Альфи (гет)

Лунный свет, холодный и режущий, как лезвие бритвы, струился сквозь разбитые окна Визжащей Хижины, окрашивая груды мусора и обвалившуюся штукатурку в оттенки сизого серебра и мертвенной голубизны. Воздух был насыщен запахами плесени, пыли и чего-то ещё — острой, едкой магии, что навсегда въелась в эти стены после того самого взрыва, который когда-то стоил жизни обитавшему здесь волшебнику. Тени в углах шевелились, будто живые, и не все эти движения были игрой света — некоторые из них принадлежали Альфи.

Он стоял посреди самого большого помещения на первом этаже, среди обломков мебели, и ждал. Его длинные, пепельные волосы, сегодня свободно ниспадавшие на плечи, казались в этом свете почти белыми, призрачными. Сиреневые глаза, обычно скрытые за стёклами очков или прикрытые полумесяцами век, сейчас были широко открыты и отражали лунный блеск с холодной, безжизненной точностью. На нём была простая чёрная мантия поверх школьной одежды — никаких гриффиндорских цветов, ничего, что могло бы выдать его при случайном взгляде. Но случайных взглядов здесь не предвиделось.

Он пришёл один. Сознательно, намеренно, обдуманно один.

Мысль о том, чтобы привести с собой Пэнси, мелькнула у него в тот самый момент, когда его пальцы сжимали записку Паркинсона. Он представил её здесь — её острый взгляд, аналитический ум, её холодное спокойствие, которое действовало на него как якорь. Она была бы его совестью, его тормозом, его напоминанием о том, кем он должен быть — не монстром, а всего лишь Альфи, пусть и с тёмным наследством.

И именно поэтому он оставил её спать.

«Если она здесь, я буду мягче, — подумал он тогда, глядя на свой амулет-змейку, тёплый от близости к телу. — Я буду оглядываться на её реакцию, сглаживать углы, пытаться казаться… лучше. А я не хочу казаться. Я хочу быть. Хочу посмотреть в глаза человеку, который довёл её до слёз, до истерики на той поляне, и не дать себе ни капли снисхождения. Она этого не поймёт. Она увидит в этом жестокость. А может, и правильно увидит. Но сегодня… сегодня эта жестокость принадлежит мне.»

Это осознание вызвало в нём странную смесь вины и тёмного, сладкого возбуждения. Он всегда был чувствительным, всегда остро ощущал чужую боль, всегда стремился защитить, утешить. Эта часть его никуда не делась. Она просто… отступила. Уступила место чему-то иному, что дремало в глубинах его души со времён капища, со смерти Квиррелла, а может, и раньше — с самого его появления на свет. Чему-то, что наслаждалось властью, что хотело видеть страх в глазах тех, кто причинял боль ему и его близким.

Он услышал шаги на скрипучей лестнице — осторожные, но твёрдые. Не попытка подкрасться, а демонстрация присутствия. Альфи не повернулся. Он продолжал смотреть на лунную дорожку на полу, чувствуя, как внутри застывает холодная, ясная ярость.

Корвус Паркинсон вошёл в комнату. Он был одет не в свои обычные строгие мантии, а в простое тёмное пальто, накинутое поверх обычной одежды. Его лицо, обычно такое замкнутое и надменное, сейчас казалось уставшим, почти измождённым, но глаза… глаза горели тем самым фанатичным огнём, который Альфи видел в лесу, но теперь этот огонь был направлен на него. Не как на цель. Как на икону, божество.

Паркинсон остановился в нескольких шагах, его взгляд скользнул по фигуре Альфи, застывшей в лунном свете, и что-то в его позе дрогнуло. Он медленно, не отрывая взгляда, опустился на одно колено. Затем, после секундной паузы, словно подтверждая своё решение, опустил и второе. Он встал на колени на грязный, пыльный пол Визжащей Хижины, склонив голову.

Альфи почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — не жалость, а нечто твёрдое и удовлетворённое.

«Вот так. Так и должно быть.»

Он не сказал «встань». Не сделал даже намёка. Он позволил молчанию растянуться, тяжёлому и давящему, нарушаемому лишь скрипом старых балок под порывами ночного ветра.

«Этот человек хотел меня убить, — пронеслось в его голове, и мысль была лишена пафоса, констатацией факта. — Он подсылал ко мне свою дочь как шпиона. Он заставил её плакать, унижал её, ломал её волю. Он смотрел, как я шагаю в капище, ожидая, вероятно, увидеть мою смерть или сумасшествие. И теперь он здесь. На коленях. И если бы тут была Си, я, наверное, заставил бы его встать. Сказал бы что-то вроде «не надо церемоний». Потому что она ненавидит его, но он всё равно её отец, и вид этого… ранил бы её. Но её здесь нет. А значит… значит, можно всё.»

Он медленно повернулся, наконец обратив лицо к Паркинсону. Его тень, длинная и искажённая, легла на коленопреклонную фигуру.

— Вставать не надо, — сказал Альфи, и его голос прозвучал тихо, но с такой металлической, не терпящей возражений нотой, какой он сам от себя не слышал. — Мне так удобнее.

Паркинсон вздрогнул, но не от обиды или гнева. В его глазах вспыхнуло что-то вроде благоговейного страха. Он кивнул, не поднимая головы.

— Как пожелаете... господин.

— Ты хотел поговорить, — продолжил Альфи, делая шаг вперёд. Его ботинок слегка хрустнул на битом стекле. — Говори. Но имей в виду, что у меня мало времени, а терпения к тебе и того меньше.

Он позволил горечи и презрению прозвучать в голосе. И наслаждался этим.

Паркинсон глубоко вздохнул, всё ещё не поднимая глаз.

— Я должен был предупредить вас. Турнир… он не случаен. Это операция… той организации, которой я служил. Масштабная, тщательно спланированная.

Альфи почувствовал, как холодный комок в желудке сжимается сильнее. Он знал это. Чувствовал костями. Но услышать подтверждение было иным.

— Они собираются устроить показательную казнь на арене? Или просто наводнят школу… агентами? — спросил он, тщательно избегая названия «Стражи». Говорить о них вслух даже здесь казалось рискованным.

— И то, и другое, и не только, — Паркинсон наконец поднял голову, и его глаза, такие же синие, как у Пэнси, но лишённые её глубины и тепла, смотрели на Альфи с фанатичной серьёзностью. — Но план… его суть мне неизвестна. Я был отстранён от деталей после… после событий в Хогвартсе. Я знаю лишь общую схему: каждая школа-участница должна была выставить команду, где один участник — доверенный агент, а трое — «подозреваемые». Те, чья магия, происхождение или поведение вызывали хоть малейшие вопросы. Цель — собрать их всех в одном месте, под контролем, под пристальным наблюдением.

Альфи почувствовал холодок, пробежавший по спине. Он вспомнил команды. Шармбатон с их вундеркиндом, чьи способности граничили с аномалией. Дурмстрангцев с их грубой, почти первобытной силой. Колдовстворец с их ледяной дисциплиной… Его собственная команда прошла отбор честно, но теперь он понимал, что оказалась на Турнире «случайно», просто потому что в Хогвартсе не осталось тех самых агентов, способных подтасовать результаты.

— Для чего? — спросил он, и его голос потерял часть металлической твёрдости, выдавая беспокойство. — Чтобы наблюдать? Изучать? Или…

— Я не знаю, — честно признался Паркинсон, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Уровень секретности запредельный. Мне лишь намекнули, что задействованы силы внутри организации, пред которыми даже её видимое руководство — просто исполнители. Они играют в свою игру, и ставки в ней… я боюсь представить.

Высшие инстанции. Игра в свою игру. Это звучало ещё хуже, чем он думал. Альфи почувствовал беспомощность. Он сражался с тенью, не зная её формы.

— А что с… дедулей? — спросил он, внезапно осознав ещё один вектор угрозы. — Дамблдором. Он… мешает?

Паркинсон кивнул, и в его глазах вспыхнула знакомая Альфи холодная ярость, но на этот раз направленная не на него.

— Крайне. Его авторитет… он стал центром притяжения для тех, кто недоволен жестокостью и законами. Сформировалось движение — «Альянс Милосердия». Они требуют реформ, защиты прав, пересмотра дел вроде дела Винтерхальтена. Для организации, которая предпочитает действовать из тени, такая публичная, влиятельная фигура, бросающая вызов их методам… это угроза. И не только политическая. Если «Альянс» наберёт силу, контроль над магической Британией ослабнет. А для планов тех, кто стоит за Турниром… я уверен, им нужен либо полный контроль, либо управляемый хаос. Стабильность и свобода им невыгодны.

Альфи слушал, и мир вокруг него, казавшийся прежде таким понятным — школа, друзья, учёба, — рушился, обнажая сложную, опасную паутину, в центре которой он оказался. Его дедуля, всегда бывший для него опорой и защитой, сам стал мишенью из-за него.

— Что ты предлагаешь? — спросил он, и в его голосе не было прежней надменности. Был холодный, практичный интерес.

Паркинсон наклонился вперёд, его шёпот стал ещё тише.

— Я не могу действовать открыто. Меня подозревают, за мной следят. Но… я начал искать единомышленников внутри организации. Тихо. Осторожно. Тех, кто, как и я, видел несоответствия, сомневался в догмах. Кто чувствовал, что охота идёт не на ту дичь. Я сею сомнения не в вас, а в самой организации. Говорю о слепоте, о том, что истинное служение может быть иным.

Альфи насторожился. Сеть внутри сети. Опасная игра.

— И ты говоришь им… обо мне? — его голос стал ледяным.

— Нет! Нет, конечно, — поспешно ответил Паркинсон. — Ни имён, ни намёков. Но… чтобы объединить людей, нужна не только критика. Нужна вера. Нужен символ. Пока его нет, это просто разговоры.

Символ. Альфи почувствовал, как в голове щёлкает. Идея была чудовищной и гениальной одновременно. Если у этих «еретиков» будет свой мифический спаситель, на которого можно молиться, их внимание отвлечётся от реального Альфи Дамблдора. Это даст ему прикрытие. Но это также значит создать ещё один культ, ещё одну игру, в которой он будет пешкой… или королём.

Он закрыл глаза, на мгновение позволив себе отступить вглубь своих воспоминаний. Отец. Геллерт Гриндевальд. Тот, чьё имя он ненавидел, чью кровь в своих жилах ощущал проклятием. Но отец дал ему и имя при рождении. Имя, которое никто не знал. Имя, которое дедуля просил забыть.

— Гэндальф, — тихо, но отчётливо произнёс Альфи, открывая глаза. В них горел холодный, решительный огонь. — Моё настоящее имя, данное при рождении. Больше никто его не знает. Ты можешь использовать его. Только его. Никаких «Дамблдоров». Никаких намёков на Хогвартс или мою внешность. Гэндальф. Страж, взявший на себя Тьму. Понимаешь?

Паркинсон вздохнул с таким облегчением, будто с него сняли тяжкий груз. Его глаза загорелись.

— Гэндальф… Да. Это… это подходит. Древнее, могущественное звучание. Благодарю вас, господин. Это даст мне нить, за которую можно ухватиться.

— «Господин Гэндальф», — поправил его Альфи, и в его голосе снова зазвучала та самая властная нота. — Если уж играть в эту игру, то играть до конца.

— Господин Гэндальф, — покорно повторил Паркинсон.

Альфи почувствовал очередную волну того тёмного удовлетворения. Быть названным так… это было странно. Пугающе. И безумно притягательно. Он отогнал это чувство, сосредоточившись на практическом.

— Твоя дочь, — сказал он, и указание на Си на его языке прозвучало как обвинение.

Паркинсон напрягся, и в его покорной позе впервые появилась трещина — животный, отцовский страх.

— Пэнси… — он сглотнул. — Она… стала вашей связью с миром. Вашим якорем. Это делает её уязвимой. И… это даёт вам гарантии.

Альфи нахмурился.

— Какие гарантии?

— Если я предам вас или совершу ошибку, — прошептал Паркинсон, не поднимая глаз, — вы сможете навредить мне через неё. Она... рядом с вами. Её благополучие зависит от вашего. Это... делает мою лояльность не просто вопросом веры, а вопросом выживания… её выживания. После смерти моей супруги... Она единственное, что у меня осталось.

Внутри Альфи всё сжалось от отвращения. Так думать о собственной дочери? Видеть в ней разменную монету, залог верности? Но холодная, расчётливая часть его ума, та самая, что наслаждалась властью минуту назад, молча признала — для человека с мышлением Паркинсона это был безупречный, железный аргумент. И это давало Альфи рычаг, помимо этой сумасшедшей веры.

— Если ты когда-нибудь навредишь ей, даже мыслью, — тихо прошипел Альфи, и в его голосе впервые за вечер прорвалась настоящая, неконтролируемая ярость. Его тень на стене вздыбилась, приняв на мгновение очертания чего-то с множеством когтей. — Я не стану мстить через неё. Я просто позволю тому, что во мне, выйти наружу. И твоя вера в «Стража Бездны» будет последним, что ты увидишь перед тем, как перестанешь видеть что-либо вообще. Ясно?

Паркинсон побледнел, но кивнул, и в его глазах не было страха перед угрозой — был ужас перед мощью, которую он обожествил.

— Ясно, господин Гэндальф.

Альфи отступил на шаг, пытаясь взять себя в руки. Ярость отступила, оставив после себя горький привкус. Он снова стал холодным, расчётливым.

— Мне нужна информация. Всё, что ты сможешь узнать о планах на Турнир. Об этих «высших силах». О командах других школ — кто в них агент, а кто подозреваемый. Особенно о той шармбатонской девочке. Мишель Лефевр.

— Я постараюсь, — Паркинсон кивнул. — Но доступ ограничен. Я сейчас работаю над дискредитацией «Альянса», это моё официальное прикрытие. Но у меня есть контакты… Я узнаю, что смогу.

— Хорошо, — Альфи задумался. Ему нужен был канал связи. Надёжный, незаметный. Он вспомнил зачарованные галлеоны с Пэнси. Идея. Но нужны были различия. Чтобы он никогда не перепутал сигнал, исходящие от отца, с сигналом от дочери. И галлеоны были уже заняты.

Он порылся в карманах и нашёл два серебряных сикля. Совершенно обычные, не привлекающие внимания. Альфи на секунду сосредоточился. Его магия, обычно такая буйная и яркая, на этот раз вышла тонкой, холодной струйкой, вплетаясь в металл и создавая зеркальную связь между двумя монетами. Закончив, он положил один перед Паркинсоном на пол.

— Возьми. Я связал их Протеевыми Чарами. Твой будет нагреваться в определённой последовательности — два длинных нагрева, два коротких. Это будет мой вызов. Ты ответишь другой последовательностью, чтобы я знал, что это ты — пять коротких. После этого я трансфигурирую свой сикль в пергамент для сообщения. С твоим произойдёт то же самое. Так мы сможем общаться. Используй монету при необходимости и только когда уверен, что ты один. И помни — если я почувствую хоть малейшую попытку взлома или отслеживания через эту связь…

Он не закончил, позволив угрозе повиснуть в воздухе.

— Понимаю, — Паркинсон поднял сикль, бережно сжал его в ладони. — Благодарю, господин.

— И ни слова Пэнси. Ни о чём из этого. Ни о встрече, ни о сиклях, ни о… — он запнулся, почувствовав внезапную жажду. Не просто жажду, а желание. Острое, назойливое. Желание того самого огненного, обжигающего вкуса, который помогал заглушить внутренний хаос. Огневиски.

Он посмотрел на свою Тень, растянувшуюся по полу.

«Можно, — прошептала ему тёмная часть. — Она не узнает. Она запретила тебе «пахнуть алкоголем», помнишь? Это её слова. А к утру запаха не останется. Ты просто… берёшь то, что тебе нужно. Здесь и сейчас. Ты не нарушаешь слово. Ты находишь лазейку.»

Альфи медленно улыбнулся. Это была не его обычная, открытая улыбка. Это было что-то кривое, исполненное мрачного удовольствия от собственной изворотливости.

— Подожди здесь, — приказал он Паркинсону и закрыл глаза.

Он отпустил свою связь с Тенью, позволил сознанию скользнуть в её субстанцию. Он не просто посылал её — он стал ею на мгновение. Ощутил холод камней, запах пыли и старого дерева, затем — стремительный рывок сквозь пространство, не через физический мир, а через щели между тенями, через те самые тёмные карманы реальности, что были ему доступны.

Его восприятие мелькнуло через спящий Хогсмид, влетело в замочную скважину «Кабаньей головы» (Аберфорт, конечно, поставил защиты, но они были против злоумышленников, а не против самой Тьмы, скользящей как тень), проползло под стойкой бара. Там, в нише, стояли несколько бутылок с огненным виски. Тень обвила одну, самую маленькую, и…

В комнате Визжащей Хижины воздух перед Альфи слегка дрогнул. Из самой тени у его ног, словно вырастая из пола, появилась бутылка тёмного стекла с янтарной жидкостью внутри. Он взял её. Бутылка была прохладной.

Альфи открыл глаза и открутил пробку. Резкий, пряный запах ударил ему в нос. Он сделал небольшой глоток. Огонь распространился по горлу, согревая изнутри, притупляя острые углы тревоги и ярости. Он вздохнул с облегчением.

— Ты не видел этого, — сказал он Паркинсону, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Ни бутылки, ни того, как она появилась. Ни слова Пэнси. Я дал ей слово не пахнуть алкоголем. И я его не нарушаю — к утру от него не останется и следа. Ты же понимаешь разницу?

Паркинсон, наблюдавший за всем этим с всё тем же благоговейным ужасом, быстро кивнул.

— Абсолютно, господин Гэндальф. Я ничего не видел.

«Вот так», — подумал Альфи, делая ещё один глоток. Цинизм ситуации почти смешил его. Он дал обещание любимой девушке и тут же нашёл в нём лазейку, чтобы удовлетворить свою слабость. И заставил её отца, того самого человека, из-за которого это обещание вообще понадобилось, молчать об этом. Грязно. Подло. И безумно по-человечески.

Он чувствовал себя одновременно и сильным, и презренным. И обе эти части существовали в нём одновременно, сплетаясь в один клубок.

— Уходи, — наконец сказал он, пряча бутылку во внутренний карман мантии. — Помни о том, что сказал. Добывай информацию. Будь осторожен. И если появится хоть малейшая угроза для Пэнси…

— Слушаюсь, — Паркинсон медленно, словно скованно, поднялся с колен. Он поклонился, низко, по-старомодному. — Да хранит вас ваша сила, господин Гэндальф.

С этими словами он развернулся и вышел, его шаги затихли на лестнице.

Альфи остался один. Лунный свет по-прежнему лился в комнату. Бутылка в кармане отдавалась теплом в бедре. Зачарованный сикль лежал в ладони, холодный и безликий.

Он опустился на обломки какого-то сундука, вдруг почувствовав страшную усталость. Маска спала. Холодная ярость, властное удовлетворение, циничное удовольствие — всё это отступило, оставив после себя пустоту и тяжёлое, давящее осознание.

Он только что играл в тёмного лорда. Наслаждался унижением своего врага. Лгал самому себе, прикрываясь необходимостью. Использовал свою силу для мелкой кражи и скрытия слабости. И всё это… всё это было истинно. Это был он. Не какой-то пришлый демон, не влияние наследства. Это были его эмоции, его выборы, направленные в тёмное русло.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Внутри не бушевала Тьма. Был только холодный, ясный ужас от самого себя.

«Кто же ты, Альфиас Дамблдор? — прошептал он в тишине. — Чудак с лимонными дольками? Жертва обстоятельств? Будущий монстр? Или… всё это сразу?»

Он не знал ответа. Знал только одно — игра становилась всё опаснее. В неё вступили новые, неизвестные игроки с непонятными правилами. У него был союзник, бывший враг, помешанный на нём как на божестве. У него была команда, которую нужно было вести к победе, пряча свою сущность. У него была Пэнси, которую он любил и которой только что мысленно изменил, выпив украденного виски.

И где-то там, за стенами Хогвартса, за границами Турнира, «высшие инстанции» тайной организации готовили свой ход.

Альфи поднялся, отряхнулся. Пора было возвращаться. Нужно было прокрасться обратно в замок, лечь в постель и наутро снова стать тем Альфи, которого все знали — чудаковатым капитаном команды, влюблённым парнем, внуком Дамблдора.

Но в глубине души, в том месте, куда не проникал даже лунный свет, теперь навсегда поселилась тень того, кем он был сегодня. Тёмного лорда в миниатюре. Гэндальфа Гриндевальда. И эта тень не собиралась уходить.

Он сделал последний глоток из бутылки, спрятал её в дальнем углу под обломками (пусть валяется, как свидетельство чьего-то давнего кутежа) и вышел из Визжащей Хижины, растворяясь в ночи, становясь частью её же, бесшумной и невидимой, оставляя за собой только воспоминание о холодном сиянии глаз и тяжёлом, быстро выветривающемся запахе огненного виски, смешанном с пылью веков.