The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

В семь утра декабрьский рассвет над горами Кэтскиллс не намекал на появление солнца. Небо на востоке наливалось тяжёлым, сизым оловом, сквозь которое с трудом проступали зубчатые верхушки обледенелых сосен. Термометр на стене дежурки показывал минус двадцать четыре.

На гравийной площадке перед крыльцом ровно урчал наш полноприводный патрульный «Бронко» — из выхлопной трубы выбивало густой белый купол пара. Машина только в пятницу вернулась из мастерской после аварии:

правое крыло выправили на совесть, заменили расколотый радиатор и рулевую тягу, но от морозного капота ещё слабо тянуло запахом грунтовки и свежей эмали.

Выезд затягивался на двадцать минут: мы ждали вторую машину. Джим уехал ещё в половине седьмого на втором дежурном пикапе на срочный вызов: на сорок второй трассе, у поворота на ферму Ван-Гельдера, молочный фургон съехал на обледенелую обочину и лёг на бок, перегородив одну полосу. Джим должен был разрулить затор с дорожниками и вернуться. Без него и двоих резервистов лесного надзора — угрюмого егеря Кэхилла и патрульного Трэверса — трогаться не имело смысла.

Ник стоял у распахнутой задней двери нашего «Бронко», методично проверяя помповый «Ремингтон 870». Казённая воронёная сталь на таком морозе моментально покрывалась тончайшей матовой изморозью от дыхания. Он передёрнул цевьё — тяжёлый, сухой щелчок разнёсся над двором, — вогнал в подствольный магазин пять патронов с тяжёлой свинцовой картечью и аккуратно поставил оружие на предохранитель.

Тяжёлые фонари с квадратными шестивольтовыми батареями Алекс сразу велела сунуть во внутренние карманы курток:

— На этом ветру щелочные элементы сдохнут через сорок минут. Держите под сукном у тела. Доставать только у оголовка.

Шериф Бёрк вышел на крыльцо в расстёгнутом овчинном полушубке, с кружкой горячего кофе, от которого шёл густой пар. Он прищурился на работающий мотор, сплюнул под ноги и спустился к нам по скрипучим ступеням.

— Связь по рации — только через тридцатый канал, на аварийной частоте гидроузла, — сказал Бёрк, глядя прямо на Алекс. — В ущельях на сороковой миле ретранслятор глушит скалами. Если уйдёте вниз к распадку, радиостанции будут брать только в пределах прямой видимости между машиной и оврагом. Поэтому Джим остаётся у рации на насыпи. Всем ясно?

— Ясно, шериф, — отозвалась Алекс.

Она была в тёплой штормовой куртки, воротник поднят, на руках — плотные кожаные стрелковые перчатки с обрезанными манжетами, не мешавшими лезть в кобуру. Лицо бледное, но собранное.

— Ещё одна деталь, — я опёрся ладонью о холодный борт пикапа, глядя на Ника и Кэхилла. — Если там действительно кто-то есть... и если это окажется тот же человек. Когда Карен отбивалась от него в амбаре, она ударила его тяжёлым разводным ключом по касательной. Зацепила правое ухо и скулу. Фермер Холбрук, когда Крэйн вломился к нему, подтвердил — у него правый глаз заплыл гематомой, а ухо было наглухо замотано. С той стороны он может хуже слышать и почти не контролировать периферийное зрение. Не факт, что за это время всё не зажило, но иметь в виду надо.

Ник коротко хмыкнул, проверяя посадку кольта в наплечной кобуре под курткой:

— Значит, если придётся сходиться — резать угол с его правой стороны. Держать его слепую зону.

— Пока никто ни с кем не сходится, — отрезала Алекс.

Она смерила нас обоих строгим, колючим взглядом, и в этом взгляде сквозило что-то чисто её, флэнагановское. Ну ладно я был сержант, младше по званию и по возрасту. Но Ник был старше, опытнее, и носил те же золотые лейтенантские планки. Для любого другого со стороны это выглядело бы странной расстановкой сил: двое рослых мужиков с заряженным оружием, её прошлое и настоящее, только что спевшиеся по части чисто силовой тактики. Но Алекс даже бровью не повела. Мы не собирались возражать, но оба — и я, и Ник — в этот момент почувствовали себя кем-то вроде приструнённых мальчишек.

— Повторяю регламент штата для всех, особенно для города, — продолжила она, застёгивая перчатку. — Официально Крэйн считается утонувшим в Неверсинке. Никакого ордера на задержание конкретного лица у нас нет. Мы отрабатываем ведомственный сигнал Департамента водоснабжения по заброшенным коммуникациям. Оружие держать в кобурах и на ремнях. Палец на спусковой крючок не класть. Никакой пальбы по теням в кустах.

— Если побежит? — спросил егерь

Кэхилл, поправляя карабин за спиной.

— Кричать «Стой, полиция!», — ответила Алекс. — Если не подчиняется — только предупредительный в воздух, и то если будете уверены в секторе. Если кто-то из вас всадит пулю в спину местному трапперу, который полез в овраг за капканами и испугался вооружённых людей, — окружной прокурор снимет с нас шкуры раньше, чем остынет гильза. Всем всё понятно?

— Понятно, лейтенант, — буркнул Кэхилл.

Где-то за поворотом сорок второй трассы, ещё до того как машина показалась из-за сосняка, раздался нарастающий тяжёлый гул: вой шипованной резины по промороженному асфальту и надрывный рёв карбюратора на пониженной передаче. Звук в замершем утреннем воздухе разносился далеко и чётко.

Мы все одновременно повернули головы к выезду с трассы — и мы с Ником, и Алекс, и шериф Бёрк, застывший на ступеньках с кружкой в руке.

Через секунду на гравийную площадку с заносом вылетел второй дежурный пикап. Из-под широких колёс веером брызнула ледяная крошка вперемешку с гравием. Джим даже не подумал глушить мотор — на таком морозе оставлять только что прогретый двигатель остывать было верхом глупости.

Тяжёлый «Шеви» замер рядом с нашим «Бронко», утробно урча на холостых оборотах в плотном облаке собственного белого выхлопа. Джим резко распахнул водительскую дверь, не вылезая из кабины, и крикнул на весь двор:

— Шериф, всё чисто! Молоковоз сдёрнули в карман грейдером, полоса открыта! Кэхилл, Трэверс — прыгайте в салон, погнали!

Резервисты подхватили карабины, в два шага преодолели разделявший машины наст и захлопнули за собой тяжёлые двери пикапа. Бёрк махнул нам с крыльца свободной рукой:

— По машинам. И чтобы без самодеятельности.

За руль сел я. На этих обледенелых серпантинах по-другому и быть не могло: я знал повадки тяжёлых машин на зимних перевалах так же въедливо, как саму карту округа. Алекс привычно скользнула на переднее пассажирское сиденье справа — отработанное движение, не требовавшее лишних слов. Ник молча бросил помповик на задний диван и устроился позади нас.

В салоне от включённой на максимум печки пахло не столько привычным старым винилом, сколько свежим ремонтом — едким, ещё не выветрившимся духом кузовной шпаклёвки, грунта и оружейной смазки. Я выжал сцепление, с глухим металлическим ударом врубил передний мост в раздатке, и шипованная резина взрыла мёрзлый гравий. Машина ровно выкатилась со двора на заснеженную сорок вторую трассу, следом в зеркале заднего вида пристроился пикап Джима.

До сороковой мили старой железнодорожной ветки оставалось двадцать восемь миль по серпантинам.

Первые полчаса ехали молча. За окном мелькали обледенелые скальные срезы, бурые кусты орешника, торчащие из полутораметровых переметов, и заколоченные на зиму щитовые домики мотелей. Дорогу местами переметало позёмкой — белый сухой порошок змеился по асфальту, перекатываясь через капот.

За милю до нужного железнодорожного моста я плавно притормозил двигателем и свернул на заброшенный технологический съезд, заваленный рыхлым снегом. Днище тяжело шкрябнуло по насту.

— Дальше на машинах нельзя, — сказал я, глуша двигатель и указывая на просвет между соснами впереди. — Дорога выходит на гребень. В морозном воздухе гул двух моторов разнесётся по каньону на три мили вокруг. Если в распадке кто-то есть, он услышит нас за десять минут до подхода.

В наступившей тишине было слышно только, как щёлкает остывающий выпускной коллектор и как свистит верховой ветер в высоковольтных проводах над головой. Пикап Джима встал бампер в бампер позади нас.

Мы вылезли в морозную пустоту. Снег здесь не был тронут ни единым колесом — только мелкие цепочки заячьих следов да глубокие провалы оленьих копыт. Холод перехватил дыхание: в открытом ущелье мороз ощущался градусов на пять крепче, чем в посёлке.

— Джим, Трэверс — остаётесь здесь, — распорядилась Алекс, застёгивая клапан кобуры так, чтобы рукоятка револьвера оставалась доступной. — Рацию держите включённой на приём. Если через сорок минут не выйдем на связь с гребня — доклад Бёрку. Кэхилл — идёшь с нами, держишь левый фланг по насыпи. Рэй, Ник — по центру. Дистанция десять шагов, не кучковаться. И под ноги смотрите: под этим настом валуны и гнилой бурелом.

Мы выстроились редкой цепью и двинулись вперёд, поднимаясь по пологому склону к железнодорожной насыпи.

От лица Ника

Идти по целине было тяжело. Наст держал секунду, а потом со стеклянным треском проваливался под весом армейского ботинка, и нога уходила в рассыпчатую ледяную крупу почти по колено. Дыхание обжигало горло сырыми ледяными иглами.

Я держал «Ремингтон» в правой руке стволом вниз, пальцы в толстой перчатке немели от железа, несмотря на подкладку. Слева, чуть впереди, шла Алекс — двигалась мягко, экономя силы, держась кромки сосняка, чтобы силуэт не рисовался на фоне белого склона. Справа в двадцати футах шёл Хоскинс. Сержант двигался с тяжёлой, привычной уверенностью местного: не делал лишних шагов, выбирал взглядом скрытые под снегом промоины и каждые полминуты сканировал верхушки деревьев над распадком.

До сторожки путейцев оставалось ярдов триста. Маленькая дощатая будка, в которой они с Алекс нашли полено на прошлой неделе, виднелась на пригорке у путей — чёрный, перекошенный сруб с заваленной снегом односкатной крышей. Она казалась абсолютно мёртвой. Ни дыма из железной трубы, ни протоптанных троп.

И тут Рэй резко вскинул левую руку в предупрежающем знаке. Замер. Я мгновенно опустился на одно колено, погрузившись в сугроб по бедро, и вскинул ружьё. Алекс ушла в тень раскидистой ели, бесшумно расстегнув пуговицу на кобуре своего табельного «Смит-Вессона».

— Движение на одиннадцать часов, — выдохнул Рэй. Голос его звучал предельно тихо, но отчётливо. — За насыпью, у скального среза.

Я прищурился сквозь заснеженные ветви ольшаника. Там, в пятидесяти ярдах ниже будки путейцев, где рельеф обрывался в глубокий гранитный распадок, шевельнулась тень.

Человек. Он не прятался — он просто работал на поверхности. На нём была старая, засаленная армейская парка неопределённого грязного цвета с накинутым глубоким капюшоном и брезентовые штаны, перевязанные бечёвкой у колен. Он тащил охапку сухого валежника, прижимая её левой рукой к груди. С такого расстояния сквозь марево морозного воздуха и переплетение голых веток разобрать лицо было невозможно — просто массивная, сгорбленная мужская фигура.

— Это он? — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как в кровь хлынул адреналин, заставив сердце глухо ударить в рёбра. Палец сам лёг на предохранитель у спусковой скобы.

— Лица не видно, — так же тихо ответила Алекс из-за ствола ели. В её голосе звенело предельное напряжение. — Капюшон надвинут до носа. Рост совпадает, комплекция та же. Но с такого расстояния сложно сказать.

Человек внизу внезапно остановился.

То ли горная акустика на двадцатиградусном морозе сыграла против нас, разнеся предательский хруст наста под ботинком, то ли у него сработало то самое звериное, спинномозговое чутьё загнанного зверя, который спит вполглаза и кожей чует чужой взгляд. Неизвестный медленно повернул голову. Он стоял к нам правым боком. Я всмотрелся в просвет прицела: из-под капюшона с правой стороны торчал шарф, плотно замотанный вокруг шеи и уха до самой скулы. Правая сторона лица казалась неестественно плоской, тёмной от запекшейся гематомы. Деталь сошлась. Но юридически это всё ещё был просто силуэт.

Человек не стал кричать или поднимать руки. Он не повёл себя как испуганный грибник или заблудившийся охотник. В одну долю секунды он бросил дрова в снег — охапка брёвен глухо ударилась о наст — и метнулся вниз по крутому склону распадка с поразительной, звериной ловкостью. Он не покатился кубарем, а точно знал, куда ставить ноги среди скрытых под сугробами гранитных валунов.

— Полиция! — крикнул я во весь голос, поднимаясь из сугроба. Мой голос эхом раскатился по ущелью: — Стоять на месте! Оружие на землю!

Он даже не обернулся.

— Ник, не стрелять! — крикнула Алекс, уже срываясь с места по гребню. — Он без оружия! Сектор не чистый!

Чёрт бы побрал эти инструкции! Я вскинул ствол, поймал на мушку спину в грязном брезенте, мелькавшую между толстыми стволами сосен. Дистанция — сорок ярдов, картечь на таком расстоянии уже даёт разлёт в три фута.

Один спуск — и он ляжет в снег. Но если это сезонный рабочий, сбежавший от страха перед людьми в форме, меня отдадут под суд до захода солнца. А если это Харпер-Крэйн — мне нужен был живой фигурант для прокуратуры города, а не труп с развороченными лёгкими.

Я задрал ствол «Ремингтона» в серое небо над соснами и нажал спуск.

Грохот двенадцатого калибра разорвал тишину гор, как взрыв гранаты. Огненный факел вырвался из ствола, с веток сосен лавиной осыпался тяжёлый иней.

—Стой! — крикнул Рэй, проламывая наст длинными шагами и заходя по пологой дуге справа, как мы и договаривались, отрезая ему путь к дальнему скальному выступу.

Человек внизу даже не пригнулся от грохота пальбы. Он не побежал к железнодорожным путям, не кинулся вниз по ручью к открытой долине, где его легко можно было настичь на равнине. Он точно знал свою конечную точку.

За три секунды он преодолел заваленный валунами карниз, скользнул за массивный гранитный останец и буквально провалился сквозь землю.

Просто исчез. Словно скала расступилась и сомкнулась за его спиной.

От лица Рэя

Мы с Ником скатились по склону оврага за считанные секунды, вздымая тучи колючей снежной пыли. Я перехватил помповик двумя руками, готовый к тому, что из-за камня ударит выстрел в упор. Алекс спускалась чуть выше, держа сектор над нашими головами с обнажённым револьвером.

За гранитным останцем в склоне горы чернел глубокий естественный разлом, наполовину заваленный лапником и гнилыми стволами ольхи. Летом это место выглядело как обычная осыпь, заросшая ежевикой и мхом. Но сейчас, когда мы сбили снег стволами, открылась рукотворная кладка: тяжёлые бетонные блоки шестидесятых годов, врезанные прямо в монолитную скалу.

В глубине расщелины темнел массивный квадратный чугунный люк технологического ствола — тот самый, что значился на городской синьке Ника как «Камера гашения №4-Б».

Люк не был заперт на замок.

Тяжёлая рифлёная крышка весом под сотню фунтов была сдвинута в сторону на ширину плеч взрослого мужчины. Свежий след от брезентовой рукавицы отчётливо темнел на заиндевевшем ободе — кто-то сорвал слой наледи буквально полминуты назад. Из чёрной пасти колодца в морозный воздух поднимался слабый, еле заметный белёсый парок: тёплый, затхлый дух подземных коммуникаций, пахнущий сырым бетоном, ржавым чугуном и застоявшейся болотной водой.

Где-то глубоко внизу, на глубине футов тридцати под землёй, глухо и вибрирующе лязгнула стальная скоба. Потом ещё раз — дальше, с переходом в гулкое эхо сводов..Он уходил по технологическому стволу в горизонтальную штольню.

Подбежал Кэхилл, держа карабин на изготовку. С гребня по рации уже доносился сорванный голос Джима:

— Первый, ответь девятому! Слышали выстрел! Что у вас?!

Алекс поднесла тангенту к губам, её дыхание вырывалось из горла частыми белыми толчками:

— Джим, срочно на базу Бёрку! Человек ушёл в технологический ствол гидроузла на сороковой миле! Пусть шериф связывается с диспетчерской акведука и поднимает схемы аварийных сбросов! Перекрывать все известные выходы в радиусе двух миль — старый шандор сплавщиков и насосную на ручье! Живо!

Она отпустила кнопку. Посмотрела в чёрный проём люка, потом на нас с Ником. В полумраке расщелины её тёмные глаза горели тем страшным, ледяным азартом, который появляется у следователя, когда зверь наконец загнан в угол, но угол этот оказывается волчьей ямой.

— Это он, — глухо сказал Ник, опуская ствол «Ремингтона» к жерлу. — Почерк его. Он ушёл в бетон.

Алекс повернулась к егерю:

— Кэхилл, остаёшься здесь с Джимом. Держать вход. Никого из гражданских близко не подпускать. Если полезет наружу — стрелять по ногам.

Она достала фонарь. Луч упёрся в ржавые скобы, уходящие вниз. Я шагнул к обрезу.

— Я иду первым. Ник замыкает. Алекс по центру.

Мы стояли над открытым люком. Снизу тянуло сырым теплом и тихим металлическим эхом. Где-то глубоко ещё лязгала скоба. Никто не торопился ставить ногу на первую ступень.

Спускаться в узкий ствол следом за вооружённым человеком — самоубийство, пока ты не убедишься, что он ушёл с точки входа и не ждёт тебя с куском трубы у первой ступени. Зимний лес замер. Внизу была только темнота и человек, который официально считался мёртвым.