Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

К полудню дом поднялся так, как за обычный день не подняли бы и опытные мастера. К закату он уже стоял целый. Стены сомкнулись, крыша легла ровно, очаг задышал теплом, окна открылись на ручей и тисы, а над домом белела новая голубятня — крепкая, сухая, с правильным ветром. Последнюю балку Чарли ставил сам, и Голубь сидел у него на плече всё это время, будто следил, чтобы наследник не сделал глупость. Когда балка встала на место, по всему дому прошла лёгкая дрожь, потом тишина сделалась другой: живой, домашней. Где-то в стене тихо щёлкнуло, в очаге само собой вспыхнуло пламя, а над дверью проступил старый знак Уизли — птица, колесо, пламя и ветвь с ягодами.

Артур стоял посреди двора, смотрел на дом, на детей, на серую птицу с рыжим пятном на груди и только теперь до конца понял, что всё это по-настоящему: дом вернулся, Хранитель вернулся, и семья Уизли тоже начала возвращаться.

А Голубь тем временем перелетел на конёк новой голубятни, распушил шею и сел там с таким видом, будто именно он всё это построил, а людям позволил лишь немного помочь. Он блеснул рыжим пятном на груди и так громко, победно закурлыкал, что из ближайшей тисовой рощи ему ответили сразу три диких голубя.

— Ну всё, — сказал Перси, стряхивая пыль с рукавов. — Теперь у нас, по всей видимости, есть официальный родовой дом.

— И официальный родовой голубь, — добавил Фред.

Чарли стоял у крыльца, положив руку на тёплый столб, и улыбался так, как улыбаются люди, которым здесь уже хорошо и которые никуда отсюда не собираются. Голубь посмотрел на него сверху вниз и сказал, коротко и твёрдо:

— Здесь твоё место.

Чарли поднял голову.

— Да, — ответил он. — Похоже, что так.

* * *

Потом Голубь сделал круг над двором и опустился в дальнем углу дома, там, где старая стена сходилась с кладовой. Он оглянулся на Чарли, коротко курлыкнул и дважды стукнул клювом по камню.

— Иду, — сказал Чарли.

Он подошёл. Угол выглядел самым обыкновенным: старые плиты, щель у основания стены, сухая земля, немного щебня. Голубь снова клюнул — теперь уже в самую щель. Чарли присел, запустил пальцы между камнями и почти сразу нащупал что-то круглое, холодное.

Он вытащил из пыли золотой галеон.

— Пап, — позвал Чарли, уже совсем другим голосом. — Иди сюда.

Артур подошёл быстро. Голубь тем временем не успокоился: важно прошёлся вдоль стены, ещё раз клюнул в пол, потом ещё. Чарли отодвинул один камень, второй, и под ними открылась старая ниша, а в ней — большой железный ларец, потемневший от времени. Замок давно заржавел, и стоило Артуру коснуться его палочкой, как он просто треснул и отвалился.

Внутри лежали монеты. Много. Старые галеоны, несколько тяжёлых магловских золотых монет, и ещё два бархатных мешочка, полных золотом так плотно, что ткань на углах побелела от натяжения.

На миг стало тихо. Потом Артур очень осторожно выдохнул.

— Старые деньги Уизли, — сказал он. — Домашний запас.

Билл присел рядом, взял одну монету и повернул к свету.

— Давно лежит. Они не понесли это в банк, — сказал он. — Не доверяли гоблинам. Держали здесь, у себя.

Фред присвистнул.

— Вот это я понимаю: семейная финансовая политика.

— Очень здравая, — серьёзно сказал Джордж. — Если учесть, что хранителем выступал Голубь.

Чарли стоял на корточках у стены, а Голубь уже клевал дальше, в самый угол ниши, будто говорил: это ещё не всё. Чарли сунул руку глубже и вытащил оттуда второй ларец. Внутри оказались золотые украшения.

Голубь между тем вскочил на край раскрытого ларца и сказал:

— Вот, Уизли. Это ваше. Я много лет охранял это от воров и сырости.

Рон только смотрел в ларцы во все глаза.

— То есть мы теперь не совсем бедные?

И Голубь ответил:

— Больше нет.

* * *

Когда Молли впервые пришла смотреть на готовый дом, день был ясный, сухой и светлый. Дом Уизли стоял у тисовой рощи — с ровной крышей, чистыми окнами, крепким крыльцом и белой голубятней наверху. Над дверью проступил старый знак — птица, колесо, пламя и ветвь с ягодами, а во дворе пахло известью, сухим деревом и хлебом. Молли остановилась у калитки, посмотрела на всё это, потом на Артура и сказала только:

— Красиво.

Артур уже открыл рот, чтобы что-то объяснить, но в этот миг сверху тяжело слетел голубь и опустился прямо на перила крыльца. Серый, важный, с рыжим пятном на груди, он посмотрел на Молли с таким видом, будто решал, подходящая ли она гостья. Молли посмотрела на него в ответ.

— Так это ты, — сказала она. — Здравствуй, Хранитель. Я о тебе много слышала.

Голубь шагнул ближе. Потом ещё. Потом очень выразительно посмотрел на корзину у неё в руке.

Молли опустила глаза на корзину.

— Это на ужин.

Голубь наклонил голову набок и посмотрел так, будто слово «ужин» представлялось ему досадным препятствием. Потом он переступил лапками, распушил шею и курлыкнул коротко, но с большим чувством.

— Артур, — сказала Молли, не сводя глаз с голубя. — Он сейчас просит пирога?

— По-моему, да, — признал Артур.

— Похоже, у нашего Хранителя хороший аппетит, — сказала Молли. Подумала, вынула из корзины кусок мясного пирога и подняла палец.

— Но потом покажешь мне дом.

Голубь аккуратно взял угощение, отошёл на два шага, съел, вернулся и, как ни в чём не бывало, вскочил на перила снова. Теперь он уже смотрел на Молли куда мягче. Даже с некоторым уважением.

— Ну, — сказала Молли. — Показывай, раз уж ты тут главный.

И Голубь действительно стал показывать. Не спеша пошёл вперёд, то и дело оглядываясь, проверяя, что она идет следом. Сначала завёл её в большую кухню. Там было просторно, светло, и всё уже стояло так, будто в доме давно жили: длинный стол, тяжёлые стулья, полки, медный чайник, скамья у стены. Молли оглядела камень, пол, балки, провела ладонью по столешнице и кивнула.

— Хорошо сделали. Очень хорошо. Здесь кормить можно хоть десятерых.

Голубь курлыкнул одобрительно и тут же повёл её дальше: в кладовую, где уже стояли мешки с мукой и крупой; в маленькую боковую комнату, где солнце падало на пол узкой полосой; потом наверх, к окнам, откуда был виден ручей и тисы.

В конце концов они вышли во двор. Голубь сел на край голубятни, показывая и ее, потом снова спустился к Молли, и она присела на корточки перед ним.

— Мне дом нравится, — сказала она серьёзно. — Светлый, крепкий. Спасибо тебе.

Голубь посмотрел на неё своим круглым тёмным глазом и ответил:

— Ты понимаешь дом и умеешь готовить. Это хорошо.

Молли оглянулась на Артура.

— Он со мной разговаривает!

— Иногда он и со мной разговаривает, — сказал Артур.

Голубь подошёл к ней ближе.

— У вас такая большая семья, — сказал он. — Я соскучился по семье. Я с вами поужинаю. Можно?

— Ладно, — сказала Молли. — Но если хочешь сидеть с нами за столом, будешь мыть лапы, как все остальные.

Голубь не обиделся. Он посмотрел на свои лапы, потом на Молли, потом снова на лапы, будто впервые допустил мысль, что они действительно не безупречны после прогулок по двору. Потом кивнул. Один раз. С серьёзностью, достойной семейного договора.

Молли ему понравилась. Это стало видно сразу: он перестал проверять ее и начал смотреть на неё, как на свою. Он постоял немного, потом вдруг взлетел, скрылся за домом и исчез так быстро, что Молли даже выпрямилась.

— Куда это он?

— Сейчас вернётся, — сказал Артур, хотя сам не был уверен.

И правда: не прошло и минуты, как голубь появился снова. В клюве он нёс веточку рябины — тонкую, гибкую, с красными ягодами, точно такую, какая была вырезана на старом алтаре Уизли. Он тяжело опустился на перила рядом с Молли, подошёл к ней мелкими важными шагами и положил ветку у её руки.

Ветка была свежая, яркая. Она взяла её осторожно, словно что-то хрупкое и драгоценное, посмотрела на ягоды, потом на голубя.

— Это мне?

Голубь распушил шею и курлыкнул так, будто вопрос был излишним.

Молли улыбнулась, на глазах показались слезы.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Ты хороший. И ужином я тебя накормлю. Но лапы всё равно помоешь.

Голубь важно вскочил на перила повыше и сел там с видом существа, которое принимает условия, потому что они разумны, а вовсе не потому, что им командуют.

Артур посмотрел на него, на Молли с веткой рябины в руке, на крепкий светлый дом — и радостно улыбнулся. Никаких больше предателей крови!