The Blinding Lights (гет)

От лица Алекс

Понедельник начался с запаха мокрого брезента, пережжённого кофе и хлопанья тяжёлой входной двери дежурной части. Снежная буря, заперевшая нас на двое суток по ту сторону хребта, наконец отвалила на восток, оставив на перевалах трёхфутовые надувы, ослепительное белое солнце и пробитые грейдерами колеи.

Мы вошли в участок почти одновременно, с разницей в полшага: так входят двое людей, которым не нужно ни о чём договариваться заранее. Никто не держал дистанцию нарочно. Рэй поднялся на верхнюю ступеньку чуть раньше, протянул руку и толкнул тяжёлую дверь, впуская меня вперёд. Он и раньше всегда придерживал её — то ли из природной провинциальной вежливости, то ли по какой-то другой причине. Но сегодня его ладонь задержалась на раме чуть дольше, а сам он не просто отступил в сторону, а чуть наклонил голову, встречая мой взгляд с тем спокойным, глухим теплом, которое предназначалось только мне. Когда я проходила мимо, он чуть подался вперёд и коснулся меня плечом, почти невесомо.

Я едва заметно повела уголком губ:

— Спасибо.

Он ничего не ответил, только чуть прищурился в ответ.

Гарриган сидел над свежим номером окружной газеты, держа карандаш над кроссвордом. Окинул нас ленивым взглядом и проворчал:

— Служебный "Бронко" в овраге оставили, двое суток в сугробах просидели, а заходят, как с курорта. Хоскинс, ты чего такой довольный с утра скалишься? Не к добру это, ох не к добру…

Гарриган, конечно, прекрасно знал, что нас подобрали меньше чем через сутки после аварии, и понимал, чем грозит вылет в овраг во время бурана на горном перевале. Но отказать себе в мелком удовольствии уколоть "городскую", а заодно и Рэя он не мог: в его картине мира следователь из Нью-Йорка непременно жировала за счёт окружного бюджета, пока местные корячились в сугробах.

Я остановилась напротив его конторки:

— Тронута твоей заботой о нашем здоровье, Гарриган. Спасибо, что так сильно переживал.

Гарриган хмыкнул и уткнулся обратно в кроссворд. Мы сняли верхнюю одежду и разошлись по рабочим столам, зарывшись в накопившиеся за два дня снежного хаоса сводки: рапорты дорожного патруля о брошенных на обочинах машинах и целая пачка срочных запросов на проверку благополучия. В городках, подобных Кэтскиллу, после каждого бурана начиналось одно и то же: телефонные линии в горах рвало на версту вокруг, половина отдалённых хуторов оставалась без света, и перепуганная родня из Олбани и Нью-Йорка осаждала дежурку звонками с требованием немедленно проверить, не замёрзли ли их старики на глухих фермах.

Я придвинула первую папку и углубилась в адреса, координаты съездов и списки дорожных завалов, напрочь потеряв счёт времени. Очнулась я только тогда, когда сквозь пыльный запах казённой бумаги пробился густой, горьковатый аромат свежего кофе.

Рядом со стопкой на стол опустилась белая керамическая чашка — простая, без рисунков, которую я купила себе недавно в местной бакалее. От неё поднимался упругий пар.

Рэй стоял у самого края стола. Я подняла голову, встречая его спокойный, внимательный взгляд. Он не спешил убирать руку; когда я потянулась за чашкой, его пальцы на долю секунды накрыли мои на горячей керамике, и мы обменялись взглядами. Тихое, спокойное движение, понятное только нам двоим.

— Бёрк у себя, — негромко сказал он, кивнув на приоткрытую дверь. — Нужно закрыть вопрос с машиной.

Я сделала несколько медленных глотков. Терпкий, обжигающий кофе наконец смыл остатки утренней усталости. Поставив чашку на угол стола, я поднялась:

— Идём.

Шериф сидел за массивным дубовым столом. Перед ним лежала расшифровка сводки дорожного патруля штата и пепельница с окурками. Увидев нас, он снял очки, потёр переносицу и кивнул на стулья напротив:

— Садитесь, полярники. Дорожники с перевала передали рапорт по «Бронко». Радиатор и аккумулятор в хлам, рулевую тягу погнуло, передний мост придётся выправлять. Недели на две в окружном боксе. Оформим как занос в условиях нулевой видимости. Пока возьмёте старый полноприводный «Форд», ключи у Марва на стойке.

— Спасибо, шериф, — ответила я, садясь на стул. — И ещё насчёт Марка Новака и мотеля. Мы хотели оплатить комнату, но Марк наотрез отказался брать деньги. Надо выписать казённый ваучер от управления.

Бёрк хмыкнул, придвинув к себе чёрный телефон:

— Да, надо закрыть бумаги. Окружной бюджет не разорится на казённый чек. Сейчас звякну ему.

Он снял трубку, прокрутил диск и прижал аппарат к уху. Мы с Рэем молча ждали.

— Марк? — пробасил Бёрк. — Это Бёрк из Кэтскиллса. Слышишь меня?.. Ага. Слушай, спасибо, что приютил моих ребят на перевале. Давай оформим документы: перешлёшь по почте квитанцию за постой и солярку, округ всё компенсирует до цента…

Бёрк замолчал, слушая далёкий голос в трубке. Уголок его рта дёрнулся вверх в подобии улыбки:

— Да понял я, понял. Не ори в ухо… Ладно. Добро, Марк. С меня ящик эля и пара канистр перед Новым годом. Дорожникам передам, чтобы твой съезд вычистили в первую очередь…

— Шериф, подождите, — Рэй шагнул вперёд, коснувшись края стола. — Спросите Марка про того обходчика с сороковой мили. Он перед нашим отъездом обмолвился про дым над лесом, но толком рассказать не успел.

Бёрк поднял бровь и снова прижал трубку к уху:

— Погоди, Марк, не вешай. Тут Хоскинс говорит, ты что-то плёл про дым и обходчика на старой ветке за сороковой милей?.. Какой к чёрту обходчик, Марк? Там пути разобрали ещё при Эйзенхауэре.

Бёрк слушал объяснения Новака секунд двадцать, и его лицо постепенно разгладилось. Он усмехнулся:

— А, Хендерсон… Старый Боб со своим псом. Понятно… Где, говоришь? Возле насосной за виадуком? В начале ноября?.. Ладно, Марк, спасибо. Бывай.

Бёрк опустил трубку на рычаг и посмотрел на нас:

— Старый путеец на пенсии, гуляет с фокстерьером по насыпи каждое утро по старой привычке. Видел дымок за виадуком в ноябре, решил, бродяги греются. Земля там принадлежит водному ведомству, ордер не нужен. Но сегодня на насыпь не суйтесь: снега по пояс, грейдеры ещё туда не дошли. Разгребём текущие бумаги по аварии, а к концу недели, когда наст осядет, съездите и проверите эту будку. Без лишнего шума.

— Принято, шериф.

К среде буран окончательно перешёл в серую оттепель. Снег вдоль шоссе потемнел и осел. Участок жил обычным ритмом: звонки от фермеров из-за оборванных проводов, сверка номеров по сводкам, рутинная возня со служебными бумагами.

Перемену в поведении Бёрка я заметила ещё в понедельник, и за два дня это ощущение только окрепло. На утренних летучках, слушая доклады патрульных, старик то и дело задерживал на мне взгляд — не въедливый, не служебный, а тяжёлый и выжидающий. Так смотрят люди, которые хотят сказать что-то важное не по работе, но в силу характера терпеть не могут лезть в чужие дела. Сначала я подумала, что мне показалось, но к среде поняла: Бёрк выжидает момент.

Около полудня Рэй уехал по распоряжению шерифа на станцию техобслуживания — передать квитанции за эвакуатор и проверить, как идёт ремонт подвески нашего «Бронко».

Я не собиралась специально искать разговора. Просто шла по коридору с папкой закрытых за утро протоколов и в тупике у пожарного выхода увидела Бёрка. Он стоял у запылённого окна, выходившего на мокрый задний двор, и неторопливо катал в пальцах коробок кухонных спичек.

Я остановилась в паре шагов и прислонилась плечом к косяку.

— Шериф.

Он чуть повернул голову:

— А?

— Вы третий день смотрите на меня так, будто ждёте, пока я сама зайду в кабинет, — спокойно сказала я. — Если есть разговор не по делу — говорите прямо.

В глазах Бёрка промелькнуло нескрываемое облегчение — он явно обрадовался, что я сама избавила его от необходимости начинать этот разговор. Он убрал коробок в нагрудный карман рубашки, повернулся ко мне и тяжело опёрся ладонью о подоконник:

— Спасибо, Флэнаган. Терпеть не могу ходить кругами.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза, и негромко произнёс:

— Ты и Рэй.

Я ничего не ответила, ожидая продолжения. Бёрк на секунду замолчал, будто подбирал слова. Для человека его склада, привыкшего отдавать чёткие приказы и оперировать статьями кодекса, подобные темы давались с трудом.

— Я вижу, что парень изменился, — наконец произнёс он. — Да и ты сама стала… поспокойнее. Лезть в вашу жизнь я не собираюсь — это не моё дело, и вы оба не дети. Но ты, наверное, знаешь, что с ним было год назад.

Имени он не назвал. В этом был весь Бёрк: я бы даже удивилась, если бы он произнёс вслух имя Клариссы. Хотя понимала, что шериф в курсе каждой детали — в таком городке, как Кэтскилл, все всё знали наперечёт. Но Бёрк никогда не стал бы трепать языком о таких вещах.

— Знаю, — ответила я так же коротко.

В памяти на секунду всплыл прилавок хозяйственного магазина в Кингстоне и тот неловкий разговор, который я тогда случайно услышала.

— Вот и ладно, — Бёрк выдохнул, и по его лицу было видно: он рад, что мы поняли друг друга на полутонах. — Рэя тогда сильно выбило из колеи. Он собрал себя заново только потому, что по уши ушёл в работу. Сейчас он снова ожил.

Шериф снова сделал долгую, вескую паузу, глядя на талые капли на стекле, а затем снова повернулся ко мне:

— Ты здесь, пока не закроется дело, и сама понимаешь, что в этих горах насовсем не останешься. Это нормально, город есть город. Но когда придёт время уезжать… не делай это молча. Скажи ему сама. В лицо, заранее. Не через сухой рапорт об отзыве из штата.

Я не обиделась — глупо было обижаться на очевидные вещи. Это было просто глухое человеческое беспокойство за своего парня. Рэй вырос на глазах шерифа, и для Бёрка он был почти как сын.

— Я никогда не прячусь за бумагами, шериф, — спокойно ответила я. — И с Рэем так не поступлю. Можете быть уверены.

Бёрк посмотрел на меня ещё секунду, словно проверяя прочность ответа, и коротко кивнул:

— Я в тебе и не сомневался, Флэнаган. Иди работай. Дорожники обещали к завтрашнему вечеру окончательно пробить насыпь. В пятницу с утра берите полноприводный «Форд» и проверьте эту будку возле сороковой мили.

От лица Рэя

В четверг сумерки накрыли ущелье непривычно рано — около четырёх часов сизые тени уже плотно легли на дорогу, а от реки потянуло сырым, пронизывающим до костей холодом. Мы только вернулись с дальней проверки у миссис Маккинли: убедились, что упавшая ветка не разбила изоляторы, запустили генератор и передали в дорожную службу заявку на расчистку её съезда. Сдали путевые листы, убрали планшеты в стол и закрыли дежурку.

Когда вышли во двор участка, воздух уже обжигал горло морозом. Алекс подняла воротник пальто, достала из кармана связку ключей, но открывать дверцу синего «Плимута» не торопилась. Посмотрела на меня снизу вверх — спокойно, открыто.

— В доме, наверное, выстыло за день, — сказала она ровным голосом, словно между делом сообщала сводку погоды. — Поеду растоплю печь. Если хочешь — заезжай через полчаса. Согреем ужин.

Простое, взрослое «если хочешь». Без жеманства — именно та спокойная, прямая манера, от которой внутри у меня каждый раз всё переворачивалось. Это не было мальчишеским восторгом, нет; это было глубокое, глухое тепло, накрывавшее с головой.

Она помедлила секунду, сняла со стального кольца плоский латунный ключ и молча вложила его в мою ладонь, чуть сжав пальцы:

— Входную дверь я запру, открой сам, не стой на морозе.

Она села за руль, завела мотор, и старый «Плимут», шурша шипами по укатанному насту, выкатился со двора.

А я остался стоять посреди пустой площадки, сжимая в руке остывающую латунь. Она отдала мне ключи от своего дома. Я смотрел на них, до конца не веря, затем спрятал в карман куртки и направился к «Форду». По дороге нужно было заскочить на заправку за пятигаллонной канистрой керосина для родительской мастерской — отец просил привезти до выходных, пока снова не перекрыло съезды. Отвезти канистру можно было и завтра утром, а сейчас это давало мне полчаса, чтобы собраться с мыслями.

Через сорок минут мой пикап, пропахший свежей соляркой и керосином из кузова, уже стоял у знакомого деревянного забора у реки. Из кирпичной трубы ровно тянуло смолистым сосновым дымом, в кухонном окне горел тёплый жёлтый свет.

Я поднялся по ступенькам крыльца и открыл замок ключом Алекс — механизм щёлкнул мягко и податливо.

В прихожей пахло горячим чаем и сухим жаром растопленной топки. Алекс вышла навстречу — уже домашняя, в мягком сером свитере крупной вязки, с заколотыми на затылке волосами. Я сбросил куртку на вешалку, шагнул к ней и притянул её к себе. Алекс не отстранилась — подалась навстречу всем телом, уткнувшись лицом мне в грудь. Её ладони легли мне на плечи. Я наклонился и коснулся губами её виска. Несколько минут мы просто стояли в полутемном коридоре под мерное гудение огня в печи.

Затем она чуть отстранилась, взглянула в тёмное окно, за которым разгорался ночной мороз, и сказала ровно:

— Ночью снова подморозит, Рэй. Дорогу к твоему дому может перемести. Оставайся.

Это было решение — взрослое, понятное нам обоим, снимающее любые сомнения.

— Останусь, — кивнул я. — Только матери звякну, чтобы не ждали.

Алекс молча кивнула в сторону коридора, где на деревянной полочке у зеркала стоял телефонный аппарат, и ушла на кухню, давая мне личное пространство.

Я подошёл к аппарату, снял тяжёлую бакелитовую трубку и набрал домашний номер. После трёх гудков трубку сняли:

— Слушаю.

— Мам, это я, — негромко произнёс я.

— Рэймонд? Ты со смены?

— Да. Слушай, я сегодня не приеду ночевать. Всё хорошо, я в Кэтскилле. Заскочил на заправку, взял канистру керосина для отца, она в кузове. Утром к семи завезу её вам, а оттуда сразу в участок.

На линии повисла тишина. Не тревожная, без лишних расспросов — долгая, понимающая пауза. Завалы после бурана разобрали, срочных вызовов не было, и мать прекрасно помнила, что все эти полтора года я возвращался ночевать только домой. Думаю, она сразу догадалась, у кого именно я остаюсь, но не стала расспрашивать, за что я был ей искренне благодарен.

— Всё в порядке, мам, — добавил я тихо, ловя её невысказанный вопрос.

В трубке раздался мягкий, едва слышный вздох:

— Хорошо, Рэй. Спасибо за керосин. Отец как раз собирался растопить горелку в гараже. Утром на перекрёстке у моста поаккуратнее, там на повороте намыло льда.

— Буду аккуратен. Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи, сынок.

Я положил трубку на рычаг. Внутри было тихо и спокойно. Из кухни донёсся звон тарелок, по коридору поплыл густой запах горячей еды, и впервые за долгое время я чувствовал, что нахожусь ровно там, где должен быть.