The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

Я не двигался. Просто лежал, полностью опустив вес, и чувствовал, как она ещё сжимается вокруг меня — короткими, непроизвольными спазмами, которые медленно затихали. Каждый раз, когда её внутренние мышцы сокращались, по мне проходила тупая, горячая волна, почти болезненная от чувствительности.

Я дышал ей в ключицу, тяжело и редко, и слышал, как её собственное дыхание постепенно выравнивается. Она не отстранялась. Пальцы у меня на затылке всё ещё слабо перебирали волосы, иногда чуть сжимаясь. Я чувствовал её пульс — там, где мои губы касались кожи, и глубже, вокруг себя. Жар, влажность, медленное, тяжёлое биение. Мне не хотелось выходить. Казалось, что если я сдвинусь, что-то важное исчезнет.

Я чуть сместил руку, чтобы не давить ей на рёбра, и оставил ладонь на её боку. Кожа под пальцами была горячей и чуть влажной. Снаружи ветер всё так же бил в стену, ровно и глухо. В номере пахло нами — жаром, ментолом от мази и её кожей. Алекс тихо выдохнула, и я почувствовал, как она снова сжалась, уже слабее. Я закрыл глаза и просто остался. Боль в плече притупилась, сменившись ноющим давлением . Дыхание Алекс стало ровным, глубоким, её вес полностью осел под моим.

​Буран за стенами выл уже где-то на самом краю сознания, мысли стали вязкими, короткими и наконец оборвались. Я провалился в тяжелый, глухой сон — впервые за много недель без дежурной тревоги и ожидания вызова.

​

Утром я проснулся от того, что она чуть пошевелилась. Свет за окном был серым и плоским — буран ещё не кончился, но уже не ревел так сильно. Я лежал на боку, прижимаясь к ней сзади. Алекс спала, повернувшись ко мне спиной, и моя рука всё ещё тяжело лежала у неё на талии, ладонь накрывала бедро.

Я не сразу вспомнил, где мы. Потом пришло всё сразу: её тело подо мной, как она выгнулась, как сжималась в самом конце, как потом просто лежала и дышала. Она дышала ровно. Волосы разметались по подушке, тёмные, спутанные. Я смотрел на линию её плеча и на то, как одеяло сбилось, открывая участок кожи над лопаткой. Мне хотелось провести по этому месту ладонью, но я не стал — только придвинулся ближе, зарываясь носом в её растрепавшийся затылок.

За окном ветер всё ещё лениво тащил снег по карнизу, стекло побелело намертво. В номере было тепло, нарушаемое только редким потрескиванием остывающих балок. Суббота. В мотеле стояла сонная, тягучая тишина.

"Хоть бы этот чертов тягач от Бёрка не пробился раньше времени, — мелькнула первая трезвая мысль. — Пусть парни из округа застрянут в заносах ещё на полдня".

Странное, непривычное чувство. С одной стороны — глухая, оседающая в груди тяжесть обладания, которую хотелось растянуть до бесконечности. С другой — трезвое понимание, с кем именно я лежу в одной постели. Это была Флэнаган.

То, что произошло ночью, черт возьми, ещё ничего не значило Я бы ни на цент не удивился, если бы она прямо сейчас открыла глаза, окинула меня холодным взглядом, и выдала что-нибудь в духе: "Сержант, всё было отлично, претензий не имею. А теперь будь добр, одевайся и проваливай". И это при том, что её халат валяется в изножье моей кровати, и что это она пришла ко мне. Алекс просто выставила бы меня за порог собственного номера через смежную дверь. Заявить на неё права только потому, что мы переспали? Смешно. Алекс умела осаживать так, что звенело в ушах.

Но пока она спала. Её худое тело согрелось под одеялом до жара, и я только крепче сомкнул пальцы на её боку, прижимая её к себе всем весом. Пока есть это утро — она здесь и можно ничего не решать.

Где-то через полчаса она зашевелилась по-настоящему. Сначала глубоко вздохнула, повела плечом, пытаясь расправить затёкшие мышцы. Потом замерла, явно осознавая обстановку и то, чья тяжесть держит её со спины. Я тут же прикрыл глаза, сделав вид, что сплю мертвецким сном.

Сначала Алекс попыталась тихо, по-кошачьи высвободиться. Она осторожно упёрлась локтем в матрас, пытаясь сдвинуть мою руку со своей талии хотя бы на пару дюймов. Ноль эффекта. Я даже во сне не собирался разжимать хватку.

Она предприняла вторую попытку — чуть резче, стараясь выскользнуть из-под меня. Моя ладонь на её бедре только тяжелее вдавила её в постель, а нога надёжно зафиксировала её снизу.

— Рэй… — раздался хриплый со сна, раздражённый шёпот.

Я даже бровью не повёл, только глубже ткнулся подбородком ей в шею и демонстративно тяжело выдохнул.

— Хоскинс, пусти, — уже громче потребовала она, начиная по-настоящему выпутываться.

Она дёрнулась, попыталась скинуть мою ногу, но против разницы в весе и габаритах её приёмы не работали. Вся эта возня под одеялом превратилась в глухую, ленивую борьбу: простыня сбилась, одеяло натянулось, а я только плотнее подмял её под себя, блокируя любые попытки к бегству.

— Рэй, ну пожалуйста, что за чёрт? — зашипела Алекс, уже пытаясь развернуться ко мне лицом и упираясь обеими руками мне в грудь. — Мне дышать нечем! Пусти!

— Нет, — не открывая глаз, глухо отозвался я ей в лоб.

— В смысле "нет"? — она аж задохнулась от возмущения, продолжая безуспешно брыкаться в кольце моих рук. — Хоскинс, подъём! У тебя совесть есть?

— Не положено по уставу, — пробормотал я, лениво перехватывая её запястья и окончательно прижимая её к себе. — Лежи и не дёргайся, Флэнаган. Буран ещё идёт.

Она замерла, тяжело дыша мне в подбородок, поняв, что грубой силой этот заслон не взять. Потом попыталась натянуть сбившийся край одеяла повыше, прикрывая шею, и сердито ткнула меня свободным пальцем в ребро:

— Ты меня вообще-то искусал, Хоскинс. У меня ключица горит. И шея тоже. Как я, по-твоему, вниз спущусь?

Я приоткрыл один глаз, разглядывая её раскрасневшееся лицо и отчётливые тёмные следы на бледной коже у самого горла. Моя ладонь на её запястье сжалась чуть плотнее.

— А ты не была сильно против, Флэнаган.

— Очень смешно, — фыркнула она, но вырываться уже перестала, только уткнулась лбом мне в плечо, пряча то ли раздражение, то ли смущение. — Пусти хотя бы руку. Мне нужно умыться.

— Пять минут, — отозвался я, снова закрывая глаза и натягивая одеяло ей на плечи. — Потом пойдёшь натягивать свой бронежилет.

Она не ответила, но перестала сопротивляться. Мы ещё немного полежали в тишине. Я чувствовал, как её дыхание выравнивается, а тело перестаёт упираться, но это не было капитуляцией. Контроль она отпустила только на ночь. Сейчас он медленно возвращался — не рывком, не ударом, а так, словно она аккуратно собирала себя заново по кусочкам. И всё же хотя контроль вернулся, но стал тоньше, податливее. Не похоже на то, что меня сейчас показательно выставят за дверь с вещами. Кажется, пронесло.

​Когда я наконец неохотно убрал руку с её талии, Алекс села, натянув край простыни почти до подбородка. Несколько секунд она неподвижно смотрела в деревянную стену перед собой, будто прислушиваясь к гулу ветра за окнами. ​Потом скосила на меня ещё сонные глаза и поджала губы:

​— Подай халат. И отвернись.

​Я усмехнулся углом рта, не двигаясь с подушки:

​— Серьёзно? После всего?

​— Хоскинс, отвернулся, — отрезала она строгим голосом, в котором, впрочем, не было ни капли настоящей злости.

​Я показательно закинул руку за голову и уставился в потолок. Алекс сама дотянулась до изножья, выудила измятый белый халат, запахнула на себе, перетянув поясом на узел. Затем соскользнула с кровати и шагнула в свой номер через смежную дверь, прикрыв её за собой, но так и не повернув щеколду до конца.

Я ещё немного полежал, заложив руки за голову, и слушал, как за стеной с глухим гулом труб зашумела горячая вода. Потом встал, умылся у себя и оделся.

Вниз мы спустились ближе к десяти.

Коридор на втором этаже был пустой. Кроме наших двух номеров, остальные двери стояли закрытыми — в такую погоду больше никто не приехал. Мы вышли почти одновременно и направились к лестнице. Никаких касаний. Но воздух между нами уже не был прежним — да, он остался плотным, тяжёлым от взаимного притяжения, но из него ушло ожидание.

На узкой деревянной лестнице Алекс чуть повернулась и на секунду задержала на мне взгляд. Не долго. Просто чуть дольше, чем нужно было бы для обычного "идём". Я ответил тем же и ничего не сказал. Мы просто продолжили спускаться.

С первого этажа тянуло запахом жареного бекона, яичницы, крепкого кофе и тёплой выпечки.

Марта как раз вытирала руки полотенцем у плиты. Увидев нас, она заулыбалась:

​— Ох, ну наконец-то! А я уже и не знала, спуститесь вы вообще к столу или нет. Молодцы, что отдохнули.

Марк стоял у стойки, наливая себе из кофейника. Он окинул нас спокойным взглядом, коротко кивнул и молча плеснул кофе во вторую кружку, пододвинув её мне. Никто ничего не спросил. Но когда мы сели рядом, Марк чуть дольше обычного посмотрел на нас поверх кружки, а Марта, ставя на стол ещё одну тарелку с оладьями, едва заметно улыбнулась уголком губ — так, как улыбаются люди, которые живут вместе много лет и узнают кое-что без слов.

Алекс взяла кружку обеими руками. За окном снег всё ещё падал, но уже редкими крупными хлопьями. В зале было тепло. Она посмотрела в окно и тихо сказала:

— Прям как перед Рождеством. Хотя ещё рано.

Я подал ей сахарницу и промолчал.

​Марк допил свой кофе, отставил тяжёлую кружку на стойку, снял с крючка брезентовую куртку и бросил жене:

— Пойду гляну, как там генератор. Снегу навалило по пояс.

​Дверь хлопнула, впустив на секунду морозную свежесть, и в зале стало совсем тихо. Марта звенела посудой где-то в глубине кухни, напевая себе под нос, оставив нас вдвоём за длинным столом.

​Алекс опустила ложку в чашку, размешивая сахар. Двигалась она нехарактерно неторопливо, словно в теле всё ещё отзывалась ночная усталость. Я не отводил от неё взгляда.

​Смотрел, как она берёт тост тонким

и пальцами, как аккуратно отламывает край, как поднимает кружку к губам. Она была без капли косметики, со слегка припухшими после сна веками, в свитере грубой вязки, который надёжно скрывал всё, к чему я прикасался ночью. Но в э

Но в этой её домашней небрежности было столько скрытой, острой женственности, что внутри снова поднялась та же глухая, жадная волна, с которой невозможно бороться.

​Почувствовав мой взгляд, Алекс замерла с чашкой у рта, скосила глаза и не выдержала. Уголки её губ дрогнули, сдерживать улыбку стало бесполезно. Она тихо хмыкнула:

​— Хватит сверлить меня взглядом, Хоскинс. Ешь давай, остынет.

​— Смотрю, как детектив Флэнаган уничтожает запасы мотеля, — отозвался я, лениво подцепляя вилкой бекон.

​— Детектив Флэнаган потратила слишком много калорий за последние сутки. Не по своей воле.

​Она снова коротко улыбнулась в край кружки — той самой редкой, тёплой улыбкой, от которой её строгое лицо становилось совсем молодым и мягким.

Когда тарелки опустели, Алекс посмотрела на тяжёлый чёрный телефон на бревенчатой стене.

— Надо проверить связь, — сказала она, отодвигая чашку. — Позвонить Бёрку, как договаривались.

Марк, который к этому времени вернулся с улицы, выпустил струйку дыма из трубки и кивнул на аппарат:

— Гудок вроде есть. Пробуйте, сержант.

Я поднялся из-за стола и подошёл к телефону. Снял массивную трубку. В мембране сухо шуршало, но длинный, устойчивый гудок пробивался без сбоев. Я набрал прямой номер дежурной части участка. Прошло всего два гудка, щелчок — и в ухо ударил знакомый хриплый голос:

— Участок, Бёрк на проводе.

— Шериф, это Хоскинс. Связь держится, докладываю по договорённости.

— Здорово, Рэй. Вовремя, — без лишних предисловий отозвался Бёрк; на заднем плане шумела рация дорожной службы. — Перевал немного отпустило, но снега намело прилично. Мы не стали тянуть, пока снова не затянуло небо: навстречу вам уже вышел тяжёлый эвакуатор за «Бронко», а следом за ним — патрульный «Блейзер» за вами.

— Сколько им до нас?

— Снегоочистители только-только пробили одну колею, ребята идут медленно. Часа два, не меньше, если перевал снова не запрёт. Сидите на месте и ждите машины у Новака. Сами пешком на трассу не суйтесь.

— Принял, шериф. Ждём парней в мотеле.

— Отбой.

Я опустил трубку на рычаг. Алекс уже стояла рядом, прислонившись плечом к дверному косяку у большого панорамного окна. Руки она спрятала в карманы брюк, глядя на заснеженный двор.

— Два часа, — сказал я, подходя ближе. — Если перевал не закроет снова. Выслали эвакуатор за машиной и патрульный джип за нами.

— Успеют, — негромко отозвалась она.

За стеклом медленно кружили крупные, ленивые хлопья. В зале пахло кофе, смолистым деревом и жаром от печи.

Мы не говорили о том, что будет, когда тяжёлые моторы прорежут этот белый занавес на подъезде к мотелю. Не обсуждали, как вернёмся в участок, как начнётся привычный рабочий ритм.

Я опустил ладонь ей на плечо — тяжело, уверенно, накрывая пальцами край высокого воротника. Алекс не попыталась отстраниться. Наоборот, чуть заметно качнулась в мою сторону, опёршись о моё плечо.

Машины приедут. Нас заберут. Вернётся работа, протоколы и напряжение, от которого никуда не деться. Но прямо сейчас за окном ещё падал снег, укрывая мотель от всего мира, и у нас было целых два часа, чтобы просто стоять вдвоём в этой тишине.