

Он возник у кровати без всякого хлопка, как делал всегда с октября, и остался стоять, вместо того чтобы кланяться, и это было первым, на что я обратила внимание.

— Госпожа Гермиона, — сказал он. — Корк просит.

— Сейчас?

— Корк просит сейчас.

Я накинула мантию поверх ночной рубашки и взяла его за руку.

Переход не сработал.

Я почувствовала, как он начался — то самое сжатие, похожее на козырное, — и как оборвался, не дойдя до конца, и мы остались стоять там, где стояли, в полушаге от моей кровати.

Трик сжался и задрожал.

— Простите, госпожа. Трик... Трик пока не очень хорошо.

— С вторника?

— С вторника, — прошептал он.

— Пойдём пешком, — сказала я.

* * *

До кухонь пешком от башни Когтеврана двадцать две минуты, и мы шли их молча, потому что разговаривать в коридорах ночью я не собиралась, а Трик, который шёл рядом, а не вёл меня, был занят тем, что держался за мой рукав.

На кухне было светло и тепло и пахло хлебом. И там было тихо.

За девять месяцев я была здесь восемь раз, и каждый раз это помещение гудело: сотня существ, которые работают, переговариваются, носят, моют и исчезают с тихими хлопками. Сейчас в огромном зале работали человек двадцать, и все двадцать ходили. Ногами. Один несчастный тащил по полу корзину, которую обычно просто переносят.

Корк ждал у очага.

Он не стал кланяться тоже. Он смотрел на меня снизу вверх своими золотыми глазами, и в них не было ни восторга, ни ужаса, ни того фанатичного света, с которым он разговаривал со мной в сентябре.

В них стояло то выражение, какое бывает у очень старого служащего, который наконец получил ответ на запрос, отправленный тридцать лет назад, и ответ ему не понравился.

— Госпожа, — сказал он. — Во вторник вечером Источник проснулся.

— Да.

— Полностью.

— На два часа, — сказала я. — А потом снова уснул.

Корк закрыл глаза.

— Я говорил вам в сентябре, — сказал он. — В первую неделю, здесь, на этом месте. Я говорил, что Источник под фундаментом повреждён и работает не в полную силу, и что это медленно разрушает замок. И я говорил, что вы можете его исцелить.

— Говорил.

— Я ошибался, госпожа, — сказал Корк. — Он не повреждён. Он связан.

Я молчала.

— Повреждённое не просыпается целиком за одну секунду, — сказал старый эльф. — Повреждённое не просыпается никогда. Во вторник в девятнадцать минут восьмого он взял всю власть над перемещением в этих стенах и держал её два часа, и он не ошибся ни разу: он не выпустил ни одного письма, ни одного человека, ни одного из нас. Так работает тот, кому отвели одну задачу из тысячи и запретили остальные.

— Кто запретил?

— Этого я не знаю, госпожа, — сказал Корк. — И не узнаю. Это было до нас.

Он помолчал.

— Мы не могли ходить, — сказал он. — Все сто четыре. Два часа. Трое наших были в это время в кладовых за третьим уровнем, и дверь их не узнала, и они просидели там до конца. Мы живём здесь, госпожа. Мы живём тем, что он нам отдаёт. И во вторник он впервые за много веков заговорил с нами в полный голос — и первое, что он сказал, было «стоять».

Я смотрела на старого эльфа и считала.

Я считала не то, что он говорил. Я считала то, что из этого следовало, и следовало из этого довольно много, и большая часть мне очень не нравилась.

— Корк, — сказала я. — Вам стало хуже или лучше?

Он поднял голову.

— Хуже, — сказал он. — На девять дней или на две недели. Мы восстановимся.

— А во время?

Корк посмотрел на меня очень внимательно.

— Во время, — сказал он, — нам было хорошо, госпожа. Два часа мы были полны. Так полны, как никто из живущих не помнит. И ни один из нас не мог сделать ни одного шага.

* * *

Обратно я шла одна, потому что Трика я отправила отдыхать, и он впервые за девять месяцев не стал спорить.

Двадцать две минуты по ночным коридорам — это достаточно, чтобы додумать одну мысль до конца, и я её додумала, и мысль была следующая.

Под Хогвартсом лежит структура Порядка, которой кто-то очень давно оставил одну функцию и отнял все прочие. Её не чинили — её связали. Она способна в одну секунду взять под себя всё перемещение в границах замка и удерживать его два часа, не ошибившись ни единожды, после чего лечь обратно.

Во вторник её разбудило то, что Квиррелл принёс вниз. Я находилась всего в двух шагах от него, держала в руке предмет, ставший причиной произошедшего, и собственноручно закрыла его, после чего структура вернулась в прежнее состояние. Следовательно, я не просто присутствовала при событии, а, по всей видимости, управляла им — один раз, в одном направлении и совершенно случайно.

Теперь у меня в кармане лежала вещь, с помощью которой я при желании могла в любой момент снова остановить Хогвартс. На седьмом этаже я задержалась у окна, некоторое время постояла, а затем сознательно отказалась размышлять о том, при каких ещё обстоятельствах мне может понадобиться подобная возможность. Вернувшись в комнату, я легла в постель и уже перед сном вспомнила, что так и не открыла коробочку.

* * *

Рона выпустили в среду, с рукой в перевязи и с предписанием не поднимать ничего тяжелее сумки.

Я узнала об этом от Падмы за завтраком, а увидела его только после обеда, во внутреннем дворе, где он сидел на каменном парапете и одной правой рукой пытался разложить на коленях шахматную доску.

Доска была дорожная, складная, и складываться она не желала.

— Помочь?

— Нет, — сказал Рон. — Сядь.

Я села на парапет рядом и смотрела, как он четыре раза роняет половину фигур.

— Гарри?

— Утром выпустили, — сказал Рон. — Он пошёл к Хагриду.

— Один?

— С Невиллом. — Он выловил из травы белую пешку.

Рон наконец утвердил доску на парапете и начал расставлять фигуры, медленно, одной рукой, и я видела, что он делает это не потому, что хочет играть, а потому, что ему нужно что-то делать руками, пока он решает, говорить ему или нет.

Я подождала.

— Гарри в понедельник сказал мне спасибо, — произнёс Рон.

— За что?

— За шахматы. — Он поставил коня. — Говорит, без меня мы бы там остались. Я ему ответил, что просто знал, куда поставить фигуры. А он посмотрел так, будто я его жизнь спас.

— Ты довёл партию до конца с вывихнутым плечом. Это кое-чего стоит.

— Знаю. — Рон поставил второго коня. — Только дело не в шахматах.

Он помолчал.

— А в четверг он сказал спасибо тебе.

— Да.

— За то, что ты пошла за взрослыми.

— Да, — сказала я.

Рон перестал расставлять фигуры.

— Это я придумал, — сказал он.

— Я знаю.

— Нет, ты не поняла. — Он повернулся ко мне, и в его лице не было ничего от того рыжего мальчика, который шмыгает носом за гриффиндорским столом. — Я придумал не только мантию. Я придумал, что Гарри надо сказать. Я ему сказал: Гермиона пойдёт наверх и приведёт кого-нибудь, а ты отдай ей мантию, чтобы её Филч не остановил. Я это произнёс. Он это запомнил. И теперь он так и помнит, и будет так помнить всегда, и говорит тебе спасибо за то, чего не было, потому что я ему это в голову вложил и он мне поверил.

Он снова взялся за фигуры.

— Он мне всегда верит, — сказал он. — Это самое неприятное.

Я смотрела на доску.

— Ты бы сделал это снова?

— Да, — сказал Рон сразу.

— Почему?

— Потому что иначе ты бы осталась наверху, — сказал он. — А если бы ты осталась наверху, он бы сейчас был мёртвый, или я, или оба. — Он поставил ладью на место. — Я это посчитал тогда и посчитал потом. Выходит то же самое.

— Значит, ты всё сделал правильно.

— Я знаю, что правильно, — сказал Рон. — Я не про это.

Он поставил последнюю фигуру и посмотрел на собранную доску.

— Я ему соврал, Грейнджер. Не промолчал. Соврал, вслух, своими словами, и он повторяет это другим. Он Макгонагалл это рассказал. Он близнецам рассказал. — Рон потёр глаз тыльной стороной кисти. — И я теперь буду это слушать семь лет.

— Будешь, — сказала я.

— А ты не могла бы сказать что-нибудь другое?

— Нет, — сказала я. — Я могла бы, но тебе от этого стало бы легче, а легче тебе становиться не должно.

Рон молчал.

— Это твоя цена, Уизли, — сказала я. — Ты её заплатил не вчера и не в зале. Ты её платишь каждый раз, когда он тебе верит. Это будет продолжаться, и это не пройдёт, и единственное, что я могу тебе сказать, — что в тот вечер ты посчитал верно.

— Это утешение?

— Нет, — сказала я. — Но это всё, что есть.

Он походил конём по пустой доске, туда и обратно, просто чтобы двигать.

— Спрашивай, — сказала я наконец.

— О чём?

— О том, о чём ты не спрашиваешь уже восемь дней.

Рон поставил коня на место и очень аккуратно убрал от него руку.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я не хочу знать, — сказал Рон. — Я и так вру. Если ты мне расскажешь, что было в той комнате, я буду врать ещё и про это, и мне придётся следить за двумя вещами вместо одной. — Он посмотрел на меня. — Я видел, как ты шла за нами под мантией. Я знаю, что ты там была. Этого хватает, и это я удержу. Больше не надо.

Это был самый разумный ответ, какой я слышала за эту неделю, и дал его двенадцатилетний мальчик с рукой в перевязи.

— Хорошо, — сказала я.

— Но ты мне что-то хочешь сказать, — сказал Рон. — Ты уже два раза собралась.

Я посмотрела на внутренний двор. Он был пустой: середина июня, после обеда, все либо в библиотеке, либо на озере.

— У меня есть Козырь Логруса, — сказала я.

Рон не шевельнулся.

— Он был у Квиррелла, — сказала я. — С вечера вторника он у меня, закрытый. С тех пор я его не открывала и не собираюсь. Я говорю тебе об этом не потому, что доверяю, а потому, что из всех людей в этой Тени ты единственный, кто понимает, что это за вещь. И тебя никто не прочтёт.

— Зачем мне это знать? — спросил он очень тихо.

— Затем, что если со мной летом что-нибудь случится, кто-то должен знать, что такая вещь существует и где она лежит. Я не собираюсь объяснять это Падме, Снейпу или Дамблдору.

Рон долго смотрел на доску.

— Где она лежит? — спросил он.

— Пока при мне. Потом будет в сейфе в Гринготтсе.

— Я и не хочу знать, — сказал Рон. — Я просто спросил, потому что ты сама сказала «где».

Он сложил доску — на этот раз она сложилась с первого раза, — и сунул её под здоровую руку.

— Я такие вещи не открываю, — сказал он. — Чтобы ты знала. Я их не открою, даже если буду один и очень захочу.

— Я на это и рассчитывала.

— Ну вот и рассчитывай дальше, — сказал Рон и пошёл к дверям, и на середине двора обернулся: — Грейнджер. Он правда думает, что ты за взрослыми бегала.

— Я знаю.

— И будет думать.

— Я знаю, Уизли.

* * *

Мадам Помфри вызвала меня в пятницу, и это был не плановый осмотр.

Плановый у меня был в начале июня, перед последним экзаменом, — тот самый ежемесячный, который мне назначили в ноябре и который с тех пор проходил одинаково: двадцать минут диагностики, три записи в журнал, никаких изменений.

Пятничный был внеплановый, и я поняла это по тому, что в Больничном крыле не было пациентов. Помфри их выпустила.

— Садитесь, мисс Грейнджер. Снимите мантию и закатайте оба рукава.

Я села и закатала. Она работала молча двадцать пять минут. Четыре разных диагностических заклинания, каждое дважды, одно — четыре раза. Между ними она делала записи, но не в журнале, а на отдельном листе, и это мне не понравилось.

Потом она отложила палочку, сходила к шкафу, принесла журнал и открыла его на закладке.

— Первое ноября, — сказала она. — Я записала: «магические каналы истощены, проводимость около двенадцати процентов от нормы для возраста, прогноз неопределённый». Второго ноября я записала: «проводимость девяносто восемь процентов, причина неизвестна». И приписала сбоку, что намерена вернуться к этому вопросу.

— Я помню, — сказала я.

— Вы помните, что я приписала сбоку?

— Я видела журнал на вашем столе, мадам Помфри.

— Вы читали мой журнал?

— Он лежал открытым, а я лежала рядом четыре дня.

Помфри посмотрела на меня через очки — тем взглядом, которым смотрят на пациента, когда очень хотят рассердиться, но заняты другим.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда вы понимаете, о чём речь. Проводимость восстановилась, а структура — нет. Все эти семь месяцев у вас нормально проходят потоки и ненормально работают сосуды, по которым они проходят. Я фиксировала одно и то же: девять участков повреждения, не растущих и не уменьшающихся. Девять, мисс Грейнджер.

Она развернула ко мне свой отдельный лист.

— Сегодня их семь.

Я посмотрела на лист. Там был контур человеческой фигуры, старая типографская схема из учебника, и на ней были отметки — несколько зачёркнутых и несколько нет.

— Два закрылись, — сказала Помфри. — Не затянулись частично, не стали меньше. Закрылись. Один из них я считала безнадёжным и написала об этом в январе.

— Это хорошо? — спросила я.

— Это замечательно, — сказала колдомедичка. — И я не имею ни малейшего понятия, почему это произошло, а я не люблю не иметь понятия, когда дело касается ребёнка.

Она села на край соседней кровати.

— Мисс Грейнджер. Что изменилось?

Я очень аккуратно взяла паузу.

Вопрос был задан правильно, и человеком, который имел на него право, и я не могла на него ответить ни одним словом.

У меня, впрочем, была догадка, и объяснить её Помфри я не могла.

В ноябре белое пламя, которым Рон остановил Логрус, изменило равновесие сил в моём теле. После этого здешние зелья начали усваиваться почти нормально. Повреждения при этом никуда не делись: Помфри семь месяцев видела одни и те же девять участков. Значит, восстановленная проводимость и заживление были разными вещами.

Во вторник вечером равновесие снова изменилось. Полный Лабиринт не требовал усилий, чтобы оставаться со мной, и Спикард удерживал то, чего раньше приходилось добиваться чужим пламенем. Местные лекарства теперь могли работать не только на поверхности повреждения. По крайней мере, так выглядело происходящее.

Но это оставалось предположением. Я не знала, как долго продержится новое состояние и что будет с остальными семью участками. Проверять догадку на себе мне совершенно не хотелось.

— Я не знаю, мадам Помфри, — сказала я.

— Совсем?

— У меня есть предположение, которого я не могу проверить и которое вам не поможет.

— Я предпочитаю непроверенные предположения отсутствию предположений.

— В ноябре мне стало лучше за одно утро, — сказала я. — Но повреждения никуда не исчезли. Возможно, тогда изменились условия, в которых они могли заживать. На этой неделе условия изменились снова. Я не знаю, почему именно сейчас.

Помфри смотрела на меня очень долго.

— Это не ответ, — сказала она.

— Нет, — согласилась я. — Но это и не ложь.

— Мисс Грейнджер, — сказала колдомедичка, — я работаю в этой школе двадцать шесть лет. Я прекрасно знаю, как выглядит ребёнок, который скрывает, что сам виноват в своей травме, и как выглядит ребёнок, который скрывает, что его травмировал кто-то другой. Вы не выглядите ни так, ни так, и это беспокоит меня с ноября.

Я промолчала.

— Я напишу в Мунго, — сказала Помфри.

— Что именно вы напишете?

— Запрос в отдел повреждений магической проводимости. Без имени — случай номер, возраст, пол, динамика. — Она начала собирать листы. — Я должна была сделать это в январе и не сделала, потому что динамики не было, а в Мунго не любят запросов без динамики. Теперь динамика есть.

— А если они ответят?

— Тогда я буду знать больше, чем знаю сегодня, что меня вполне устроит.

Она закрыла журнал.

— И вот что мы будем делать до сентября. Никаких нагрузок. И я имею в виду не «поберегите себя», мисс Грейнджер, я имею в виду конкретный список. — Она вытащила из кармана фартука ещё один лист, явно заготовленный заранее. — До первого сентября: никаких заклинаний выше второго курса, никаких упражнений на длительную концентрацию, никакой трансфигурации, никаких зелий без присмотра взрослого. Ничего, что требует удерживать поток дольше нескольких секунд. Два закрывшихся участка — это два новых шва, и если вы их разорвёте, я не обещаю, что они закроются повторно.

Я взяла лист.

— Мадам Помфри, у нас каникулы. Я не собираюсь колдовать летом.

— Вы собираетесь, — сказала колдомедичка. — Вы, мисс Грейнджер, тот тип ребёнка, который на каникулах читает учебник следующего курса и пробует оттуда третий параграф на кухне у родителей. Я видела сотни таких. Вы худшая из них, потому что у вас это получается.

Я посмотрела на список.

Он был составлен очень хорошо. Человек, который его писал, продумал все обходные пути, доступные двенадцатилетней отличнице, и закрыл их по одному. Он только не предполагал, что единственное, что мне действительно нужно удерживать, не относится ни к одному из пунктов и не колдуется палочкой.

— Я поняла, — сказала я.

— Повторите.

— Ничего выше второго курса, ничего на долгую концентрацию, ничего без взрослых.

— Хорошо, — сказала Помфри. — И приходите ко мне первого сентября. Не второго, не пятого. Первого.

* * *

Я вышла из Больничного крыла с листом в руке и около минуты простояла в коридоре, обдумывая результат. Два участка из девяти восстановились за одну неделю после семи месяцев без единого изменения. Это была хорошая новость, и я не собиралась притворяться, будто не рада. Мне вернулась часть того, что отняли на Хэллоуин, и впервые с ноября появились основания надеяться, что со временем восстановится и остальное. Однако у произошедшего была и другая сторона, которую я прекрасно понимала.

Я ничего для этого не делала. Просто вернулась из Лабиринта — и через девять дней два повреждения закрылись. Значит, во вторник что-то изменилось. Лабиринт? Спикард? Я не знала.

Я убрала список в сумку и пошла на ужин.

* * *

Последняя перед каникулами встреча в гостиной Ассоциации собрала двадцать два человека. Я запомнила число потому, что Энтони, встретив меня у двери, попросил пересчитать стулья: старшекурсники унесли два накануне и забыли вернуть.

К июню помещение перестало быть похоже на комнату, которую нам разрешили занимать по вечерам. Четыре стола стояли каре, на стене висела доска, на полках теснились книги и подшивки. Рядом с дверью Терри приколол расписание занятий на последние дни месяца — уже третью версию, потому что старшие курсы продолжали сдавать экзамены, а младшие постоянно меняли планы.

Энтони начал встречу с отчёта о клубе. Он говорил уверенно, сверяясь с журналом лишь тогда, когда называл даты. За весну они с Терри организовали дополнительные занятия по Чарам и Трансфигурации, два вечера задач по Зельям и несколько встреч, на которых никто ничему не учился, а просто играл в шахматы. Я почти не участвовала в составлении расписания. Это почему-то радовало больше всего.

— В сентябре начнём с обычных встреч, — сказал Энтони. — А дополнительные занятия вернём после того, как узнаем новое расписание уроков. Иначе опять придётся всё переписывать.

— Ты всё равно перепишешь, — заметил Терри.

— Но хотя бы один раз.

С этим согласились все, кроме Терри, который продолжал настаивать, что одного раза не бывает.

Потом перешли к библиотеке. Личные книги на лето разбирали владельцы, общие оставались в шкафу. Падма сверяла названия с описью и время от времени поднимала глаза на того, кто утверждал, что уже вернул учебник. После третьей такой проверки желающих спорить с ней не осталось.

Отдельно Энтони сообщил о делах Ассоциации. Фонд работал через Филча и канцелярию, заявки рассматривали попечители; у нас не было мешочка с деньгами, который можно было передать первокурснице на хранение. Флитвик уже подтвердил, что всё устроено правильно и летом ничего срочного решать не придётся.

— Значит, я вам пока не нужна? — спросила я.

— Ты нужна, — ответил Энтони. — Только не для того, чтобы держать ключ от шкафа.

Я сочла это разумным.

Терри развернул свой журнал наблюдений за лестницами. Он вёл его с февраля, а после блокировки замка записи стали куда интереснее: несколько переходов ещё неделю вели себя не так, как прежде. Терри хотел в сентябре сравнить новые маршруты со старыми и попросил никого не выбрасывать сделанные весной заметки.

— У тебя есть копия? — спросила я.

— Две. Одну я отдал Флитвику.

— Тогда третью делать не будем.

На этом деловая часть закончилась. Мораг рассказывала, что её везут в Инвернесс к родственникам и что она это переживёт. Мэнди собиралась искать китайско-английский словарь — оказывается, что она про это не забыла. Терри обещал всем прислать сову, и ему никто не поверил, потому что за весь год он так и не написал ни одного письма.

Седрик Диггори сидел на дальнем краю стола и слушал. Он приходил сюда с ноября, сначала скорее из любопытства, а потом стал одним из тех, на кого можно было рассчитывать: если назначено занятие, он придёт, а если что-то не сходится в объяснении, обязательно спросит.

— Мисс Грейнджер, — сказал он, когда разговор ненадолго стих. — Какие планы Ассоциации на следующий год?

Я посмотрела на Энтони. Тот перестал складывать пергаменты. Падма тоже подняла голову.

— Надеюсь, грандиозные, — сказала я. — Но сначала надо пережить лето.

Седрик усмехнулся.

— Лето обычно переживают легче, чем экзамены.

— Не всегда, — ответила я.

— Тогда определимя в сентябре, — сказал он Энтони.

— Договорились.

Разговор возобновился. Я сидела у края стола и слушала, как спорят о времени занятий, о книгах и о том, кому придётся в следующем году первым объяснять новичкам правила клуба.

* * *

Когда все разошлись, Падма осталась у шкафа. Она раскладывала по местам книги и проверяла опись, а я стирала с доски схему, которую рисовал Терри.

— Три книги надо вернуть Мораг, — сказала она. — И два медных диска кто-то забрал без записи.

— Может, Энтони?

— Энтони всегда записывает. — Падма провела пальцем по строчке. — Я разберусь. Гермиона.

— Хорошо.

— Мама прислала письмо. — Падма разгладила страницу журнала ладонью. — Она спросила, что случилось. Я написала, как мы договаривались: защита сработала, двери заперли, мы с Невиллом ходили в совятню. А она ответила, что это очень хорошо и что она рада, что я была не одна.

Падма посмотрела на меня.

— И я почему-то два дня не могла это читать.

Я положила тряпку на полку под доской.

— Падма.

— Нет, — сказала она. — Я не к этому. — Она закрыла журнал. — Я к тому, что я была не одна. Там был Невилл. Он нашёл скамью, и он сказал идти вниз, и он шёл первым, потому что в том переходе темно. Мама права.

Она закрыла шкаф на ключ, убрала его в карман и вместе со мной направилась к гобелену, возле которого остановилась.

— В следующем году я хочу вести не только расписание, — сказала она. — Я хочу вести протоколы. Как Макгонагалл. Чтобы было записано, кто что сказал.

— Зачем?

Падма подумала.

— Чтобы потом нельзя было сказать, что этого не было, — сказала она.

— Хорошо, — сказала я. — Веди.

* * *

Прощальный пир назначили на последнюю субботу июня, когда седьмые курсы наконец отстрелялись и в замке впервые за месяц перестало пахнуть паникой.

Большой зал убрали по-настоящему. Над столами висели факультетские полотнища, свечей было больше обычного, потолок показывал ясное вечернее небо с остатками золота у западного края.

Полотнищ было четыре, и все четыре были обычных факультетских цветов, потому что итоги ещё не объявили.

Я села на своё место за когтевранским столом между Падмой и Мораг и поняла, что происходящее вокруг меня занимает значительно больше, чем я рассчитывала.

Это был шум пятисот человек, у которых кончился учебный год. Кто-то уже обменивался адресами, кто-то дочитывал последнее письмо из дома, Лиза Тёрпин через весь стол выясняла у Терри Бута, вернул ли он ей книгу, и Терри утверждал, что вернул. За гриффиндорским столом спорили о квиддиче и гремели тарелками.

Дамблдор поднялся, когда зал был почти полон.

Я приготовилась к речи и ошиблась.

— Ещё одна минута вашего внимания, — сказал он, — и потом я вас отпущу, потому что еда стоит и остывает, а я по собственному опыту знаю, что в последний вечер июня не бывает ничего важнее еды.

Он помолчал.

— Этот год был непростым. Я не стану делать вид, что это не так, и не стану рассказывать вам, что именно произошло в этих стенах во вторник на прошлой неделе, поскольку рассказывать подробно я не имею права, а рассказывать неподробно — не имею желания. Я скажу одно: двери Большого зала были заперты два часа, и за эти два часа ни один из вас не пострадал от другого. Мне рассказали про давку, в которой люди помогали друг другу подняться, и про шестнадцатилетних, которые два часа успокаивали первокурсников, не имея ни малейшего представления о том, что происходит. Я этого не забуду.

Зал молчал.

— И теперь — итоги года.

Их объявляла Макгонагалл, со своего места, по пергаменту, и это была самая обыкновенная процедура, какую в Хогвартсе проделывают каждый июнь.

— Слизерин — четыреста семьдесят два балла.

За слизеринским столом сдержанно похлопали. Это было прилично, и это было явно меньше того, на что они рассчитывали в апреле.

— Гриффиндор — четыреста восемьдесят.

Гриффиндорцы зашумели. Кто-то крикнул что-то про минус сто, и на него немедленно зашипели.

— Когтевран — пятьсот шесть.

Наш стол отреагировал так, как реагирует факультет, который второй год подряд оказывается третьим с конца и уже начинает к этому привыкать. Мораг рядом со мной сказала «ну вот».

Макгонагалл перевернула лист.

— Пуффендуй — пятьсот восемьдесят девять.

Пауза, которая за этим последовала, длилась примерно полторы секунды, и я успела за это время увидеть, как за пуффендуйским столом никто не поверил.

Они не пели и не хлопали. Они орали, смеялись и хлопали друг друга по плечам так, будто не верили, что это происходит с ними. Несколько сотен человек одновременно пытались вспомнить, когда подобное случалось в последний раз. Полотнища над столами сменили цвета, став жёлто-чёрными.

Профессор Спраут поднялась из-за преподавательского стола и передала ученикам плоскую жестяную коробку, которую, судя по всему, приготовила заранее. Коробка быстро пошла по рукам вдоль пуффендуйского стола, и по тому, как ученики торопливо доставали из неё содержимое и отправляли в рот, я догадалась, что внутри лежал кокосовый лёд. Вскоре за столом Пуффендуя возникло какое-то замешательство.

Я видела его целиком, потому что смотрела именно туда. Кубок стоял на отдельном постаменте слева от преподавательского стола, под ним уже сменили табличку, и к нему кто-то должен был подойти. Пуффендуйцы это понимали. Пуффендуйцы не знали, кто.

Семикурсники переглянулись и дружно никуда не двинулись: они сдавали ЖАБА две недели и выглядели как люди, которых только что подняли из постели. Староста девочек что-то быстро сказала старосте мальчиков. Староста мальчиков сказал что-то в ответ.

Потом поднялся Габриэль Трумэн.

Он поднялся не торжественно, а как человек, которого только что назначили, и пошёл к постаменту, и по дороге поправил галстук, который был в полном порядке. Трумэн был крупный, слегка нелепый шестикурсник, которого в школе знали главным образом потому, что он три года подряд с совершенно непоколебимой серьёзностью отстаивал честь своего факультета во всех случаях, когда её никто не оспаривал.

Он взял Кубок с постамента обеими руками. И вот тут за пуффендуйским столом встали. Все сразу, без команды, с грохотом отодвигаемых скамей, и кричали они так, что Макгонагалл пришлось дважды поднять руку, прежде чем кто-то её заметил.

Трумэн стоял с Кубком и, кажется, не вполне понимал, что с ним теперь делать.

* * *

Я сидела, наблюдала за происходящим и мысленно подсчитывала баллы. Арифметика была несложной, хотя озвучивать результаты определённо не стоило. В мае Гриффиндор лишился ста баллов из-за двух мальчиков, отправившихся ночью в Запретный лес ради яйца, которое оказалось вовсе не драконьим. Когтевран потерял пятьдесят баллов из-за моего участия в той же истории, а Слизерин — ещё пятьдесят из-за Драко Малфоя, оказавшегося там по той же причине.

Итого двести баллов, снятых с трёх факультетов за одно происшествие, к которому четвёртый не имел ни малейшего отношения. Из этого следовал неприятный, но совершенно логичный вывод: за весь учебный год пуффендуйцы не разбудили ни одного древнего артефакта, не вырастили мантикору и не проникали в запретный коридор. Пожалуй, Кубок достался им вполне заслуженно.

— Они за год ни разу не потеряли больше пяти баллов за раз, — сказала Падма.

Я повернулась к ней.

— Что?

— Пуффендуй. — Падма смотрела на жёлто-чёрные полотнища. — Я считала в мае, когда у нас сняли пятьдесят. Мне было интересно, кто вообще впереди. У них самая высокая средняя оценка за домашние работы на третьем и четвёртом курсе, они весь год брали по два-три балла на каждом уроке травологии, и у них ни одного большого штрафа. Ни одного за год, Гермиона. Самый большой — пять, за второкурсника, который разлил что-то в коридоре.

Она пожала плечами.

— Они не случайно выиграли. Они просто ничего не теряли.

Я посмотрела на неё, потом снова на пуффендуйский стол, где Трумэн всё ещё держал Кубок, а вокруг него орали сто человек.

— Хорошая арифметика, — сказала я.

— Я знаю, — сказала Падма. — Я же считаю.

Потом Макгонагалл взяла пергамент ещё раз, и это была вторая часть, и её я ждала.

— Два отдельных начисления, — сказала она. — Профессор Флитвик.

Флитвик встал на своём стуле, что было необходимо, иначе его бы не увидели.

— Пятьдесят баллов Когтеврану, — сказал он своим высоким голосом, — мисс Падме Патил. За действия во время нарушения работы замка.

Я внимательно следила за словами и должна была признать, что формулировку он выбрал превосходную: абсолютно верную, совершенно невыразительную и не позволявшую извлечь из неё ни одного конкретного факта. Сидевшая рядом Падма заметно выпрямилась. Зал встретил объявление вполне приличными аплодисментами, хотя большинство присутствующих явно не понимало, за что именно начислили баллы. Впрочем, именно так обычно и хлопают, когда преподаватель в конце года награждает кого-нибудь за заслуги, суть которых предпочитает не уточнять.

— Профессор Макгонагалл, — сказал Флитвик, садясь.

— Пятьдесят баллов Гриффиндору, — сказала Макгонагалл, — мистеру Невиллу Лонгботтому. По тому же основанию.

За гриффиндорским столом Невилл встал. Он встал слишком быстро — так встают, когда фамилию называют и первая мысль оказывается неправильной. Я видела его лицо через два стола: он успел побледнеть, успеть испугаться и только потом услышать, что сказали после фамилии.

— Сядьте, мистер Лонгботтом, — сказала Макгонагалл. — Вас никто не наказывает.

Гриффиндорский стол взорвался.

Они орали, стучали по столешнице и колотили Невилла по спине — особенно близнецы Уизли, которые, кажется, не вполне понимали, за что, но твёрдо знали, что по такому поводу надо колотить по спине. Невилл сидел красный до слёз и смотрел в тарелку.

Полотнища остались жёлто-чёрными. Это тоже было правильно: баллы не меняли результата, и никто не стал делать вид, что меняют.

Я посмотрела на слизеринский стол.

Драко Малфой смотрел на меня через весь зал, сидя между Крэббом и Забини с нарочито скучающим видом человека, которому безразличны Кубок, Пуффендуй и всё происходящее.

Когда я подняла глаза, он не отвёл взгляд и не кивнул — лишь едва приподнял кубок с соком, на полдюйма, словно не хотел, чтобы это кто-нибудь заметил, и поставил обратно. Я ответила тем же. Затем он повернулся к Забини, что-то сказал и рассмешил его. Больше за весь вечер Драко на меня не посмотрел.

* * *

Пир шёл ещё часа два, и в этом не было ничего примечательного, и именно поэтому я запомнила его лучше, чем многое другое.

Ели. Шумели. Пуффендуйцы пели — плохо и очень громко. Седрик Диггори прошёл вдоль нашего стола с коробкой кокосового льда и молча сунул по куску Падме, мне и Мораг, причём Мораг взяла два. Кто-то из гриффиндорцев забрался на скамью и был оттуда снят Перси Уизли.

Я смотрела на зал. Пятьсот человек ели, спорили и пели. Никто из них не знал, что было под замком. Они провели тот вечер за запертой дверью, два часа жаловались, помогали друг другу подняться после давки и к утру сочинили четыре версии, ни одна из которых не была верной.

Я съела кокосовый лёд. Он оказался приторным до неприличия.

* * *

Последняя ночь была в воскресенье. К семи вечера я почти закончила сборы: одежда и книги уложились за полчаса, а пергаменты с заметками о Философском камне я решила не брать с собой и убрала в ящик стола. Эта комната запиралась надёжнее любого места, которое у меня будет летом.

Оставались растения. Ещё днём Невилл попросил принести папоротник и лунолист в гостиную Ассоциации: он договорился с профессором Спраут, что на лето заберёт их в третью теплицу, и собирался отнести туда оба горшка перед ужином. Заодно он обещал написать инструкцию по уходу за хваталкой, которую я оставляла в комнате. В половине восьмого я поставила два горшка на небольшой стол в гостиной Ассоциации, где Невилл уже ждал меня с деревянным лотком и несколькими чистыми листами пергамента.

— Так, — сказал он, едва я подошла. — Показывай.

Я поставила горшки ближе к нему.

Невилл минуты две молча рассматривал растения, причём трогал только землю и каждый раз по-разному: папоротник одним пальцем сверху, лунолист — сбоку, у стенки горшка.

— Папоротник в третью теплицу, — сказал он. — Там у Спраут стеллаж для летнего содержания, он у неё полупустой, я уже спросил. Лунолист тоже в третью, но не на стеллаж, а под него. Ему нужна тень и влажность, а на стеллаже в июле его высушит.

— Он же лунный, — сказала я. — Ему не нужно солнце.

— Ему не нужно солнце, — терпеливо сказал Невилл, — а воздух ему нужен влажный. Это разные вещи, Гермиона.

Я признала, что это разные вещи.

— А хваталку ты правильно решила оставить у себя, — продолжил он.

— Почему?

— Потому что её нельзя ставить в теплицу. Там рядом растёт мимбулус и два лотка с рассадой. Хваталка за два месяца сожрёт рассаду, а потом попробует мимбулус, а мимбулус ей ответит, и мы потеряем и то и другое.

— Её надо кормить.

— Раз в девять дней, — сказал Невилл. — Не раз в неделю, это важно. Раз в неделю её перекармливают, и она становится вялая. Мясо не нужно, она не хищник в том смысле, в каком про неё думают. Ей нужно что-то живое размером меньше ногтя. На кухне есть мучные червяки, их держат для сов.

Он говорил это легко, не заглядывая в записи.

— Ей не нужно солнце, — терпеливо сказал он, — а воздух нужен влажный. Это разные вещи, Гермиона.

— Невилл, — сказала я. — Подожди.

Я достала из сумки чистый лист и перо.

— Повтори.

— Что повторить?

— Всё. С начала и медленнее. Я запишу.

Невилл моргнул.

— Зачем?

— Потому что кормить хваталку будет домовик. А домовику я не могу просто сказать «раз в девять дней» и надеяться, что он правильно поймёт все подробности. Нужна инструкция.

— Он же домовик, — сказал Невилл с некоторым сомнением. — Они понимают.

— Они понимают то, что сказано, — ответила я. — И делают ровно это, и делают очень хорошо, и ни разу не переспрашивают. Поэтому сказано должно быть точно.

Невилл подумал, потом протянул руку.

— Дай перо. Я сам напишу.

Я подвинула к нему чернильницу.

Он сел за стол и принялся писать, время от времени останавливаясь, чтобы подобрать точную формулировку. Я наблюдала, как на пергаменте появляются пункты, даты и небольшие рисунки.

Получился лист с четырнадцатью пунктами. Невилл нарисовал в углу, как выглядит правильно и неправильно наполненный поддон, и добавил отдельную приписку внизу: «Если лист стал тёмный у края, значит, воды слишком много, и не трогать неделю».

— Вот теперь нормально, — сказал он, перечитав написанное.

— Думаешь, домовик разберётся?

— Если он умеет читать, разберётся, — уверенно сказал Невилл. — Только покажи ему рисунок. Там важно, сколько воды наливать.

Я аккуратно сложила пергамент и убрала в сумку.

Невилл поставил папоротник и лунолист в деревянный лоток, проверил, устойчиво ли стоят горшки, и поднял его со стола.

— Ну, я понёс.

— Спасибо, Невилл.

Он уже направился к выходу, но вдруг остановился.

— Гермиона.

— Да?

— Спасибо, что про силки сказали, — проговорил он быстро и очень неловко. — Рон сказал. Я потом три дня думал. Я всё равно не понимаю, как так вышло, но я…

Он сбился.

— Ну, спасибо.

— Это не я, — сказала я. — Это Рон.

— Я знаю, что Рон. — Невилл поправил лоток. — Но Рон бы не додумался сказать.

Я не нашлась с ответом.

Невилл смущённо улыбнулся и вышел, осторожно придерживая горшки.

Я ещё немного посидела за столом, потом поднялась и направилась обратно в башню Когтеврана. Оставалось передать Трику инструкцию и убедиться, что хваталка не попытается съесть её раньше, чем он успеет прочитать.

* * *

Трика я позвала в десять.

Он возник без хлопка, как всегда, и поклонился — и это тоже было хорошо, потому что две недели назад он кланяться не мог.

Я протянула ему лист.

— Четырнадцать пунктов, — сказала я. — Читай вслух.

Трик прочитал вслух. Все четырнадцать, включая приписку, и, доходя до дат, называл их полностью.

— Девять дней, — сказал он в конце. — Не семь, госпожа Гермиона.

— Не семь.

— А если Трик забудет?

— Ты не забудешь, — сказала я. — Но если вдруг забудешь — на листе есть даты. Лист будет лежать здесь, на столе, под пресс-папье, всё лето. Это не моё напоминание тебе. Это твой документ.

Трик посмотрел на лист с огромным уважением.

— Трик будет приходить каждые девять дней, — сказал он. — И поливать по второму пункту. И проверять край листа.

— И больше ничего в этой комнате не трогать.

— Трик не тронет.

Он помялся.

— Госпожа Гермиона. Вы вернётесь?

— Первого сентября, — сказала я.

— Тогда Трик встретит.

Когда он ушёл, я осталась одна и доделала последнее: достала из внутреннего кармана мантии Козырь. Он пролежал там почти три недели рубашкой наружу, и за всё это время я ни разу его не перевернула. Не перевернула и сейчас.

Я прекрасно знала, что хочу это сделать. Козырь — всегда Козырь чего-то, места или человека, и на лицевой стороне нарисовано то, к чему он ведёт. Посмотреть на рисунок можно, не открывая карты. Это не опасно и требует ровно одного движения кисти; Ясра учила меня этому раньше, чем всему остальному.

Я положила его в плоский футляр рубашкой вверх, закрыла футляр и опустила в сквозной кошелёк сейфа Блэков. Теперь он лежал в Гринготтсе.

* * *

Я погасила свет и легла. В комнате остались только хваталка на подоконнике, лист с четырнадцатью пунктами под пресс-папье и запертый ящик. Только тогда я наконец позволила себе подумать о Коридоре.

Я провела там десять секунд, но самого Коридора не видела — лишь его изображение в стекле, после чего оказалась в подземелье под замком Эмбера, в полной темноте, в центре истинного Образа, светившегося голубовато-белым. Его линии светились неровно, и я сразу узнала этот признак: так Образ светится некоторое время после того, как по нему прошли. След остывает медленно, несколько часов, и по яркости можно приблизительно определить, насколько давно это произошло. По этому Образу прошли недавно.

Я лежала в темноте башни Когтеврана и считала то, что можно было посчитать.

Истинный Образ лежит в подземельях замка Эмбера. Пройти его может не всякий; человеку со Сломанным Лабиринтом в центре истинного делать нечего, мне это объясняли много раз и объясняли люди, которые знали. Я простояла там около минуты, и со мной ничего не произошло. Образ не возразил. Он не возразил когда я встала в его центр, и когда представила себе комнату в башне, и когда он меня перенёс.

Объяснения у меня не было. Было только предположение — и оно мне не нравилось. В Коридор Зеркал не входит кто попало. Еиналеж показало мне коридор и показало место под высокое зеркало в золотой раме, и пропустило меня, и это означало, что меня туда пустили — а я никогда в жизни не слышала, чтобы туда пускали по заслугам.

Туда пускают по крови.

Я повернулась на бок и закрыла глаза.

Не сегодня.

Мне двенадцать лет, семь незаживших повреждений и поезд в одиннадцать утра.

* * *

Хогвартс-экспресс стоял у платформы Хогсмида под низким серым небом. Было прохладно — по-июньски неубедительно, но ощутимо. Старшекурсники и домовики целый час грузили сундуки, и за это время на платформе произошло всё, что положено: Падма поняла, что оставила в башне шарф, за что Парвати на неё накричала; Мэнди Броклхёрст потеряла сумку и нашла её у себя под ногами; Мораг Макдугал сообщила мне, что в Инвернессе есть библиотека и что она заранее это проверила, а Терри Бут снова пообещал всем прислать сову.

Невилл пришёл с Тревором в руках в состоянии полной безмятежности.

— Он всю неделю спит, — сказал Невилл. — Я думаю, он устал.

— От чего?

— Не знаю, — сказал Невилл. — Он же весь год со мной по замку таскался. Может, от меня.

Купе мы нашли в середине вагона, и в него вошли Падма, Невилл, я, а потом Гарри и Рон, и стало тесно, потому что Рон занимал больше места, чем обычно, из- за перевязи.

Место у окна досталось Невиллу, потому что Тревор.

— Это несправедливо, — сказал Рон.

— Это Тревор, — сказал Невилл.

— Тревор спит!

— Он всегда спит у окна.

Спор продолжался ещё добрых полчаса и кончился тем, что Рон съел половину сладостей Невилла в качестве компенсации.

Когда сладости закончились, Рон некоторое время смотрел в окно, а потом повернулся ко мне.

— Гермиона, а ты летом можешь к нам в Нору приехать? Погостить?

— Могу. Но только с родителями и на один день.

— Почему на один?

— Потому что у них тоже есть планы на лето. И я не собираюсь ставить их перед фактом.

Рон подумал и кивнул.

— Ладно. Я тогда у мамы спрошу, когда вас пригласить.

— Хорошо. Только пришли мне колдографию вашего дома.

— Зачем?

Я посмотрела на него.

— Рон, ты знаешь зачем.

Он открыл рот, собираясь что-то спросить ещё, потом закрыл.

— А-а-а… Ну да. Хорошо, договорились.

— Договорились.

Падма, сидевшая напротив, перевела взгляд с него на меня, но спрашивать ничего не стала. Рон же немедленно принялся выяснять у Невилла, сколько сладостей у того осталось.

* * *

Ближе к Лондону Рон уснул, уронив голову на стекло, Невилл читал «Тысячу магических растений» с Тревором на коленях, Падма составляла список того, что надо купить к сентябрю, и дошла до пункта двадцать два.

— Гермиона.

— Да?

— Я еду к Дурслям, — сказал Гарри.

— Я знаю.

— Дамблдор сказал, что из-за защиты.

— Я знаю. Ты рассказывал.

Гарри некоторое время смотрел в окно.

— Я подумал, — сказал он, — что это первый раз, когда мне объяснили, почему я должен там жить. За десять лет. Раньше я просто жил у них, и никто не считал нужным ничего объяснять.

Он повернулся ко мне.

— Это не делает их лучше.

— Нет, — сказала я. — Не делает.

— Но я теперь знаю, зачем еду.

— Да.

Он кивнул и больше про это не говорил.

Я смотрела в окно на пригороды, которые начали подбираться к железной дороге с обеих сторон, и ничего ему не предлагала, и ничего не обещала, и не сказала ни одного слова о том, что с условием, наложенным на место, в принципе можно кое-что сделать.

Я сказала другое.

— Напиши мне.

— Не знаю, получится ли, — сказал Гарри. — Дурсли терпеть не могут ничего волшебного. Наверняка заставят держать Хедвиг в клетке, как в прошлом августе.

— Напиши, когда сможешь, — сказала я.

— Хорошо, — сказал Гарри.

* * *

Поезд пришёл на Кингс-Кросс в семь.

Платформа девять и три четверти была полна родителей, и это было самое шумное место, какое я видела за весь год. Миссис Уизли нашла Рона первой и немедленно взялась за его перевязь. Бабушка Невилла стояла у колонны и выглядела как человек, который приехал за сорок минут до прибытия. Падму и Парвати забирала мать, и Падма на бегу обернулась и крикнула мне что-то про пункт двадцать два.

Я вытащила сундук в проход, и его подхватили с двух сторон.

— Фред, — сказала я.

— Джордж, — сказал тот, что справа.

— Я Джордж, — сказал тот, что слева.

Они вынесли сундук на платформу и поставили передо мной.

— До сентября, Гермиона Грейнджер, — сказал левый.

— Если ухо зачешется, немедленно сообщи Перси, — сказал правый.

Я прошла к барьеру толкая перед собой тележку с чемоданом и клеткой с совой.

Гарри стоял у выхода с сундуком и клеткой Хедвиг. Я окликнула его. Он обернулся и поднял руку.

Потом я прошла барьер.

За ним был вокзал Кингс-Кросс, в котором никто не смотрел в сторону кирпичной стены, у газетного киоска мужчина листал спортивную газету, из динамиков объявляли платформу какого-то экспресса, и у выхода на парковку, у самых турникетов, стояли мои родители.

Мама увидела меня первой.

Учебный год кончился.