Гайдзин в Хогвартсе (джен)

Лондон. Июль.

Воздух дрожал над раскалённым асфальтом, пахло бензином и стриженой травой. Кирану девять, и наушники на его шее казались тяжёлым, но необходимым якорем, удерживающим в этом непонятном магловском мире. Кассета внутри плеера кончилась, но он не спешил её переворачивать.

Он стоял у калитки дома Грейнджеров, ковыряя носком кеда трещину в бетоне. Гермиона стояла напротив. На ней лёгкое голубое платье в цветочек, а на ногах — сандалии, открывающие загорелые пальцы. Ей десять, и в её глазах, обычно таких серьёзных и всезнающих, сейчас плескалась открытая, детская надежда.

— Ты ведь приедешь на Рождество? — спросила она, теребя край подола. — Мама обещала испечь имбирное печенье. Много!

Киран сглотнул вязкий ком в горле. Он знал правду. Первые два года обучения были вводными — его забирали ненадолго, позволяя жить дома. Но теперь… теперь начиналось настоящее. Клан Морганов не терпел компромиссов.

— Не получится, — он покачал головой, стараясь не смотреть ей в глаза. — Программа усложнилась. Это… это закрытый лицей, Гермиона. Математический уклон, сама понимаешь. Там очень строго с посещаемостью.

Ложь горчила на языке, как просроченное зелье. Он не мог сказать ей про Махотокоро, про палочки, про то, что его ждёт не математика, а муштра на другом конце света.

Гермиона поникла. Её плечи опустились, и солнце, казалось, стало светить чуть тусклее.

— Оу, — только и сказала она. — Математика. Конечно. Это важно.

— Я буду писать, — пообещал Киран, зная, что совы не смогут часто летать через океан. — Честно.

— Подожди! — вдруг воскликнула она и, развернувшись на пятках, убежала в дом.

Киран остался один посреди гудящей улицы. Ему хотелось просто исчезнуть.

Она вернулась через минуту, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами. В руке она сжимала что-то маленькое и пёстрое.

— Вот, — она протянула ему руку. — Дай запястье.

Браслет. Простая фенечка, сплетённая из разноцветных ниток мулине — красных, жёлтых и зелёных. Неумелая, немного кривоватая, но яркая. Гермиона сосредоточенно завязала узелок на его руке, её брови сдвинулись к переносице от усердия.

— Чтобы ты не забыл меня, пока учишь свои формулы, — сказала она, отступая на шаг.

А потом вдруг порывисто обняла его, пахнущая солнцем и ванилью.

— Я буду ждать, Киран. Возвращайся умным.

Он смотрел ей вслед, пока дверь дома не захлопнулась, чувствуя, как нитки браслета непривычно, но тепло стягивают кожу.

Минами Иводзима. Сентябрь.

Стены Нефритового дворца всегда были холодными. Этот холод пробирался сквозь плотную ткань учебного кимоно, оседал инеем на ресницах, впитывался в кости. Здесь не было солнца и запаха бензина. Только ветер с океана и запах серы от вулкана.

Киран сидел на каменной балюстраде, глядя на тренировочный плац далеко внизу, где крошечные фигурки студентов отрабатывали синхронные поклоны. Ему было одиноко так, что хотелось выть. Он чувствовал себя песчинкой, застрявшей между жерновами гигантского механизма.

— Эй, мелкий! — голос раздался над ухом, звонкий и весёлый, разгоняя тишину.

Сильные руки схватили его за плечи и ощутимо встряхнули.

Киран обернулся. Рядом стоял Тристан.

Его кузен. Его брат. Единственный человек в этом каменном мешке, который помнил, как улыбаться. Тристан старше всего на два года, но казался Кирану небожителем. Высокий, тонкий, с копной непослушных русых кудрей, которые вечно выбивались из строгого пучка. Его палочка появлялась в руке быстрее, чем глаз успевал заметить движение, а его смех был единственным тёплым звуком в Махотокоро.

— Чего скис? — Тристан уселся рядом, болтая ногами над пропастью. — Опять сенсей гонял по иероглифам?

— Я хочу домой, — тихо признался Киран, глядя на свои руки, покрытые первыми ссадинами от тренировок с бокеном. — Я не стану таким, как ты, Трис. Я медленный.

— Станешь, — безапелляционно заявил Тристан, толкнув его плечом. — Ещё и перегонишь. Морганы долго запрягают, зато потом сносят горы. Ты просто слишком много думаешь, братишка.

Тристан умел это делать — брать огромную, давящую проблему и превращать её в пыль одной фразой. Рядом с ним холод отступал.

Кузен вдруг прищурился, заметив выглядывающий из-под рукава пёстрый магловский браслет.

— А, — протянул он с лукавой улыбкой. — Скучаешь по своей лохматой подружке? Как её там... Гермиона?

Киран вспыхнул, пытаясь натянуть рукав пониже.

— Перестань.

— Да ладно тебе! — расхохотался Тристан, запрокидывая голову. — Не грусти, мелкий! Вот увидишь, пройдёт пара лет, ты вернёшься в Британию могучим волшебником, с катаной за спиной, и возьмёшь её в жёны! Представь лицо её родителей!

— Трис! — возмутился Киран, чувствуя, как горят уши, но губы сами собой растянулись в улыбке. — Она мне просто друг!

— Ага, конечно, — подмигнул кузен, взъерошив Кирану волосы. — Друг, ради которого ты готов терпеть насмешки местных из-за этой тряпочки на руке. Пойдём, несчастье мелкое. Скоро ужин, а я, кажется, знаю, где достать лишнюю порцию риса.

Спальни Махотокоро. Ночь.

Жёсткий футон не прогибался под весом тела. Здесь не было ни мягких перин, ни пологов. В спальне младших курсов царила идеальная геометрия: ряды спящих тел, выровненное дыхание, запах бамбуковых циновок.

Никто не шептался перед сном. Никто не травил байки, не шуршал фантиками от конфет. Дисциплина Махотокоро не заканчивалась с закатом солнца.

Киран лежал на спине, глядя в тёмный потолок. Снаружи выл ветер, но внутри стояла звенящая, ватная тишина. Одиночество здесь ощущалось физически — как давление воды на глубине.

Он осторожно вытянул из-под ворота ночной рубашки тонкую серебряную цепочку.

На ней, рядом с тяжёлым старинным кулоном — чёрным вороном с кинжалом в лапах, гербом древнего рода, — висел дешёвый, сплетённый из ниток браслет.

Киран перевязал его сюда, когда нитки начали перетираться от постоянных тренировок. Серебро и мулине. Древняя магия и детская дружба.

Он сжал оба символа в кулаке, чувствуя, как металл врезается в ладонь, а нитки щекочут кожу.

— Я вернусь, — прошептал он одними губами в темноту. — Я обещаю.

И закрыл глаза, проваливаясь в сон под безмолвный надзор нефритовых стен.

Додзё Махотокоро. Рассвет.

Колени горели огнём. Поза сэйдза — сидеть на собственных пятках с идеально прямой спиной — казалась изощрённой пыткой, придуманной специально для европейских варваров. Но Киран не шевелился.

Вокруг него застыли два десятка учеников в тренировочных кимоно цвета бледной вишни. Они были статуями. Киран тоже учился быть камнем.

— Слушайте пустоту, — голос сенсея, сухой и шелестящий, как осенняя листва, плыл по залу. — Магия — это не слова. Это кровь. Это дыхание. Почувствуйте, как она течёт в вас, от пальцев ног до макушки.

Киран закрыл глаза, пытаясь представить магию в пальцах ног. Это казалось глупостью. В Британии магия это формулы, взмахи палочки, результат. Здесь магия это состояние.

Но он не шелохнулся. Он боялся позора больше, чем боли в суставах. Он должен вернуться домой достойным. Не тем, кто сдался.

Тишина в зале была плотной, пахла старым деревом и потом. Киран дышал через раз, впитывая эту тишину, растворяясь в ряду одинаковых спин.

Чёрный пляж. Закат.

— Выше локоть, мелкий! Ты же не мух отгоняешь!

Тристан стоял по колено в воде, его мантия была подобрана, а брюки забрызганы солёной пеной. Он смеялся, и этот смех заглушал даже шум прибоя.

Киран выдохнул, поправил хват палочки и снова послал в небо сноп красных искр. Криво, слабо, но ярче, чем в прошлый раз.

— Во, другое дело! — одобрил кузен, выбираясь на песок и падая, закинув руки за голову.

Вечера с Тристаном были единственным временем, когда Киран чувствовал себя живым. Письма Гермионе уходили редко — совы не всегда справлялись с расстоянием, да и времени не было. Родители писали сухие, полные наставлений отчёты. Сестра Саманта, если и присылала строчку, то только чтобы подколоть его «японскими странностями».

Только Тристан понимал.

Они лежали на остывающем вулканическом песке, глядя на первые звёзды.

— А в Лондоне сейчас дождь, наверное, — мечтательно протянул Тристан, закинув руки за голову. — Знаешь, чего я хочу? Пинту нормального сливочного пива и пройтись по Косому переулку. И чтобы девчонки из Шармбатона приехали по обмену!

Киран улыбался, слушая его болтовню. Ему было неважно, о чём говорит Тристан — о девчонках, о квиддиче или о новой мантии. Главное, что он говорил с ним как с равным. Не как с ребёнком, не как с обузой.

Тристан был его якорем. Единственной причиной не взвыть от тоски в этом нефритовом аду.

Верхняя терраса. День.

Ветер здесь, наверху, был яростным. Он трепал мантии старшекурсников, превращая их в подобие крыльев.

Киран сидел в тени колонны, стараясь быть незаметным. Его здесь терпели. Японские старшекурсники — элита школы, с их меняющими цвет мантиями и сложными ритуалами приветствия, — пускали его в свой круг только из-за Тристана.

Но Кирану всё равно. Он смотрел.

Тристан в центре. Он двигался так, словно танцевал на углях.

— Эктус! — крикнул его противник, высокий парень с раскосыми глазами.

Тристан уклонился, даже не сбив дыхания. Лёгкий поворот корпуса, изящный взмах палочки — и ответное заклинание уже летело, рассыпаясь золотыми искрами.

— Медленно, Сатоши! — подначивал он, смеясь. — Твоя бабушка двигается быстрее!

Щиты вспыхивали, заклинания сталкивались в воздухе с треском разрываемой ткани. Тристан был великолепен. Бог дуэлей. Он быстрее всех, ярче всех, смелее всех.

Тристан поймал восторженный взгляд Кирана, подмигнул ему и снова нырнул под луч заклятия, грациозный, как кошка. Киран чувствовал, как гордость распирает грудь: это его брат. Его кровь.

Верхняя терраса. Секундой позже.

Ветер усилился, срывая пену с волн далеко внизу.

Дуэль была шуточной. Они смеялись. Все смеялись.

Тристан стоял у самого края площадки, спиной к резной каменной ограде. Он только что отразил сложную серию ударов и снова обернулся к Кирану, чтобы бросить очередную шутку или просто убедиться, что мелкий смотрит.

Он подмигнул. Улыбка — широкая, дерзкая, солнечная — сияла на его лице.

— Депульсо!

Голос соперника прозвучал весело, азартно. Он не хотел зла. Это просто толчок. Обычное заклинание.

Тристан не успел обернуться.

Заклинание ударило его в грудь. Ноги, стоявшие на скользком от морской взвеси камне, поехали.

Всё случилось слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Тристан отлетел назад. Глухой, влажный звук удара затылка о каменный зубец ограды был тихим. Намного тише, чем шум ветра.

Он сполз на пол, как сломанная кукла. Улыбка всё ещё была на его губах, но в глазах — широко распахнутых, удивлённых глазах — застыло небо.

— Тристан? — голос Кирана показался ему чужим. Тонким, писклявым.

Вокруг началась суматоха. Кто-то кричал. Разноцветные лучи исцеляющих чар ударили в лежащее тело, но они лишь бессильно гасли, не в силах впитаться.

Парень, который выпустил заклятие, упал на колени. Он тряс Тристана за плечи, что-то выл на японском, его лицо исказилось от ужаса.

Киран не двигался. Он стоял, прижавшись спиной к холодной колонне.

Крик застрял у него в горле, разрывая лёгкие, но наружу не вырвалось ни звука. Он смотрел на застывшую улыбку брата. На неестественно вывернутую шею.

И чувствовал, как холод — нефритовый, могильный холод Махотокоро — вливается в него, заполняя пустоту, где секунду назад было сердце. Теперь он был один. По-настоящему один. И тишина стала вечной.

Задний двор додзё. Полгода спустя.

Звук удара глухой и влажный. Тюк.

Костяшки пальцев давно превратились в сплошное месиво. Кожа лопнула, обнажив мясо, и пеньковая верёвка, которой обмотана макивара, окрасилась в бурый цвет. Но боли нет. Только спасительная, оглушающая пустота.

Тюк.

Тристана увезли спустя день после смерти. Дядя, высокий и прямой, как клинок, даже не зашёл в комнату к Кирану. Он был занят — оформлял документы на вывоз тела, ругался с японским Министерством, упаковывал гроб. Ему оказалось не до живого племянника.

Лишь у самых ворот, когда чёрная карета уже ждала, дядя на секунду сжал плечо Кирана. Тяжёлая рука в кожаной перчатке легла грузом, а не поддержкой.

— Держись здесь, слышишь, — бросил он, глядя куда-то поверх головы мальчика. — Ты Морган. Не забывай.

И уехал. Никто не забрал Кирана домой. Никто не пришёл спасти его от тишины. Он остался один на один с призраком улыбки брата и шумом океана.

Тюк.

Кровь брызнула на деревянную стойку. Киран ударил снова, вкладывая в удар всю ненависть к себе, к магии, к этому острову.

— Эй, Широ.

Голос насмешливый, с грубым акцентом.

Киран замер, тяжело дыша. Он медленно обернулся, сжимая разбитые кулаки, готовый броситься на любого.

Перед ним стоял парень его возраста. Короткий ёжик жёстких волос, сломанный, свёрнутый набок нос и внимательные, узкие глаза. Кенджи — парень из клана якудза, которого сторонились даже старшие.

— Широ, — повторил он, кивнув на бледное лицо Кирана. — Белый. Тебе подходит. Ты сейчас похож на призрака.

Киран молчал, чувствуя, как кровь капает с костяшек на песок.

Кенджи сплюнул в сторону и шагнул ближе. В его взгляде не было жалости — только холодный, оценивающий интерес хищника к другому хищнику.

— Я вижу, как ты смотришь, — сказал он. — И вижу, что ты всегда один. Характер есть, но техники ноль. Только мясо портишь.

Он кивнул на окровавленную макивару.

— Если белому парню так нравится боль, приходи к нам. На Нижний пляж. Там научат бить так, чтобы ломалась кость, а не твоя рука.

Кенджи протянул ладонь — широкую, мозолистую, грязную.

Киран посмотрел на неё. Потом на свои разбитые руки. Ему нечего терять. Он Широ — пустое место, белый лист.

Он протянул руку в ответ и сжал ладонь Кенджи. Рукопожатие вышло липким от крови, но крепким, как клятва.

Коридор Хогвартса. Настоящее.

Реальность вернулась рывком, вместе с запахом лаванды и каменной пыли.

Киран осознал, что его трясёт. Крупная, неудержимая дрожь била всё тело, а перед глазами плыло. Он судорожно хватал ртом воздух, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах.

Он не стоял у стены. Он уткнулся лицом в плечо Гермионы Грейнджер, вцепившись в её мантию так, словно падал в пропасть. А она — маленькая, хрупкая, пахнущая книгами и лекарствами — держала его. Её ладонь гладила его по затылку, зарываясь пальцами в волосы, успокаивающе, ритмично.

— Тише, Киран... Тише... Я здесь.

— Если бы меня там не было... — слова вырывались из него хриплым шёпотом, вперемешку со всхлипами, которых он стыдился, но не мог остановить. — Он бы жил. Он красовался передо мной, Гермиона! Он обернулся ко мне! Это я его убил. Это я отвлёк его!

Слёзы текли по щекам, горячие и злые, смывая маску безразличия, которую он носил четыре года. Он снова тот мальчишка на террасе, который беззвучно кричит, глядя на мёртвого брата.

— Это я... — выдохнул он в последний раз и затих, чувствуя, как силы покидают его.

Гермиона медленно отстранилась, но не отпустила его. Она смотрела ему в глаза — покрасневшие, полные боли и вины.

Взгляд её скользнул ниже.

Ворот его рубашки расстегнулся, и наружу выбилась тяжёлая серебряная цепь. На ней висел чёрный ворон с кинжалом — герб Морганов, холодный и зловещий. А рядом с ним, перевязанный простым узлом, болтался старый, выцветший браслет из ниток мулине.

Красный, жёлтый, зелёный. Цвета уже поблёкли от морской соли и пота, нитки истрепались, но узел держался крепко.

Глаза Гермионы расширились. В них мелькнуло узнавание, смешанное с пронзительной, острой нежностью. Она помнила. И она видела, что он хранил у самого сердца все эти годы среди тьмы и одиночества.

Гермиона подняла руки. Её ладони, всё ещё пахнущие заживляющей мазью, легли ему на щёки. Горячие и удивительно сильные. Она заставила его поднять голову и посмотреть прямо в глаза.

— Киран Морган, — произнесла твёрдо, чеканя каждое слово, чтобы оно пробилось сквозь пелену его вины. — Ты меня слышишь? Ты больше не один.

Его губы дрогнули.

— Я никогда тебя не оставлю, — твёрдо сказала она, и в её карих глазах горела такая решимость, с которой нельзя спорить. — Обещаю.

Киран смотрел в её внимательные, серьёзные глаза. В этот момент не было ни магии, ни войны, ни мёртвых братьев. Только она. И впервые за годы бесконечной зимы он почувствовал, как лёд внутри начинает таять.

Он поверил. Глядя на неё, он не может не верить.