The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

После ужина мы почти не говорили. Я помог ей убрать со стола, сам перемыл тарелки, пока Алекс складывала на полку сухие чашки. Обычные действия двух людей на одной кухне. Затем она достала из стенного шкафа большое полотенце, положила его на спинку стула, бросила на меня быстрый, почти нечитаемый взгляд и кивнула в сторону ванной:

— Душ свободен.

Никаких уточнений. Ни намёка на расстеленный диван в гостиной..В этом была вся Алекс: ни одного лишнего слова, но смысл считывался безошибочно. Похоже, особого выбора у меня не оставалось. Впрочем, я и не возражал. Забрал полотенце и ушёл в ванную.

Когда через десять минут я вышел, в коридоре было тихо и полутемно. На кухне уже никого не было. В дальнем конце короткого прохода виднелась приоткрытая дверь в спальню — оттуда на дощатый пол падала тусклая полоса света.

Я прошёл к спальне и толкнул дверь. Алекс внутри не оказалось, но где-то в доме тихо скрипнула половица — послышались её неторопливые шаги по коридору, мимо двери, в сторону ванной. Щёлкнул замок, глухо зашумела вода.

Тут было прохладнее, чем на кухне. Я сел на край кровати, упёрся локтями в колени и ждал. Здесь всё ощущалось иначе, глубже и тяжелее, чем в том номере мотеля. Там нас заперла буря, там был форс-мажор и адреналин после аварии. Здесь был её дом. Простой дощатый комод, холодное стекло окна, за которым белел глубокий снег, и синеватый лунный свет, ложившийся на угол покрывала. Всё вокруг пахло ею: мылом, чистой тканью и горьковатым ветром с реки.

Шум воды смолк. Заскрипела дверь, в коридоре мягко щёлкнул замок. Я не шевелился. Смотрел на полосу света из прихожей, и внутри всё стянулось в тугой, горячий узел — то самое предвкушение, когда воздух вокруг становится густым, как смола.

Алекс появилась на пороге не торопясь. Остановилась у косяка, протянула руку и выключила свет. Комната сразу погрузилась в полумрак, остался только холодный матовый отсвет снега из окна, очертивший её силуэт.

На ней был длинный серый свитер — растянутый, мягкий, доходивший почти до середины бёдер. Под ним ничего. Ткань на груди чуть натянулась и потемнела от влаги, соски проступали чётко. Несколько влажных прядей липли к шее.

Я смотрел, как она идёт ко мне через комнату. Босые ступни почти неслышно касались прохладных половиц. От неё всё ещё тянуло влажным жаром горячей воды и тем самым простым мылом без отдушек. В полумраке серый свитер казался темнее, ткань мягко колыхалась при каждом шаге, открывая худые ноги.

Когда она оказалась рядом, я взял её за запястье и потянул вниз. Она опустилась ко мне на колени лицом к лицу. Свитер чуть задрался, оголяя ещё больше бёдер. Тёплый и плотный вес лёг мне на ноги.

Она смотрела сверху вниз. Спокойно. Без снисхождения. Мне нравилось именно это. Она не видела во мне мальчика, которого нужно пожалеть или успокоить. И не сержанта, которого можно поставить на место. Она просто смотрела на меня. И от этого взгляда по телу сразу поднималась тяжёлая, горячая волна.

Я провёл ладонями вверх по её голым бёдрам, поднялся выше, под ткань свитера. Кожа была горячей и чуть влажной после душа. Пальцы скользнули по талии, по рёбрам, и я окончательно понял, что под тканью ничего нет. Она тихо выдохнула, когда я накрыл ладонями грудь. Соски затвердели под пальцами. Я ещё немного подержал её так — осязая ладонями живое тепло её тела, потом зацепил пальцами широкий, растянутый ворот и потянул вниз. Свитер легко соскользнул с её плеч, обнажая ключицы и грудь, и бесшумно сполз по рукам.

Я уложил её на спину и сразу наклонился, поймав её губы. Она ответила — не сразу глубоко, но без сопротивления, губы тёплые и чуть приоткрытые. Я целовал её медленно, чувствуя, как она постепенно включается, как рука ложится мне на затылок. Потом отпустил её рот и спустился ниже.

Сначала шея, затем ключицы, грудь. Накрыл ладонями, сжал, взял сосок в рот, провёл языком и легонько прикусил. Она выдохнула и выгнулась. Я перешёл ко второму, пока она дышала чаще. Потом губами по животу — медленно, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы. Она вздрогнула, когда я дошёл до самого низа живота.

Я развёл её бёдра шире, провёл ладонями по внутренней стороне и только тогда прижался ртом. Она была горячей и влажной. Я провёл языком снизу вверх — медленно, и почувствовал, как она вся дрогнула. Её пальцы сжались в простыне. Повторил плотнее, задержавшись. Она чуть приподняла бёдра навстречу, не контролируя движение. Дыхание стало короче. Один раз тихо простонала — низко и коротко, будто не хотела, чтобы звук вырвался.

Я не торопился. Мне нравилось чувствовать, как она постепенно перестаёт лежать собранно и начинает отвечать телом раньше, чем успевает это остановить. Когда я поднялся и лёг сверху, то опёрся на локти, чтобы ей было комфортно. Но стоило мне прижаться и чуть войти, как она вдруг сжала пальцы у меня на лопатках и потянула вниз — настойчиво, почти сердито. Она хотела мой вес.

Я опустился ниже, отдавая ей больше веса, и вошёл до конца. Она выдохнула глубже, почти со стоном, и выгнулась, принимая и меня, и мою тяжесть одновременно. Я почувствовал, как она расслабляется подо мной сильнее — мышцы живота отпустили, бёдра сами разошлись чуть шире. Ладони соскользнули с лопаток и легли мне на спину, уже не тяня, а просто держа, прижимая ближе.

От этого по мне снова прошла горячая волна. Ей нравилось. Не просто близость, а именно мой вес, плотность, то, что я накрываю её целиком. И то, что она не сказала этого вслух, а просто взяла и притянула — заводило ещё сильнее. Я видел, как у неё прикрываются глаза, как дыхание становится глубже ещё до того, как я начал двигаться по-настоящему. Этот вес помогал ей отпустить контроль.

Я начал двигаться, уже не приподнимаясь. Тяжело, глубоко, всем телом. Она была горячей, очень влажной и тугой. Я чувствовал, как она плотно обхватывает меня изнутри, как с каждым движением становится ещё влажнее. Слышал тихий влажный звук. Ладонью на её боку ощущал, как напрягаются и отпускают мышцы живота. Дыхание постепенно теряло ровность. В какой-то момент она закрыла глаза и запрокинула голову. Я снова прикусил её у плеча — сильнее. Она тихо застонала и сильнее сжала меня ногами и изнутри.

Именно это заводило сильнее всего. Не сама возможность довести её, а то, как она на несколько секунд перестаёт контролировать тело. Как позволяет мне чувствовать, что ей хорошо. Как молча берёт то, что ей нужно, и не объясняет.

Я замедлился почти до остановки. Она открыла глаза — взгляд мутный, блуждающий. Я вошёл глубже, тяжелее, уже не приподнимаясь. Она выгнулась, вцепилась мне в плечи. Внутри у неё всё начало мелко и часто дрожать. Я чувствовал, как стенки сжимаются и подрагивают вокруг меня короткими, непроизвольными спазмами, как она становится ещё горячее и туже. Дыхание её сорвалось на рваные выдохи, почти стоны. Под губами на шее бился частый пульс. Она уже не контролировала это дрожание — оно шло изнутри, само, и от этого по мне самому проходила тяжёлая волна.

Когда она кончила, мышцы сжались резко и сильно — несколько раз подряд, так плотно, что я на секунду замер. Она вся дрогнула, прижала лоб к моему плечу и выдохнула сквозь зубы, длинно и прерывисто. Я ощущал, как она пульсирует изнутри в такт сбившемуся дыханию, как тепло разливается ещё сильнее. Потом сжатия стали слабее, она тяжело осела подо мной. Я ещё несколько раз двинулся — глубоко, уже почти не контролируя силу, — и кончил. Это было резко, сильно, почти болезненно: всё внутри собралось в одну точку и отпустило толчками, горячо и густо. Я замер, вжавшись в неё, чувствуя, как каждый спазм проходит через меня. Дыхание сбилось, я уткнулся лицом ей в шею и просто держался, пока волна не начала спадать. Я не выходил сразу. Лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как постепенно отпускает напряжение, а внутри остаётся только тепло и редкие подрагивания.

Мне нравилось это больше собственной разрядки. То, что она позволила себе дойти до конца со мной. Здесь, в своей спальне. И на эти секунды отпустила контроль. Я осторожно вышел из неё, лёг рядом и притянул её к себе. Она не отстранилась. Положила голову мне на плечо. Утром она обязательно скажет, что я опять покусал её до синяков. И мне это тоже нравилось.

* * *

Я проснулся около шести. За окном ещё стояли плотные сизые сумерки, мороз снаружи явно перевалил усилился, а дрова в печи почти прогорели. Алекс спала на боку, спрятав нос в угол подушки. Тёмные волосы растрепались по простыне. В полумраке комнаты её лицо казалось непривычно беззащитным — без привычной настороженности.

Я осторожно, чтобы не качнуть пружины матраса, выбрался из-под одеяла. Быстро оделся и, стараясь не скрипеть половицами, вышел в прихожую.

В доме было зябко. Первым делом я присел у печи, выгреб скребком старую золу в жестяное ведро, наколол щепы из оставленной у порога сосновой плашки и подбросил пару сухих берёзовых поленьев на живые угли. Тяга загудела сразу, ровно и мощно, потянуло сухим, смолистым теплом.

На кухне я наполнил чугунный чайник водой, поставил на конфорку, нашёл в жестяной банке молотый кофе, а в холодном стенном шкафу — миску с фермерскими яйцами и начатую пачку сливочного масла.

Если бы мне год назад кто-то сказал, что я буду стоять на чужой кухне у реки и спокойно варить кофе для женщины-детектива из Нью-Йорка, — я бы никогда не поверил.

Масло зашипело на чугунной сковороде, брызнув сухим жаром. Я разбил три яйца, нарезал вчерашний плотный хлеб на толстые ломти и бросил их рядом подрумяниваться.

Дверь из коридора тихо скрипнула. Алекс вышла в том же сером растянутом свитере, босая, зябко поджимая пальцы на дощатом полу. Волосы кое-как заколоты на затылке деревянной шпилькой, пара непослушных прядей упала на лоб. Она остановилась у косяка, потёрла лицо обеими ладонями и прищурилась на серое морозное окно — сонная, довольная, чуть настороженная. Как кошка, которая только что хорошо поспала и ещё не решила, мурчать ей или царапнуть, если её побеспокоить.

Я молча поставил перед ней толстую кружку с дымящимся чёрным кофе.

— Хозяйничаешь, — сказала она хриплым спросонья голосом, но без всякого раздражения, скорее с тихой усмешкой. Подошла к столу и села на деревянный табурет, подтянув одну босую ногу под себя.

— Дрова подкинул, дом выстыл, — ответил я, сдвигая сковороду на край плиты.

Она обхватила кружку обеими ладонями, грея озябшие пальцы о горячую глину, сделала медленный осторожный глоток и прикрыла глаза. Потом опустила взгляд на воротник своего свитера, зацепила его пальцами, обнажая ключицу, и покачала головой, глядя на тёмные отметины:

— Хоскинс, ты неисправим. Мне теперь до понедельника под горло застёгиваться? Гарриган и так на нас косится.

— Скажешь, что шарф натирает, — совершенно спокойно ответил я, выкладывая яйца и горячие тосты на две тарелки. — К тому же, тебе идёт.

Алекс посмотрела на меня поверх края кружки — в глазах блеснула быстрая, озорная искра, уголок рта дёрнулся вверх:

— Спасибо за кофе.

Мы позавтракали почти молча. За окном наконец начало светать, снег на соснах стал ослепительно белым под поднявшимся бледным солнцем. Алекс ела не спеша, полусонная расслабленная. Я допил кофе, отодвинул пустую тарелку и встал:

— Мне нужно смотаться к родителям. Отвезу канистру, пока отец не ушёл в сарай, и вернусь за тобой. К восьми как раз будем в участке.

— Езжай, — кивнула она, поднимаясь и собирая посуду со стола. — Я пока приведу себя в порядок и соберу папки.

До дома родителей на пикапе было минут двенадцать по укатанной колее вдоль левого берега. Снег под колёсами сухо хрустел на морозе. В кузове тихо брякала металлическая ручка пятигаллонной канистры.

Когда я заехал во двор, отец уже расчищал лопатой дорожку к дровянику. Увидев мой пикап, он воткнул лопату в сугроб, стянул грубую брезентовую рукавицу и коротко махнул рукой:

— Здорово, Рэй.

— Привет, пап. Керосин привёз. Вчера на заправку успел до закрытия.

Я спрыгнул на снег, перегнулся через борт и вытащил тяжёлую зелёную канистру. Отец подошёл, перехватил её за ручку, взвесил на руке и довольно кивнул:

— Добро. А то в гараже совсем стыло, горелку нечем заправить было. Ты на смену?

— Ага. К восьми в участок.

На скрип ступенек открылась входная дверь. На крыльцо вышла мать — в тёплой шали поверх домашнего вязаного кардигана. Она посмотрела на канистру, потом перевела взгляд на меня.

Мать никогда не лезла с распросами. Но в её взгляде — цепком, спокойном— читалось всё насквозь. Она прекрасно видела, что я не выгляжу как человек, который провёл бессонную ночь в дежурке за бумагами или спал в машине на перевале. Она спустилась на пару ступенек, подошла ближе и оправила мне воротник куртки, стряхнув невидимую соринку с плеча.

— Выспался? — тихо спросила она.

— Да, мам. Всё в порядке.

На секунду её губы дрогнули в мягкой, едва заметной улыбке. Она ничего не спросила — ни про то, где именно я ночевал, ни про то, почему у меня посвежел взгляд. Но ладонь её на секунду задержалась у меня на щеке — тепло и ободряюще.

— Погоди, не уезжай, — сказала она, повернувшись к дому. — Я пирог с яблоками вчера вечером испекла, остыл как раз. Заверну тебе с собой, в участке с чаем съедите.

Через минуту она вынесла увесистый свёрток в вощёной бумаге, аккуратно перевязанный бечёвкой, и сунула мне в руки:

— На перекрёстке у моста не гони, там лёд.

— Не буду. Спасибо, мам.

Отец унёс канистру в мастерскую, мать стояла на крыльце, провожая меня взглядом. Я вырулил со двора, чувствуя, как внутри разливается простое, основательное тепло.

Когда я снова затормозил у дома Алекс, она уже стояла у калитки — собранная, в застёгнутом под самое горло тёмном пальто, с планшетом и рабочей кожаной сумкой в руках. Она села на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу.

— Пахнет яблоками и корицей, — повела она носом, бросив взгляд на свёрток на приборной панели.

— Мать передала. К чаю в участке.

Алекс на секунду замерла, посмотрела на меня, но комментировать не стала. Только еле заметно кивнула и положила руку в кожаной перчатке на рычаг коробки передач, прямо поверх моих пальцев.

В дежурке день начался без раскачки. Гарриган уже хлебал свой жидкий кофе из щербатой кружки, Джим в углу перебирал радиолампы. Шериф Бёрк стоял у настенной топографической карты округа, приколов к ней канцелярской кнопкой свежую сводку лесной охраны.

Увидев нас, Бёрк обернулся, окинул нас коротким, оценивающим взглядом и сразу перешёл к делу:

— Дорожники пробили колею по старой насыпи до сороковой мили. Дальше пока сплошные завалы, но до будки путейцев проехать можно.

Он ткнул пальцем в развилку за чёрным пунктиром разобранной железной дороги:

— Ордер не нужен, земля принадлежит водному ведомству и округу. Возьмите служебный полноприводный «Форд» с рацией — тот, что вместо «Бронко».

Съездите, покрутитесь там, осмотритесь внутри. Если какой-то бродяга ночует — предупредите и гоните в ночлежку в Кингстон, пока не замёрз насмерть. Если найдёте что-то чужое — не трогайте до фиксации. Если к четырём не выйдете на связь — вышлю машину прикрытия. Вопросы?

— Нет, шериф, — ответила Алекс. — Сделаем.

До сороковой мили мы добирались почти час. Дорога после грейдера напоминала узкий ледяной желоб, по бокам высились двухметровые отвалы грязного снега. Ели стояли тяжёлые, неподвижные, придавленные белыми шапками. Воздух здесь, в глубине ущелья, казался застывшим.

Будка путейцев пряталась в полусотне ярдов от насыпи, почти вросшая в склон холма под кронами старых сосен. Рубленый сруб потемнел от дождей и времени, узкие окна заросли инеем, крыльцо завалило настом. Свежих человеческих следов на тропе не было — только цепочка лисьих отпечатков у самого основания брёвен.

— Тихо, — сказал я, заглушив двигатель.

Мы вышли из машины. Алекс расстегнула нижнюю пуговицу пальто, освобождая доступ к кобуре на поясе — машинальный, въевшийся в рефлексы жест. Я снял с крепления тяжёлый служебный фонарь.

Дверь будки держалась на ржавом крючке. Металл скрипнул, снег у порога хрустнул под сапогами, и мы шагнули внутрь. В нос ударил запах сырого железа, залежалой соломы и застарелой гари. Внутри царил полумрак. Маленькое пространство: дощатый топчан без матраса, покосившийся стол и чугунная печка-буржуйка в углу с ржавой трубой, уходившей в потолок.

Я посветил лучом по углам. Ни консервных банок, ни тряпья, ни окурков. Чисто, почти стерильно — словно здесь никто не жил годами.

— Рэй, сюда, — негромко позвала Алекс.

Она стояла на коленях перед буржуйкой, приоткрыв чугунную дверцу кончиком складного ножа. Внутри топки, на слое старой серой золы, лежало одно-единственное полено. Берёзовое, наполовину обугленное с одного края. Торец был свежим — светлая древесина с ровным спилом, который ещё не успел потемнеть.

— Кто-то растопил печь одним поленом, согрел руки и ушёл, — тихо сказала Алекс. Она достала из кармана резиновые перчатки, натянула их и аккуратно подцепила кусок дерева, укладывая его в пакет. — Спил свежий. Неделя, может, чуть больше. Но это пока ничего не значит. Мало ли кто заходил погреться.

Я снял пару кадров топки и общий план комнаты. Больше здесь не было ничего. Никаких следов борьбы, никаких брошенных вещей. Обычная заброшенная сторожка..Мы вышли наружу, заперли дверь на крючок и сели в машину. Без десяти четыре я вышел на связь:

— База, это два-четырнадцать. Осмотр завершён. Внутри чисто. Возвращаемся.

— Принято, — отозвался Гарриган. — Ждём.

Дорога назад шла под уклон. Напряжение, державшее нас у сторожки, постепенно отпускало. На выезде на расчищенное окружное шоссе я переключил передачу, опустил правую руку и положил ладонь Алекс на колено, прямо поверх плотной ткани брюк.

Она не вздрогнула и не убрала ногу. Наоборот — накрыла мою ладонь своей рукой в перчатке, чуть сжала пальцы и посмотрела в лобовое стекло на бегущую навстречу серую ленту асфальта.

* * *

Время снова потекло в плотной, монотонной зимней рутине, где день едва отличался от ночи. Мороз после бурана встал сухой и трескучий. Мы мотались по дальним фермам: помогали расчищать подъезды к складам кормов у старика Вэнса, у которого заклинило гидравлику на тракторе, проверяли съезды у водохранилища, где дорожные рабочие латали просевший после наледи мост. Обычные хозяйственные дела, рапорты, заполнение журналов в дежурке под гудение старого масляного радиатора.

Во вторник ближе к вечеру участок опустел: Гарриган уехал на патрульной машине в посёлок, Джим гремел инструментами в гараже. Мы сидели за столами друг напротив друга, разбирая путевые листы.

Тяжёлая дверь кабинета шерифа скрипнула. Бёрк вышел в коридор, держа в руке снятые очки для чтения. Остановился в проходе, тяжело опёрся плечом о косяк и посмотрел поверх нас:

— Флэнаган, к аппарату. О’Коннор на проводе. Требует тебя по поводу материалов по делу Крэйна.

Имя повисло в тишине комнаты сухо и веско. Я не дёрнулся, не опустил глаз, продолжая держать карандаш над разлинованной страницей журнала, но внутри всё мгновенно подобралось.

Алекс подняла голову от бумаг, на долю секунды замерла, а затем её взгляд метнулся ко мне. Не виноватый, не испуганный — прямой, открытый, словно она молча проверяла, как я принял эту информацию. Затем встала из-за стола, поправила воротник тёмно-синей рубашки и молча скрылась за дверью кабинета шерифа. Бёрк прошёл мимо, тяжело вздохнул, взял со стойки газету и ушёл в архив, оставив меня одного в тишине дежурки.

Разговор длился минут пять. За глухой дверью не было слышно слов, только ровный, чуть резковатый тон её голоса, изредка прерываемый короткими паузами. Когда ручка двери щёлкнула и Алекс вышла обратно, её лицо снова стало привычным — собранным, рабочим и немного уставшим. Она подошла к моему столу, опёрлась ладонями о спинку свободного стула напротив и произнесла негромко, ровно:

— Ник поднял старые материалы за восемьдесят первый. Нашёл нестыковки по схемам акведука и точкам, где Крэйн работал до перевода. Приедет в четверг утром, хочет перепроверить всё на месте.

— Понял, — спокойно кивнул я.

Она посмотрела на меня внимательно, чуть склонив голову, словно пыталась прочесть, что скрывается за этим моим «понял», но развивать тему не стала.