Кукловод (джен)

Ночь Рождества опустилась на Палермо не холодной тьмой, а мягким, золотистым сиянием, которое, казалось, исходило от самих древних камней. Город, ещё вчера задыхавшийся в предпраздничной суете и страхе, теперь погрузился в священное, почти осязаемое спокойствие. Из окон старых домов, чьи ставни были наглухо закрыты от зимнего ветра, наружу вырывались тёплые отблески свечей и гирлянд, рисуя на брусчатке причудливые, дрожащие узоры. Воздух, пропитанный солёным дыханием Тирренского моря, теперь густо пах жареным мясом, сладкими мандаринами и пряным дымом ладана, который тянулся из открытых дверей соборов, где уже начиналась торжественная полуночная месса. Но стоило отвести взгляд от сияющих окон, как тени в переулках становились гуще и длиннее. Фестивальные огни не рассеивали мрак, а лишь подчёркивали его, создавая иллюзию того, что за каждым углом, в каждой арке скрывается что-то невидимое, готовое сделать шаг навстречу.

На узкой улочке в историческом центре, где витрины старых лавок были украшены мишурой, раздался звон разбитого стекла. Молодой человек в рваном капюшоне выскочил из разбитой витрины ювелирного магазина, сжимая в руках горсть дешевых колец. Он не успел сделать и трех шагов, как путь ему преградили две фигуры в кобальтово-синей тактической броне. На их лицах были шлемы без прорезей, а на груди красовался логотип «Дельта-Икс».

— Пожалуйста, — зашептал парень, падая на колени и поднимая руки, его голос срывался на визг. — У меня долги, у меня семья, маленькая дочь, умоляю, я просто хотел продать это...

Один из бойцов молча схватил его за капюшон и рывком повалил на мокрый асфальт. Парень ударился лицом о камни, его крик утонул в шуме ветра. Боец достал пистолет с интегрированным глушителем, приставил ствол к затылку пленника и нажал на спусковой крючок. Тело дернулось и обмякло, кровь начала медленно растекаться по брусчатке, смешиваясь с дождевой водой. Бойцы даже не переглянулись, они просто перешагнули через труп и растворились в тени переулка, оставив после себя лишь запах пороха и озона.

Дом Лацио Донателли утопал в ароматах жареного мяса, корицы и сладких мандаринов. В гостиной горел камин, отбрасывая тёплые, золотистые блики на стены, увешанные рождественскими венками. Двенадцатилетняя Мариа сидела на полу у ёлки, увлечённо собирая сложный карточный домик, а его жена, Элеонора, накрывала на стол, тихо напевая старую сицилийскую колядку. Лацио стоял у окна, держа в руке бокал красного вина, и смотрел на свою семью. В эти редкие минуты он не был вице-квестором, не был человеком, который курил сигары от бессонницы и пытался удержать город от распада. Он был просто отцом и мужем, и это чувство было таким хрупким, что он боялся его спугнуть.

Его телефон коротко вибрировал в кармане брюк. Лацио нахмурился, поставил бокал на стол и, извинившись перед женой, вышел на балкон, чтобы проверить сообщение. Воздух здесь был холодным, пахло мокрой черепицей и морем. Он достал телефон, разблокировал экран, но уведомлений не было. Ни звонков, ни сообщений. Он опустил руку, но его взгляд, скользнувший вниз, через перила балкона, застыл.

На каменном полу балкона, аккуратно положенная рядом с его уличными туфлями, лежала небольшая бархатная коробочка. Лацио медленно присел, его сердце пропустило удар. Он открыл крышку. Внутри лежали две резинки для волос. Розовые, с маленькими белыми ромашками. Он замер, его дыхание стало прерывистым. Элеонора купила их неделю назад, но Мариа потеряла их в парке, и девочка плакала весь вечер, клянясь, что больше никогда не наденет свои любимые. Об этой мелочи, об этой детской трагедии, Лацио говорил только с женой, наедине, в их спальне.

Под резинками лежала сложенная карточка. Лацио развернул ее, и его пальцы задрожали.

«С Новым Годом, дон Лацио. Стекла в вашем доме действительно хрупкие. Счастливого Рождества. — Призрак Сицилии».

Лацио сжал записку, и бумага хрустнула под его пальцами. Он посмотрел через стекло на смеющуюся дочь, и холод, который проник в его грудь, не мог согреть даже рождественский камин. Он понял, что стены, замки и годы безупречной службы не значат абсолютно ничего.

В другой части города, в помещении без окон и щелей, пахло сыростью и страхом. Перед Кукловодом, стоящим в полный рост, но слегка нагнувшимся , на деревянном стуле сидел человек. Атлетичный, красивый, с идеальной челюстью и сильными руками, которые были сейчас стянуты за спиной нейлоновыми стяжками. На его голове был натянут черный матерчатый мешок.

Чиро медленно поднялся и стянул мешок с головы пленника. Свет тусклой лампы ударил в глаза мужчину, и тот зажмурился, его дыхание участилось.

— Что тебе нужно? — испугался человек и его голос дрогнул, выдавая панику, которая охватывала его с каждой секундой.

— Для тебя это уже неважно. — сказал Кукловод. — Сразу скажу, я делаю это впервые, так что может быть больно.

— ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ? — заорал парень и его тело напряглось, пытаясь разорвать стяжки.

Чиро медленно поднял руки к лицу и снял белую маску, показывая свое обычное, спокойное лицо. Он снял перчатки, его пальцы остались идеально чистыми.

— Больше, чем ты можешь дать. — сказал Чиро и его голос звучал тихо, но в нем читалась абсолютная, непоколебимая власть.

Он положил ладони ему на голову, его большие пальцы легли на виски. Парень заорал о помощи, его крик был полным, животным ужасом, но звук не выходил за пределы бетонных стен.

Крик поднялся к потолку, сквозь бетон, сквозь крыши домов, в ночное небо Палермо. Дождь начал моросить, смывая с древних камней города сажу и грехи, но вода не могла очистить то, что было скрыто в тенях. Каждый человек в этом городе думал, что он свободен, что он принимает решения сам, что его мысли принадлежат только ему. Но свобода — это всего лишь иллюзия, которую позволяют иметь те, кто держит нити. И сегодня ночью одна из таких нитей натягивалась до предела, готовая перерезать горло чьей-то воле.

Федерико тихо открыл дверь своей квартиры, снял пиджак и повесил его в шкаф. В спальне было полумрачно, горела только одна настольная лампа. Беатриче стояла в той же позе, в которой он ее оставила. Ее руки были слегка приподняты, пальцы замерли в воздухе, а грудь так и не сделала выдох. Она выглядела как восковая фигура, застывшая в моменте высшего блаженства.

Парень переоделся в свою обычную одежду, подошел к ней и щелкнул пальцами. Время для нее рванулось вперед. Беатриче шумно выдохнула, ее грудь вздымалась, а пальцы завершили движение, касаясь его плеча.

— Ай, что-то руки болят, — сказала она и ее брови слегка сошлись на переносице, она потянула плечи, пытаясь сбросить странное онемение.

— Не напрягайся, — ответил Федерико и его губы коснулись ее ключицы. — Эта ночь будет расслабленной для нас.

Он подхватил ее на руки, и она тихо ахнула, обвивая его ногами. Ей казалось, что она просто расслабляется, что это обычная, страстная ночь с мужчиной, который ей нравится. Она не замечала, как ее мысли становятся вязкими, как ее воля медленно растворяется в его прикосновениях. Федерико смотрел на нее сверху, и в его глазах не было страсти, только холодное, удовлетворенное любопытство. Он управлял ею, как дирижер управляет оркестром, и каждый ее вздох, каждый стон были частью его симфонии. Она была его куклой, и она была счастлива, не подозревая, что нити, которые ее держат, уже никогда не ослабнут.

Чиро вошел в квартиру Светы тихо, словно тень. В ванной шумела вода, скрывая звуки его движений. Он быстро стянул с себя серый костюм, сунул маску и перчатки в глубины шкафа, за фальш-панель, и натянул мягкую домашнюю одежду. Его руки, которые минуту назад касались висков чужого человека, стирая его личность, теперь брали чистое полотенце.

Дверь ванной открылась, и из нее клубами повалил пар. Света вышла, ее кожа была розовой от горячей воды, волосы мокрыми, она была обернута только в простыню. Она улыбнулась ему, но Чиро не ответил на улыбку. Он поднял правую руку и щелкнул пальцами прямо перед ее лицом.

Звук был резким, как удар хлыста. Света замерла. Ее глаза расширились, зрачки расширились. Простыня на ее плече перестала двигаться, капли воды, стекающие с ее волос, зависли в воздухе, словно время остановилось. Она превратилась в идеальную, живую статую, застывшую на пороге ванной. Чиро подошел ближе. Его лицо было абсолютно спокойным, лишенным каких-либо эмоций. Он положил ладони ей на плечи и два раза слегка хлопнул по правому плечу.

— Истина, — прошептал он ей на ухо, и его голос был тихим, но в нем звучала такая сила, что воздух в комнате, казалось, вибрировал.

Он отступил на шаг, спрятал руки в карманы домашних брюк и зайдя за угол щелкнул пальцами еще раз. Света моргнула. Она сделала шаг вперед, ее взгляд сфокусировался на Чиро, и она улыбнулась, словно ничего не произошло, словно между ее шагами не прошла целая вечность. Парень вышел из-за угла и улыбнулся Свете.

— Ты уже дома? — спросила она и ее голос звучал тепло, в нем не было ни тени подозрения.

— Да, я тут уже несколько часов, — ответил Чиро и его губы растянулись в искренней улыбке, он подошел и обнял ее за талию. — Решил показать тебе, что такое Рождество по-католически, — он поцеловал её — а может быть ты потом покажешь мне, что такое по-православному.

Света рассмеялась, и ее смех был легким, свободным. Она встала на цыпочки и поцеловала его, ее мокрые волосы коснулись его щеки. Камера медленно отдалялась, проходя сквозь стены квартиры, сквозь крыши спящего Палермо, поднимаясь в ночное небо. Дождь усиливался, смывая следы праздничной мишуры, обнажая холодные, серые камни города, который продолжал жить, не подозревая, что его сны уже давно принадлежат тому, кто стоит в тени.