Затмение (джен)

Поднявшись стремительно по длинным каменным лестницам и не замечая ничего вокруг, Эван наконец добрался до Астрономического крыла, а следом устремился к самой высокой башне замка. Каменные ступени под ногами казались холодными, словно Хогвартс, прежде бывший ему домом, теперь отвергал его с каждым сделанным шагом.

Он старался не думать ни о чём. Всю дорогу юноша отчаянно пытался абстрагироваться от всего внешнего мира и сосредоточиться лишь на одной-единственной мысли. Убить Дамблдора. Эта фраза непрерывно мелькала в его уме на протяжении последнего месяца, сменяясь то шепотом отца, то ночными кошмарами. Сотни раз он прокручивал этот сценарий в голове: представлял, как шагнет из глубокой тени, как вытянет палочку и как произнесёт то самое смертельное заклинание, которое в свое время лишило его матери. Всего два слова. Выдох. Ничего сложного.

Раньше от одной только этой мысли к горлу неизбежно подступал невидимый ком, перехватывало дыхание. Но сейчас… сейчас внутри царило абсолютное спокойствие. Словно он просто шёл к кому-то в гости на чашку чая. Эван не знал, было ли это обманчивой тишиной перед разрушительной бурей или же его эмоции выгорели дотла, и он действительно перестал испытывать ужас перед тем жестоким актом, который собирался совершить.

Ступени, ведущие на открытую площадку Астрономической башни, казались бесконечной спиралью. Каждый шаг будто не приближал финал, а лишь растягивал время. Одна ступенька, вторая, третья… В лицо ударил резкий ночной ветер.Наконец, он ступил на верхний ярус.

Риддл всегда относился к Астрономической башне с особым трепетным восторгом. Отсюда Хогвартс в любое время года открывался во всём своём величественном обличии: зеркальная гладь Черного озера, суровые высокие горы, окружающие долину, и остроконечные, уходящие в облака пики замковых башен. Но сегодня этот пейзаж выглядел как декорация к жестокой трагедии.

— Эван…

Раздался тот самый голос. Спокойный, размеренный, мягкий. Без тени неожиданной злости, раздражения или даже унизительного сочувствия. Тот самый голос, который юноша не мог отпустить и выжечь из своих мыслей уже столько недель.

Альбус Дамблдор.

Директор стоял у массивного астрономического стола, усыпанного старинными звездными картами, и слегка опирался ладонью о резной парапет. А рядом с ним, с трудом удерживая палочку, замер Драко Малфой. На лице юного Пожирателя Смерти застыло выражение крайнего бессилия и страха: он казался совсем бледным, осунувшимся и ссутулившимся под невыносимой тяжестью собственной миссии. Было очевидно, что до появления Эвана между ним и Дамблдором прошёл долгий разговор.

— Профессор Дамблдор, — произнёс Риддл так же невозмутимо и ровно, не изменившись в лице ни на единую черту.

Он специально не торопился, растягивая каждое движение. Медленно извлек волшебную палочку из кобуры и пальцами сжал гладкое дерево.

— Кажется, мы не виделись уже очень давно.

— И вправду. Прошло уже столько времени, — Дамблдор говорил всё так же мягко, чуть подавшись вперед, будто встречал ученика после каникул.

На его правом запястье, выбиваясь из-за широкого шелкового рукава мантии, темнела обугленная, мёртвая, словно сгоревшая в костре кожа — жуткий неопровержимый след проклятия Волдеморта, наложенного на древнее кольцо Гонтов.

— Ты сильно изменился за эти месяцы, Эван. Стал удивительно похож на своего отца. Глядя на тебя, на твой взгляд, я невольно вспоминаю Тома… когда он был в твоем возрасте и только начинал искать свой путь.

— В этом есть что-то плохое? — юноша чуть скривил губы в холодной усмешке, хотя внутри от упоминания отца всё напряглось. — Я стал таким не по чьей-то указке или слепому приказу. Я стал таким, потому что сам так решил.

— Сам ли? — тихо, с горьким сомнением спросил директор.

Его голубые глаза за очками-полумесяцами блеснули в свете луны. Дамблдор перевел спокойный взгляд на Драко. Малфой, едва переводя рваное дыхание и не выдерживая давящей атмосферы между двумя сильными магами, медленно, шажочек за шажочком, стал отступать к тени винтовой лестницы. Когда Эван едва заметным, едва уловимым кивком дал ему понять, что тот выполнил свою роль и свободен, Драко споткнулся о подол своей мантии и буквально выскочил с площадки башни вниз, скрывшись в темноте лестничного пролёта.

Они остались абсолютно вдвоем. В лицо дул ледяной декабрьский ветер, раздувая подол тёмной мантии Эвана и трепля седые волосы старика.

— Я знал, кто ты, Эван, с самого первого дня, как ты переступил порог Хогвартса и надел Распределяющую шляпу, — вдруг произнёс Дамблдор. В его тоне не было ни капли угрозы, лишь глубокая печаль. — Знал, чей ты сын. И знал, какую нечеловеческую цену заплатила Лили Поттер, чтобы укрыть тебя от ужасной судьбы сына темного лорда. Её жертва и ее магия действительно защищали тебя все эти четырнадцать лет до возвращения Тома.

— Защищали?! — в голосе Эвана впервые прорезалась ярость, будто все глубоко погребённые в нём эмоции разом вынырнули наружу, пробивая ледяную маску. Юноша сделал резкий шаг вперёд, до побеления пальцец сжав полированное дерево палочки. — Вы лгали мне ещё больше, чем он! Десять лет я жил в крохотном чулане под лестницей ради некоего «великого блага» и какой-то мифической защиты матери, в которой, как оказалось, не было никакого смысла! Вы знали, кто я, но позволили мне гнить там! Вы растили из меня удобное, послушное оружие, жертвенного ягнёнка для своей войны!

— Ты не прав, Эван. Я никогда не хотел, чтобы все обернулось так. Самые опасные заблуждения, Эван, — тихим, проникающим в самую глубину сердца тоном ответил Дамблдор, печально глядя на свою почерневшую, медленно отмирающую руку, — это не те, в которых нет ни капли истины. А те, в которых истина замешана с ложью настолько искусно и тонко, что ты перестаёшь замечать между ними разницу. Том дал тебе ответы, которых ты жаждал, но он дал тебе только те ответы, которые выгодны ему, чтобы сделать тебя своей тенью.

— А вы не поступали точно так же?! — зло, почти со срывом перебил его Риддл. — Хватит! Я устал слышать ваши праведные, сладкие речи. Устал от того, что каждый пытается решать за меня то, кем я должен быть. Вы искренне думаете, что ваши слова снова смогут повлиять на меня? Заставят пожалеть, усомниться, опустить оружие? Вы опоздали, профессор. Слишком поздно.

Дамблдор тяжело сокрушенно вздохнул. Он даже не сделал ни единого движения, чтобы выхватить свою знаменитую палочку из кармана. Он стоял беззащитный, с открытой грудью перед направленным на него смертоносным орудием.

— Эван… Я не стану сражаться с тобой и не буду пытаться тебя остановить заклинаниями. Ты и сам прекрасно видишь, — директор чуть приподнял черную обугленную кисть, от которой веяло чем-то мертвым. — Мне в любом случае осталось совсем немного. Неделя, может, меньше. Но ты правда хочешь взять на свою душу этот страшный, неисправимый груз? Убийство не исцелит твои старые раны. Оно не вернёт тебе мать, не даст любви отца. Оно лишь окончательно разрушит твою заблудшую искалеченную душу.

— Я уже всё сказал.

Эван больше не хотел и не мог слушать. Он волевым усилием закрыл своё сердце, жестоко выжигая изнутри остатки сомнений, детского страха, тоски и той боли, что терзала его весь этот год. Всю свою накопившуюся ненависть к миру, всё отчаяние и чистое, выстраданное желание наконец поставить жирную точку в этой затянувшейся лжи он сконцентрировал в одном-единственном магическом импульсе.

— Авада Кедавра!

Луч ослепительно-зеленого губительного света вырвался из кончика его палочки, мгновенно разрывая ночную тьму Астрономической башни.

Но в ту же самую секунду, едва смертоносное проклятье устремилось в его сторону, Дамблдор сделал один плавный шаг назад.

Эван замер, и его сердце на мгновение просто перестало биться.

Директор Хогвартса, не выказав ни капли страха или сожаления, ровно и безмятежно откинулся назад, прямо за край Астрономической башни, увлекаясь в бездонную темную пропасть.

Зеленый луч Авады с безумным свистом пролетел мимо, рассекая лишь пустоту ночного воздуха там, где только что стоял человек.

Эван медленно подошёл к самому краю парапета и заглянул вниз. Далеко внизу, на холодных каменных плитах внутреннего двора замка, темнел неподвижный силуэт.

Риддл стоял с опущенной палочкой, и внутри него была лишь пустота. Он почувствовал себя удивительно, отвратительно странно. Он был готов убить. Он переступил через себя, собрал всю свою ярость, чтобы совершить этот окончательный выбор и стать тем, кем его хотел видеть отец. Но Альбус Дамблдор даже в свою последнюю секунду, даже в самой смерти не позволил ему совершить этот выбор. Он забрал его себе.

На момент стало очень тихо. Эван стоял на месте, не делая никаких движений. Лишь хмуро смотрел вниз.

— Он всё же сделал это… — голос раздался в этой тишине внезапно, но без резкости.

Северус Снейп стоял позади него у самого входа на лестницу, сохраняя каменное спокойствие. Его чёрная мантия тяжело спадала до самого пола, а взгляд был прикован к опустевшему краю.

— Снейп, — голос юноши прозвучал холодно. Эван даже не обернулся. — Вы знали, что это случится?

— Догадывался, — тихо ответил зельевар, сделав шаг ближе.— Впрочем, теперь это не имеет значения. Дамблдор мёртв. Вы ведь этого хотели, мистер Риддл?

— Этого хотел отец, — изрёк Эван. Он резко повернулся к Снейпу. — Люциус и Антонин всё ещё внизу? Нам нужно немедленно спуститься во двор и проверить тело. Я хочу лично убедиться, что Дамблдор не приготовил очередных трюков.

Северус едва заметно кивнул, признавая обоснованность этого опасения.

Они не стали тратить время на спуск по извилистым винтовым лестницам. Взмахнув мантиями, оба мага перешагнули через край и устремились вниз, используя чары беспалочкового полёта — сложную магию, которой Тёмный Лорд обучил лишь самых приближённых, включая своего сына. Две чёрные тени бесшумно рассекли ночной воздух и плавно опустились на покрытые тонким слоем снега каменные плиты внутреннего двора.

Эван медленно шагнуть вперёд.

Тело Альбуса Дамблдора лежало неподвижно. Его седые волосы разметались по белому покрову, а очки-полумесяцы съехали набок. В этом застывшем силуэте больше не было ни величественной магии, ни той непререкаемой мудрости, которая годами внушала страх Пожирателям и дарила надежду Ордену Феникса. Величайший маг эпохи лежал перед ними. Мертвый.

Из сумерек выскользнули Люциус Малфой и Антонин Долохов. Они посмотрели на труп директора Хогвартса. Антонин почувствовал триумф. Люциус сомнение.

А Эван остановился в двух шагах, опустив палочку. Он вглядывался в застывшее лицо старика, пытаясь найти хоть какой-то отклик в собственной душе: триумф, злобу, облегчение. Но внутри не было ничего. Дамблдор переиграл их всех даже в своей гибели, лишив Эвана последней возможности понять, кем же он стал на самом деле.