Римус Люпин. Право на надежду (джен)

«Это всего лишь боггарт, — повторял про себя Римус, шагая к каретному сараю возле стойл фестралов, где они договорились встретиться с Гермионой. — Просто боггарт. Мой отец — один из лучших специалистов по таким существам, он справлялся с самыми сильными. Это не Дора. И не Лили».

Лили… Увидеть мертвой подругу, живущую в памяти теплым рыжим солнышком, невыносимо. Но Снейп… Получается, его самый большой страх — родом из восемьдесят первого, и это то, что уже случилось. Роковой год засосал его в себя?

«Снейп ненавидел Джеймса не только из-за школьной вражды. Но что за ад в душе этого человека?»

Знакомое ощущение — будто все живое, настоящее осталось за спиной, а будущего нет… В те дни… если бы не дневник…

«Гермиона, я обязательно тебе помогу».

Перегруженный такими размышлениями, Люпин и не подумал прислушаться к подсознанию. А оно кричало: где-то в учительской прошел на грани слышимости вздох незримого существа, наблюдавшего за происходящим…

Ветер охладил горящее лицо и немного успокоил. К счастью, сегодня не было дождя.

Римус подошел к старому зданию с высокими сводами. Когда-то здесь стояли экипажи, переведенные теперь в новую постройку, эта же превратилась в обустроенный с любовью дом для «Дюземберга». Сириус уже выкатил машину. К радости Люпина, его друг спокойно болтал с Гермионой, словно вчера ничего между ними не случилось. На вид обычный подросток — нейлоновая «блочная» ветровка, синие джинсы, белые кроссовки. Волосы собраны в пышный хвост, видимо, чтобы не трепал ветер. Девочка с уважением рассматривала серебристую машину с закрытым верхом.

— Как будто только что из музея! Но она вся какая-то… живая… наполнена магией.

— Да, пришлось как следует повозиться, — с гордой улыбкой ответил Сириус. — В небе «Дюзи» разгоняется почти в три раза быстрее, чем на земле! Нам нужно в Лондон примерно к часу, значит, полетим на полной скорости. А, вот и Люпин. Привет, Римус. Давайте, запрыгивайте.

Едва они взлетели, салон взорвался грохотом барабанов. Словно откликнувшись, машина богов рванула вперед, оставляя позади клочья шотландского тумана. «Дюзенберг» уверенно прошивал облака под «Sing, Sing, Sing» Бенни Гудмена. Римус не понял, сделал ли это Бродяга нарочно, но джазовый ритм тут же выгрузил из головы клубок спутанных мыслей. Невозможно думать, грустить, тревожиться… только целиком отпустить себя в сумасшедший, освобождающий полет. Взглянув на сидящую рядом Гермиону, Римус увидел, что она тихо улыбается…

Уайтхолл пах разогретым асфальтом с примесью аромата листвы платанов из ближайших скверов. Запах ранней лондонской осени. Скрыв антикварную роскошь «Дюзи» отводящими чарами, Сириус высадил Римуса и Гермиону рядом с «Медным чайником». Десять с лишним лет назад здание вечно пряталось в зимнем тумане, но сегодня после вчерашней непогоды вдруг засияло солнце. И Римус увидел: кафе — темно-зеленое. Его любимый цвет.

— Встретимся здесь же в пять, — объявил Сириус и умчался по своим министерским делам. Люпин улыбнулся ему вслед, и сердце вновь сжалось от «двенадцати лет Азкабана». Неужели, тогда, в восемьдесят втором, планируя взлом Министерства в этом самом кафе в туманно-густом одиночестве, он переписывал настолько страшную реальность?

Римус взялся за дверную ручку…

Шахматный пол остался, плитка кое-где треснула и потерлась. В целом же интерьер посвежел. Пластик под мрамор сменился на более современный и уютный — под дерево. Радиоприемник исчез, вместо него кассетный магнитофон распевал «Ordinary World» группы «Duran Duran» — мега-хит текущего года.

Я не буду плакать о вчерашнем дне.

Есть обычный мир,

Который я как-то должен найти.

И пока я пытаюсь пробиться

В обычный мир,

Я научусь выживать.

Дзынькала микроволновка. К вечным запахам яичницы и бекона теперь прибавился сладкий дух ванили и какао. Когда-то Римус прятал здесь нос в потертый воротник, пытаясь унять волчий голод, а теперь на него поглядывают с уважением. Графитовое кашемировое пальто — так называемый «интеллектуальный шик», несколько странный в таком месте. Но пусть думают, что это университетский профессор в порыве ностальгии заглянул с дочкой в кафе своей юности.

Официантка — жаль, не Мэгги! — подала меню, распечатанное на принтере и вставленное в пластиковый файл. Римус заказал Гермионе огромный банановый сплит, не посмотрев на цену, словно взяв маленький реванш за те голодные дни.

— Ты понимаешь, почему я привел тебя именно сюда? — он улыбнулся девочке.

Вопрос получился с двойным смыслом, но всю правду раскрывать ей нельзя.

Ее ответная улыбка получилась чуть застенчивой, что очень шло обычно настойчивой, уверенной отличнице.

— Потому что мир маглов — мой родной. Это мой дом. Здесь я смогу успокоиться и отдохнуть.

«А еще потому, что здесь никто не подслушает», — ввернул внутренний голос, и Люпин слегка поморщился.

— Да, ты права. Знаешь, Сириус иногда ночует у себя на Тисовой, даже когда там нет Гарри. Говорит, что это помогает разгрузить голову. Я полукровка, и люблю мир обычных людей с их удивительным искусством и техником. Часто вспоминаю, как Сириус осваивался на Тисовой, изображая из себя эксцентричного магла.

Гермиона тихонько засмеялась, представив это.

— Да… Тогда позади остался суд над Питером, переезд, обустройство, разрешение кучи мелких проблем… И наступила эйфория. У меня появилась лаборатория и новая мечта, у Сириуса — свобода и Гарри. Я чуть ли не до обмороков вгрызался в магическую науку, наверстывая упущенное.

Девочка одарила Люпина полным уважения взглядом. А он продолжил:

— Когда слишком уставал, трангрессировал на Тисовую. И тогда мы болтались по магловскому Лондону как два студента, могли сесть в метро и выйти на любой остановке. Гуляли до ночи, однажды наткнулись на хулиганов. Сириус просто вмазал от души зачинщику безо всякой магии… Заглядывали в планетарий на вечерние лазерные шоу, слушали в театре мюзикл «Кошки». Сириус водил меня за собой в места, куда планировал когда-нибудь привести Гарри — в чайные, парки, в кино...

Римус не стал говорить Гермионе, что друг выбирал фильм по тому, насколько красива актриса на постере.

Во время рассказа он невольно взглянул на часы на стене в тринадцать ноль семь. Показалось, что сейчас дверь откроется, и войдет мистер Протт, сердито посмотрит на любимый столик, занятый другими… Но человек, чей облик он когда-то нацепил на себя благодаря Оборотному, не пришел. Подступила легкая грусть. Словно из жизни незаметно выплыло что-то незыблемое, постоянное. Конечно, столько лет прошло…

Гермиона аккуратно, неспешно, но с явным удовольствием ела ложечкой мороженое с бананом и сливками, Римус пил черный кофе небольшими глотками. Наверное, пора приступать к самой тяжелой части разговора, чтобы потом уже просто отдыхать, впуская в себя осенний Лондон. Он готов был говорить почти начистоту с настоящей гриффиндоркой, защищавшей вчера Гарри от убийцы, и некогда, судя по всему, решившейся на безумный эксперимент со временем. Он должен ей за радость исследователя и счастье с Дорой, за покой отца, за одиннадцать лет яркой жизни Сириуса…

— Знаешь, — начал Римус осторожно, — много лет назад я сидел в этом кафе, готовясь к самому отчаянному поступку в своей жизни. Но не боялся… потому что надеялся. Гермиона, мне бы очень хотелось и тебе дать надежду.

Она подняла на него взгляд.

— Вы мне поможете?

— Не знаю, можно ли прекратить это навсегда, — серьезно сказал Люпин, — но очень постараюсь облегчить твое состояние. Понимаю, как тебе тяжело, и все же… ты ответишь откровенно на мои вопросы?

Гермиона кивнула.

— Скажи, — продолжил он мягко, — о чем ты подумала, увидев меня в библиотеке? Почему спросила, все ли у меня хорошо? Почему убежала?

— Я испугалась, — быстро ответила девочка с присущей ей прямотой. — Сначала — вас. Вернее, вашего вида. В виденьях вы выглядели… плохо. В старой одежде, измученным, больным... А потом появились разрозненные фрагменты внутри старого дома — вы и Сириус, я, Гарри, Рон… Снейп.

— Снейп?

— Да. Он злился… вы упрекали его, что из-за какой-то школьной обиды он собрался отправить невинного в Азкабан… А еще вы превратили крысу в человека.

Пальцы Люпина побелели, словно готовые раздавить кофейную чашечку.

— Пожалуйста… вспомни… не говорил ли я чего-то важного Гарри.

Гермиона взглянула на учителя с удивлением, но сразу же ответила:

— Да. Вы сказали что-то вроде… «Мы считали, что Сириус предал твоих родителей, а Питер выследил его. На самом же деле все было наоборот». Но ведь… все об этом давно знают.

Фраза из дневника. Та самая фраза, написанная его собственным… или идеально скопированным почерком, проступившая на чистой странице в ноябре 1982-го года…

Видимо, он сильно изменился в лице, потому что девочка спросила:

— Что с вами, профессор? Почему вы спросили?

— Просто… мне кажется… из-за воздействия Маховика времени ты видишь то, что могло бы быть, но не случилось.

Это была самая честная полуправда в его жизни.

— То есть реальность как будто изменилась из-за сработавшего эффекта бабочки? Что же мне делать? — Гермиона смотрела на учителя тепло и доверчиво.

От проявлявшихся тайн стертой жизни Римусу хотелось выть волком, не дожидаясь полнолунья, но он старался искренне улыбаться. Больше никаких сомнений и бегства от счастья! Судьба не для этого подарила им всем второй шанс.

— Знаешь, мой разум долгое время оставался полем битвы. В ликантропии самое страшное не боль, а искаженная собственная воля, разрывающая сознание раз в месяц. То, что происходит с тобой, очень похоже. Это не Волдеморт. Это... эхо, которое твой разум ошибочно принимает за текущую реальность. Ты не сходишь с ума, просто слышишь несколько радиостанций одновременно. Скажи, что ты знаешь об Аконитовом зелье?

— Оно известно также как «Волчье противоядие», — без запинки, словно на уроке, ответила Гермиона. — Зелье не излечивает болезнь, но позволяет сохранять человеческий разум во время полнолуния. Человек превращается в спокойного волка, который обычно впадает в сон. Аконитовое зелье разработал в семидесятых годах Дамокл Белби, а в середине восьмидесятых Джон Хауэлл начал экспериментировать над изменением состава с целью удешевить его для малоимущих оборотней.

Люпин кивнул.

— Все верно. Будь мы с тобой в классе, Гриффиндор бы заработал десять баллов. Гермиона… я хочу кое-чем поделиться с тобой, но очень прошу, не рассказывай никому. Даже Гарри и Рону.

— Конечно, профессор. Даю слово.

— Джон Хауэлл — это я.

Глаза девочки расширились. В них Римус увидел восторг, удивление, возросшее уважение…

— Ой, как здорово! И никто не знает?

— Никто, кроме самых близких мне людей. Я не хотел, чтобы к моим исследованиям отнеслись предвзято из-за того, что ими занимается оборотень. И вообще почему-то чувствую себя спокойней, сохраняя инкогнито. Гермиона… я думал вчера весь вечер. Можно взять Аконитовое за образец, заменив основу. Добавить ингредиент, способный блокировать твои видения. Это не избавит от них совсем, но переведет в спящий режим. Если бы мы с тобой нашли в Хогвартсе место, где смогли бы начать разработку, ты бы на это согласилась?

— Конечно! — выпалила Гермиона. — Не только ради себя. Вы настоящий ученый… я бы с удовольствием помогала вам.

— Да, — Римус вновь улыбнулся. — Обещаю, что не подвергну тебя опасности, но без твоей помощи, само собой, не обойдется. Это будет наш с тобой научная тайна.

Девочка вдохновенно закивала.

— Тогда договорились, — Люпин расслабленно откинулся на спинку кресла. — А сейчас, если ты не против, давай поедим американских блинчиков и пойдем гулять. Начнем, пожалуй, с Сент-Джеймсского парка...