Мальчик-Которому-Нужно-Сбежать (гет)

Хотим мы того или нет, а принуждение и угрозы — часть повседневной человеческой жизни. И речь не о каких-нибудь суровых ультиматумах одной страны другой, не о помахивающем ножом бандите или строгом милиционере. Речь о самых простых и житейских ситуациях.

«Не доешь манную кашу — не будешь смотреть мультики!»

«Получишь тройку в четверти — не купим ролики!»

«Завалишь сессию — вылетишь из института в армию!»

«Ещё раз увижу тебя с Машкой — между нами всё кончено!»

«Придёшь со встречи пьяным — спать будешь на диване!»

«Кто не останется на сверхурочную работу — может писать заявление по собственному!»

«Не принесёте справку — пенсию не начислим!»

Боюсь, что и после конца нам предстоит услышать:

«Без арфы и нимба в рай не пускаем!»

(Сергей Лукьяненко)

* * *

Хант шумно вздохнул сквозь плотно сжатые зубы. Судя по выражению лица Дамблдора их «беседа» не предвещала ровным счётом ничего хорошего. И когда все преподаватели по очереди попрощались с директором и покинули кабинет, мальчик крепко сжал кулаки и приготовился к трудному разговору, в котором ему потребуется одержать победу любой ценой.

Дамблдор бросил полный усталости взгляд на Авеля и чуть прикрыл свои проникновенные голубые глаза. Хант лишь холодно фыркнул, глядя на этот театр одного актёра. Да уж... Правильно говорят — цирк уехал, а клоун остался. На самого Авеля все эти излюбленные методы старика не действовали. Впрочем, попытка — не пытка, верно? По крайней мере, Дамблдор точно считал именно так. Другого объяснения нет и не может быть.

— Авель, мой мальчик... Я понимаю, что тебе непросто учиться в Хогвартсе, но всё же это необходимо для тебя самого. Не заставляй меня прибегать к крайним мерам, — после долгой и выразительной паузы, которая не произвела на мальчика ровным счётом никакого впечатления, начал свою речь директор.

— Это к каким же? — с насмешкой в голосе поинтересовался Авель, вскинув бровь. Он был уверен в своей победе. Что ему могут сделать профессора? С помощью магии учиться не заставишь. Есть, конечно, Империо, но оно вроде как запрещено.

Дамблдор чуть наклонил голову, и в этом жесте вдруг пропала вся его показная мягкость — осталась только спокойная, выверенная точность человека, привыкшего взвешивать каждое слово. Он неспешно провёл пальцем по резному краю стола, будто проверял, не стёрлись ли за годы узоры, и только потом снова посмотрел на Авеля. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения — лишь уверенность того, кто держит в руках самый сильный козырь.

— Ты смелый мальчик, Авель, — тихо произнёс директор, и голос его теперь звучал не как у доброго дедушки, а как у стратега, который наконец нашёл нужную фигуру на доске. — Но смелость хороша лишь тогда, когда ты понимаешь, во что играешь.

Авель сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но не отвёл взгляда. Он уже знал: сейчас будет удар. Тот самый, который нельзя заблокировать и который нужно будет пережить. Любой ценой.

— Не нужно строить из себя оракула, — процедил он, стараясь сохранить ту самую ледяную насмешливость, которая спасала его в Большом зале. — Если есть что сказать — говорите прямо.

Дамблдор едва заметно улыбнулся — не радостно, а так, словно услышал именно то, что и хотел. И тут же снова стал тем самым «добрым дедушкой»: чуть поправил очки-половинки, вздохнул, будто ему и самому всё это неприятно, и заговорил мягко, почти с сожалением.

— Прости, мой мальчик, что приходится говорить вот так, без прикрас. Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой просто обсудили твои трудности, чтобы ты рассказал, что тебя тревожит, и мы вместе нашли бы решение. Но время, увы, не на нашей стороне. Ты ведь знаешь, что в настоящее время твой отец, Теодор Хант, находится под моей защитой?

— Защитой?! — фыркнул Авель, по коже которого пробежали ледяные мурашки. — Да вы держите его в чëртовом плену!

— К-хм... Возможно, но это всё сделано ради его же блага, мой мальчик. Если кто-то прознает о твоих способностях, то может попробовать подобраться к тебе через твоего отца...

— Как вы, — едко заметил Авель, перебивая старика без всяких угрызений совести. — Не так ли, директор?

Дамблдор даже не поморщился от этой дерзости. Только чуть склонил голову, будто принимая удар как нечто должное — и даже нужное. Он не стал спорить, не стал делать вид, что не понял намёка. Вместо этого он спокойно, без тени обиды, произнёс:

— Хорошо. Ты хочешь правды? Тогда я дам еë тебе.

Я использую твоего отца, чтобы удержать тебя здесь. И не стану притворяться, будто это не так. Но позволь мне договорить, прежде чем ты решишь, что я — чистое зло.

Авель замер. Такого прямого признания он не ждал. Он-то готовился к увёрткам, к красивым словам про «общее благо», к бесконечным «ты ещё не понимаешь», а тут вдруг — честность. Холодная, расчётливая, но честность. И от этого стало только страшнее.

— Зачем? — выдохнул он, и в этом вопросе не было бравады. Только усталость и желание наконец увидеть карты, которые так долго прятали. — Если я такой опасный, почему просто не выгнать меня? Или… ну, не знаю, посадить под замок?

Дамблдор медленно провёл ладонью по столу, словно стирая невидимую пыль, и посмотрел на Авеля так, будто видел не упрямого подростка, а что-то куда более сложное — что-то, чего он сам до конца не понимал, но очень хотел разгадать.

— Потому что ты не просто опасный, Авель, — тихо сказал он. — Ты — непредсказуемый. А непредсказуемость в нынешней ситуации страшнее любой прямой угрозы. Если ты окажешься вне стен Хогвартса, я не смогу тебя защитить. И не смогу защитить других от тебя, если твои силы выйдут из-под контроля. Здесь у меня есть хоть какой-то шанс удержать всё под контролем. И твой отец — это не только рычаг давления. Это ещё и гарантия, что ты не сорвёшься и не сделаешь что-то непоправимое.

— То есть я здесь не потому, что вы обо мне заботитесь, — процедил он. — Я здесь, потому что вы боитесь, что я что-то сломаю. Или кого-то убью.

— Я боюсь, что тебя сломают первым, — спокойно поправил Дамблдор, и в его голосе не было пафоса, только сухая, выжженная годами усталость. — Есть силы, которые видят в тебе инструмент, Авель. И они не станут спрашивать, хочешь ли ты им служить. Я держу твоего отца не ради удовольствия. Я держу его, потому что знаю: если они поймут, как сильно ты его любишь, они придут за ним в первую очередь.

Авель на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь спрятаться от этих слов. Они били не в гордость — они били в самое уязвимое место. И самое страшное было в том, что Дамблдор не врал. По крайней мере, не в главном.

— Допустим, — глухо произнёс Авель, снова открывая глаза и глядя на директора без ненависти, но и без доверия. — Допустим, всё так. Но это не делает вас хорошим. Это делает вас тем, кто решил, что имеет право распоряжаться чужими жизнями.

Дамблдор чуть кивнул, принимая и это тоже.

— Возможно. И я не прошу тебя считать меня хорошим. Я прошу лишь об одном: останься здесь. Ходи на занятия. Не ищи неприятностей. Не пытайся вызволить отца. Пока ты ведёшь себя разумно, я гарантирую, что с ним ничего не случится.

Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Даже артефакты на полках будто притихли, прислушиваясь к тому, что сейчас произойдёт. Авель чувствовал, как внутри него что-то сжимается, сопротивляясь, не желая соглашаться на эти условия. Но перед глазами снова вставал образ отца: его спокойный голос, непоколебимая уверенность в себе и решительность...

Он не мог рисковать. Не мог позволить себе быть тем, из‑за кого отец пострадает.

— Хорошо, — наконец выдавил Авель, и это слово прозвучало в тишине кабинета как приговор. — Я останусь. Буду ходить на отработки, не буду искать неприятностей. Но я хочу знать, что с ним всё в порядке. Хоть какое-то доказательство. Не слова. Что-то реальное.

Дамблдор помолчал, будто взвешивая, насколько далеко он может зайти. Потом медленно кивнул.

— Если ты выполнишь свою часть договора, мой мальчик, то я устрою вам встречу. Ближе к весне.

Авель резко вскинул голову. Весна… Это же целая вечность. До весны он успеет тысячу раз сойти с ума от неизвестности, тысячу раз представить самое страшное.

— Ближе к весне?! — голос его дрогнул, и он тут же стиснул зубы, злясь на эту слабость. — Да к тому времени я сойду с ума! Мне нужно знать, что с ним всё в порядке. Прямо сейчас. Хоть строчку. Хоть знак какой-нибудь!

Дамблдор не отвёл взгляда. В его глазах не было ни раздражения, ни торжества — только холодная, выверенная твёрдость человека, который привык вести торги не словами, а жизнями.

— Ты хочешь гарантии, Авель. Но и я должен быть уверен, что ты не сорвёшься. Что не пойдёшь искать лазейки, не попытаешься взломать защиту, не поднимешь на уши всю школу. Если ты дашь мне эту уверенность — я дам тебе доказательство. Не сразу. Но я его дам.

Авель стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу. Ему хотелось кричать, что это несправедливо, что он не игрушка в чужой игре, не пешка, которую можно двигать по доске, прикрываясь заботой. Но крик сейчас был роскошью, которую он не мог себе позволить.

— Хорошо, — выдохнул он, и каждое слово давалось ему тяжело, словно он переступал через что-то важное в себе. — Я буду ходить на занятия, на отработки, не стану искать неприятностей. Но если вы обманете… если окажется, что вы просто тянули время, чтобы я сидел смирно…

— Я пойму, — тихо перебил Дамблдор, и в этот раз в его голосе не было ни металла, ни угрозы — только усталое признание того, что мальчик имеет право злиться. — И не стану тебя винить. А теперь, когда мы обо всëм договорились, ты можешь быть свободен. И... Авель, если что-то случится, ты всегда можешь прийти ко мне.

Ага, как же! Ведь это вовсе не Дамблдор относительно недавно в этом же кабинете пытался проникнуть в разум Авеля, это не Дамблдор сейчас открыто шантажирует его, это не Дамблдор виновен в потере памяти родителей Гермионы... Уж что Хант знает точно так это то, что по доброй воле он в этот кабинет не придëт. Никогда!

Дверь за Авелем закрылась с тихим, почти виноватым щелчком — будто даже она не хотела оставлять его один на один с этой тяжестью. Он постоял секунду, прислонившись лбом к холодному камню стены, и глубоко вдохнул, пытаясь унять тупую, давящую боль где-то под рёбрами. Затем Хант чуть пошатываясь побрëл в сторону своей комнаты, но вскоре понял, что ещë немного и он просто не выдержит, выплеснув свою злость и раздражение на чëм-то. Или... Или на ком-то...

Авель почти бегом миновал несколько поворотов, пока не нашёл полузаброшенный класс на том же этаже — пыльный, с зашторенными окнами и запахом старых чернил. Здесь никто не появлялся годами, и это место казалось идеальным для того, чтобы выплеснуть накопившуюся ярость.

Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, закрывая лицо руками. Мысли кружились вихрем: отец в плену, сделка с Дамблдором, ложь, угрозы, безысходность…

В груди будто разгорался ледяной огонь — он жёг изнутри, но не давал тепла. Авель стискивал зубы, пытаясь удержать это чувство на расстоянии, но оно расползалось по венам, становясь тяжелее с каждым ударом сердца.

Внезапно по классу пронёсся лёгкий сквозняк — такой, будто кто-то резко распахнул невидимую дверь. Авель поднял голову: окна были закрыты, но воздух всё равно дрожал, как будто кто-то невидимый взмахнул крыльями. Пылинки закружились в тусклом свете, образуя миниатюрные смерчи.

Он попытался встать, но пол будто ушёл из-под ног. В висках застучало, а по коже пробежали мурашки, словно по комнате прокатилась ледяная волна. Ветер усиливался: он срывал листы с рассохшихся парт, поднимал пыль, трепал рукава мантии… Авель вскинул руки, пытаясь защититься, но буря внутри него рвалась наружу, сметая хрупкий контроль.

«Успокойся, — шептал он себе, стискивая зубы. — Это просто нервы». Но ветер не утихал: он опрокинул стул, сорвал со стены пожелтевший плакат, а затем с треском распахнул ставни, впустив в класс серый свет хмурого дня.

Авель зажмурился, чувствуя, как по венам течёт раскалённая лава. Его неукротимая сила рвалась на свободу, искажая реальность вокруг. Книги летели с полок, чернильницы опрокидывались, оставляя на полу чёрные кляксы.

«Хватит! — мысленно рявкнул он самому себе, до боли сжимая кулаки. — Прекрати!»

И вдруг всё стихло. Так же внезапно, как началось. Авель остался стоять посреди хаоса, тяжело дыша, а пыль медленно оседала на разбитых стёклах и разбросанных учебниках. После того, как он выплеснул свои эмоции, Хант почувствовал себя несколько уставшим. Зевнув, он было двинулся к выходу, но потом резко передумал. Ничего ведь не случиться, если он немного передохнëт в этом классе? Совсем чуть-чуть, а потом сразу же покинет место происшествия. Верно?

* * *

От лица профессора Квиренуса Квирелла лорда Волан-де-Морта:

— Теодор... Как ты можешь объяснить поведение своего сына? — холодно спросил Квирелл Тёмный лорд, откинувшись на спинку кресла и вытянув ноги поближе к неразожжённому камину. Он пристально смотрел на единственного человека, присутствующего в этой небольшой гостиной, а именно — Теодора Ханта, который также был известен как отец юного первокурсника Авеля Ханта.

— Боюсь, милорд, мой сын всегда был несколько упрямым и недоверчивым, — просто ответил мужчина, лениво подбрасывая в руках небольшой мячик для пинг-понга. Уж чего Волан-де-Морт никогда не мог понять в своём слуге, так это его (на минуточку, чистокровного мага!) пристрастия к маггловским вещам. Однако Теодор был весьма полезен, и потому Тёмный лорд милостиво закрывал на это глаза. Пока закрывал. — И ещё несколько злопамятным. Квиренус всё же не очень искусен в магии разума, поэтому нет ничего удивительного в том, что Авель смог отразить удар и теперь избегает вас всеми силами.

— Квирелла я учил лично, — холодно возразил лорд Волан-де-Морт, склонив голову на бок. К слову сказать, привычного тюрбана на ней не было и сейчас недо-Квирелл сверкал лысиной. Когда Тёмный лорд только поселился на затылке своего на тот момент нового слуги, он первым делом приказал Квиренусу сбрить волосы. Они весьма мешались подселенцу. — Хотя... Ты прав. Квиренус был слишком слаб, за что и поплатился, — презрительно проговорил Волан-де‑Морт, и в его голосе скользнула едва уловимая нотка раздражения — не на Теодора, а на саму память о бывшем влалельце его нового тела. Он медленно провёл кончиками с каждым днëм становящихся вас длиннее пальцев по подлокотнику кресла. — Но меня не интересует разбор ошибок прошлого. Меня интересует твой сын. Или, скорее, воспитанник?..

Теодор замер на миг, переставая подбрасывать мячик, и тот, описав короткую дугу, тихо стукнулся о ковёр и покатился в сторону камина. Мужчина не спешил его поднимать.

— Милорд, — произнёс он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, — позвольте мне самому заняться этим вопросом. У меня есть неплохой план. Я знаю, как легко вывести Авеля из замка и даже заставить его по доброй воле помочь нам в одном немаловажном деле...

Волан‑де‑Морт медленно приподнял бровь — в этом едва заметном движении читалось и любопытство, и угроза одновременно. Он не любил ждать. Терпение было роскошью, которую он позволял себе лишь в исключительных случаях, а Теодор Хант как раз относился к числу тех немногих, кто мог рассчитывать на эту снисходительность. Вернее, он был единственным, кто мог рассчитывать на неë. Все остальные, кто мог быть достоин еë, уже давно канули в лету.

— План, — протянул Тёмный лорд, словно пробуя слово на вкус. — И что же это за план?

Теодор чуть наклонил голову, не отводя взгляда. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия — лишь холодная уверенность человека, который знает цену своим словам и готов за них отвечать. Он неторопливо наклонился, поднял укатившийся мячик и снова зажал его между пальцами, будто этот простой жест помогал ему сохранять абсолютное спокойствие.

И затем Теодор Хант открыл рот и рассказал свой воистину гениальный план.

А в заброшенном классе Хогвартса Авель всё ещё сидел среди разбросанных книг и разбитых стёкол, пытаясь унять дрожь в руках. Он не знал, что в эту самую минуту его судьба обсуждалась в двух разных мирах — в кабинете директора и в небольшой гостиной обычной квартиры в Лондоне. Но он чувствовал: что‑то изменилось. Воздух стал гуще, тишина — острее, а будущее — не просто пугающим, а неизбежным.

И где‑то глубоко внутри, под слоем злости и страха, просыпалось что‑то новое. Что‑то, что больше не хотело прятаться.

От автора:

Да, глава на день позже, чем обычно, но мне просто очень захотелось опубликовать еë в мой день рождения)))

От Беты:

Проверено! С днём рождения нашего любимого Автора! Что же задумал Теодор Хант?..