Кукловод (джен)

Декабрьская ночь в Палермо не принесла снега, зато принесла пронизывающий ветер, который гнал по черепичным крышам капли дождя, смешивая их с запахом морской соли и гниющих мандариновых корок. В зале временного участка, который пах свежей краской и озоном от работающих серверов, никто не спешил по домам. Смена давно должна была закончиться, но Лацио Донателли своим молчаливым присутствием у кофемашины дал понять: сегодня никто не уходит.

Света сидела на краю стола, обхватив руками кружку с горячим, слишком сладким чаем. Она смотрела на календарь на стене, где жирным шрифтом было обведено 24 декабря. Рождество, — думала она, и эта мысль казалась ей чужой, как плохо выученный итальянский диалект. В России сейчас только начинались бы настоящие морозы, а в церквях еще даже не пели бы первую рождественскую службу, и до главного праздника оставалось еще две недели. Здесь же, на Сицилии, католическое рождество уже стучалось в окна гирляндами и запахом жареной рыбы, заставляя ее чувствовать себя гостьей на чужом празднике, которая случайно надела не ту маску и пришла не в тот день.

Фелиция расставляла на импровизированном столе из двух сдвинутых парт пластиковые контейнеры с выпечкой, которую кто-то успел купить в соседней пекарне перед самым закрытием. Майкл, чья рука все еще иногда подрагивала после недавних событий, аккуратно открывал бутылку дешевого красного вина, стараясь не смотреть на то, как дрожат его пальцы. Рядом стояли двое ночных дежурных, с которыми Света почти не пересекалась, но сегодня они казались ей родными просто потому, что дышали с ней одним воздухом и смотрели в ту же темноту за окном.

Лацио подошел к столу, держа в руке бумажный стаканчик. Он не стал стучать по нему, чтобы привлечь внимание. Он просто встал в центре зала, и этого жеста хватило, чтобы разговоры стихли, а шум дождя за стеклом стал единственным фоном.

— Полгода, — произнес Лацио, и его голос, обычно грубый и командный, сейчас звучал тихо, почти по-отцовски. — Полгода назад этот участок горел. А до этого мы теряли людей, которых считали семьей.

Он обвел взглядом присутствующих, и его глаза на секунду задержались на пустом стуле в углу, который никто не осмелился убрать.

— Пентануччо, Даньери, Игорь... — имена падали в тишину, тяжелые, как свинец, и Фелиция опустила взгляд, сжимая край пластиковой тарелки так, что та хрустнула. — Нам было больно. Нам страшно. Мы смотрели в зеркала и не понимали, зачем приходим на смену. Но посмотрите вокруг.

Лацио поднял стаканчик, и свет ламп отразился в мутной поверхности дешевого вина.

— Мы здесь. Мы не сломались. Кукловод, Ривьер, кто бы там ни стоял за этими масками... они хотели превратить нас в марионеток, в испуганных животных, которые прячутся по домам. Но мы — полиция Палермо. И пока мы дышим, этот город будет дышать. За тех, кого нет с нами, и за тех, кто еще сделает свою ставку завтра.

Света почувствовала, как к горлу подступает внезапный, жгучий ком. Она поднялась со стола, ее пальцы сомкнулись на холодной кружке.

— За тех, кто не дожил до этого утра, — сказала она, и ее голос, поначалу дрогнувший, стал тверже, отражаясь от голых стен нового кабинета.

— За тех, кто не дожил, — эхом повторил Майкл, и остальные офицеры подняли свои стаканчики и кружки.

Звон тонкого пластика и фаянса прозвучал на удивление тихо, но в этом звуке было больше клятвы, чем в любых официальных рапортах. Света сделала глоток чая, чувствуя, как тепло растекается по груди, на мгновение заглушая тот самый фантомный привкус меди, который преследовал ее на языке вот уже несколько недель. Она посмотрела на Фелицию, на Майкла, на Лацио, и на секунду ей показалось, что этот чужой, сдвинутый на две недели вперед праздник стал немного ближе.

За окном участка дождь усилился, размывая огни фонарей в длинные, дрожащие полосы. Но если смотреть не на улицу, а сквозь объектив скрытой камеры, установленной в вентиляционной решетке под потолком зала, картина обретала совсем иные, холодные оттенки.

В темной комнате, где не было ни одного источника света, кроме мерцания десятков мониторов, сидела фигура. Кобальтово-синий шлем без прорезей поглощал темноту, а две тонкие голубые полоски на месте глаз горели ровным, немигающим холодом. На груди, едва различимая в полумраке, проступала эмблема разрушенного сердца с красным крестом.

Ривьер не шевелился. Его руки, одетые в тактические перчатки, лежали на пульте управления, но его внимание было приковано к центральному экрану, где в зеленоватом свете ночного видения полицейские расходились по местам, обнимали друг друга и начинали разбирать остатки выпечки. Света смеялась над какой-то шуткой Майкла, откинув голову назад, и на мгновение ее лицо озарилось улыбкой, которая казалась такой хрупкой и неуместной в этом проклятом городе.

Ривьер медленно наклонил голову вправо, и сервоприводы на левой стороне его костюма издали тихое, едва слышное жужжание. Когда он заговорил, его голос, пропущенный через синтезатор шлема, звучал не как человеческая речь, а как скрежет металла по стеклу, искаженный и лишенный всякой теплоты.

— Ну что же, с рождеством, — прошипел он в пустоту комнаты, и голубые полоски на шлеме на секунду вспыхнули ярче, отражаясь в черном экране монитора. — Я как раз приготовил вам подарки.

Офис Exceterra Office гудел тихим, размеренным звуком работающей техники, но в углу, у кофемашины, воздух казался наэлектризованным. Федерико оперся бедром о столешницу, его круглые очки слегка сползли на кончик носа, а в глазах плясали чертики. Беатриче, маркетинговый гений с пышными формами и острым языком, нервно поправляла лямку топа, стараясь не смотреть ему в глаза, но получалось у нее это из рук вон плохо.

— Так что ты будешь делать на Рождество, Беа? — спросил Федерико и его голос звучал мягко, с легкой хрипотцой, которая заставляла девушек оборачиваться.

— Да ничего особенного, — вздохнула она и ее пальцы нервно сжали край бумажного стаканчика. — Дома никого нет, я одна, буду есть оливки и смотреть старые комедии.

— Оливки в одиночестве — это преступление против итальянской кухни, — Федерико сделал шаг ближе, сокращая дистанцию до минимума, и запах его дорогого парфюма смешался с ароматом ее ванильных духов. — Поехали ко мне. У меня есть вино, которое спасет тебя от этого экзистенциального кризиса.

Через час они уже были в его квартире. Воздух в спальне был густым от напряжения и желания. Федерико аккуратно, но настойчиво стянул через ее голову тонкую ткань майки, оставляя ее только в кружевном лифчике. Его пальцы скользнули по ее талии, и Беатриче тихо выдохнула, запрокидывая голову. В этот момент на тумбочке завибрировал его телефон.

— Оставь его, — прошептала она и ее руки обвили его шею.

— Секунду, — ответил Федерико и его голос стал холоднее на полтона, — он потянулся за трубкой, не сводя с нее взгляда.

— Нам нужно выехать, — раздался голос Чиро на другом конце. — Фаза три скоро начнется, но нужно, чтобы ты доставил ту посылку Лацио Донателли.

Федерико медленно отстранился от Беатриче и посмотрел на нее. Ее глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, грудь часто вздымалась. Он поднял правую руку и щелкнул пальцами. Звук был резким, как переломленная сухая ветка. Беатриче замерла. Ее ресницы перестали трепетать, грудь остановилась в моменте вдоха, а капли пота на ее ключице застыли, словно время для нее окончательно прекратило свой бег. Она превратилась в идеальную, живую куклу. Федерико спокойно встал, натянул на себя серый костюм, повязал розовый галстук и достал из шкафа белую маску с черными ломаными линиями.

В заброшенном ангаре на окраине порта, где пахло сыростью и машинным маслом, Чиро уже ждал. Он стоял в своем сером костюме, его белая маска отражала тусклый свет нарастающей, но ещё не полной луны, пробивавшийся сквозь щель в крыше. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом озона и старой пыли.

— Почему я? — спросил Федерико. — У нас есть люди, которые могут сделать это незаметнее.

— Потому что только ты можешь сделать это так, как хочу я, — ответил Чиро и он протянул ему маленькую бархатную коробочку и сложенную записку. — Лацио должен понять, что стекла в его доме хрупкие. Но он не должен понять, как мы туда попали.