Мальчик-Которому-Нужно-Сбежать (гет)

Чудовища и призраки существуют на самом деле. Они живут внутри нас. И иногда они побеждают.

(Стивен Кинг)

* * *

Авель шёл по коридору в сторону своей комнаты. Из Больничного крыла он выбрался без каких-либо проблем — мадам Помфри была слишком занята другим пациентом и не заметила, как первокурсник проскользнул мимо неё, успешно выполнив свою миссию по незаметному уходу. Впрочем, Хант и не собирался задерживаться там надолго: он просто заглянул проведать Невилла, а теперь возвращался, чтобы захватить учебники и тетрадь с записями. Они с Гермионой собирались в библиотеку, где данные вещи могли ему очень пригодиться.

Дверь в комнату открылась с привычным скрипом. Авель шагнул внутрь и тут же почувствовал: что-то не так.

Он, нахмурившись, замер на пороге, быстро окинул взглядом комнату. Вроде бы всё на своих местах: кровать, стол, шкаф, тумбочка. Корвус сидел на шкафу — неподвижный, молчаливый, с тёмными блестящими глазами, которые, казалось, смотрели прямо на Ханта. Всё выглядело точно так же, как и тогда, когда он уходил. Но...

Авель шагнул вперёд и на что-то наступил. Поспешно убрав ногу и отступив назад, Хант опустил взгляд вниз.

На полу, вокруг ножки кровати и у самой тумбочки, валялись обрывки пергамента. Мелкие, неровные, будто кто-то схватил лист и разорвал его — не аккуратно, не вдоль, а как попало. Часть клочьев была залита чернилами: тёмные разводы расползлись по каменным плитам, и запах — резкий, горьковатый — ещё не выветрился.

Авель присел на корточки и начал собирать клочья. Руки двигались машинально, а мозг перебирал варианты. Кто был в его комнате? Дамблдор? Домовики? Но зачем рвать пергамент и проливать чернила?

Он разложил обрывки на тумбочке, пытаясь сложить, как пазл. Чернила разъели большую часть текста — слова расплылись, буквы превратились в бесформенные кляксы. Почти ничего читаемого. Но один фрагмент уцелел: клочок ленты — тонкой, тёмно-красной, с узелком на конце.

Авель замер, держа его между пальцев.

Лента. Он знал эту ленту.

И тут воспоминание ударило, как будто кто-то щёлкнул по носу: Корвус у окна, стук клювом по стеклу, конверт, привязанный к лапке. Он взял письмо, положил на стол, собирался прочитать, но отвлёкся — устал, зевнул, лёг в кровать и... забыл. Просто забыл, будто его никогда и не было.

Письмо. То самое, которое он так и не открыл.

Авель медленно поднял голову и посмотрел на своего ворона. Корвус не каркнул, не пошевелился. Только чуть повернул голову, и в тусклом свете его глаза таинственно блеснули.

— Это ты сделал? — тихо спросил Авель, хотя и не ожидал ответа. Птицы ведь не говорят. Нормальные птицы не говорят.

Корвус окинул своего хозяина скучающим взглядом, отвернулся и демонстративно начал чистить перья, игнорируя заданный ему вопрос.

Авель снова опустил взгляд на клочья. Перевернул один, другой. И увидел следы.

Не на самом пергаменте — на полу.

Царапины. Глубокие, чёткие, прорезавшие камень так, будто он был всего лишь маслом. Пять параллельных бороздок — слишком крупные для кошки, слишком острые для человеческих ногтей. Они шли от кровати к тумбочке, обрывались у ножки и снова появлялись у стены, будто тот, кто их оставил, метался по комнате.

Авель посмотрел на свои руки. Обычные пальцы, короткие ногти, гладкая кожа. Ни грязи, ни чернил. Но царапины были его размера. Не кошачьи. Не вороньи.

«Не я ли это сделал?»

Мысль мелькнула и тут же была отброшена. Нет. Авель бы вспомнил. Он спал. Просто спал. Не выбирался из кровати ночью, не разрывал письмо, не царапал пол. Не мог. У него просто не было мотива и... и он бы вспомнил.

...Вспомнил бы?

Авель стиснул зубы, собрал клочья в кучу, сгрёб их в ящик тумбочки. Вытер чернила подолом мантии — размазал ещё больше, но это уже не имело значения. Письмо было уничтожено. Кто бы это ни сделал — он сам или кто-то другой — восстановить текст не представлялось возможным.

Он быстро собрал нужные учебники, сгрёб тетрадь с записями со стола и сунул всё в сумку. Корвус молча наблюдал со шкафа. Авель почему-то старался не встречаться с ним взглядом, ощущая себя несколько не в своей тарелке.

Дверь закрылась с привычным щелчком. Авель двинулся по коридору, засунув руки в карманы. Он старался не думать о том, что некому было входить в его комнату. Кроме, разве что, Дамблдора. Но Дамблдор не рвёт писем и не оставляет когтей на полу.

Кто-то другой. Или что-то другое.

Авель тряхнул головой и ускорил шаг.

* * *

На улице было холодно. Авель знал это, потому что видел, как белый пар вырывается изо рта у редких учеников, как краснеют их носы и уши, как они ёжатся и кутаются в шарфы. Сам он ничего этого не чувствовал. Лёгкая мантия, открытая шея, неприкрытая голова — и ему было комфортно. Снегопад был не сильный, но постоянный: мелкая сухая крошка летела по ветру, облепляла деревья и кусты, припудривала дорожки.

Авель стоял, прислонившись спиной к одинокому голому дереву, и смотрел на дорогу, по которой одна за другой отъезжали кареты. Запряжённые фестралами, невидимыми для тех, кому повезло ещё ни разу не видеть смерть, они бесшумно скользили по снегу, и казалось, что кареты катятся сами по себе.

Издалека доносился приглушённый гул: прощания, смех, последние объятия. Кто-то уже тащил чемоданы к выходу, кто-то звал друга, кто-то спешно дописывал поздравительную открытку, которую забыл отправить утром. Рождество было завтра, и Хогвартс готовился к отъезду тех, у кого был дом, куда вернуться.

У Авеля тоже был дом, где они жили с отцом. Была своя комната, книги на полках, запах кофе по утрам и уютное место, где можно было учиться, заниматься рисованием и просто болтать с самым близким человеком. Но дом без отца — не дом. А Теодор Хант находится в плену у Дамблдора.

Авель стиснул зубы и отвернулся от карет. Смотреть на то, как другие уезжают домой, было невыносимо, но и уйти не получалось — ноги не слушались, будто приклеились к земле.

— Хант.

Авель обернулся.

Блейз Забини стоял в нескольких шагах от него, засунув руки в карманы тёплой зимней мантии. Поверх неё был обмотан толстый серебристо-зелёный шарф, закрывающий нижнюю часть лица. Снег припорошил его плечи и чёрные волосы, но он не стряхивал его. На лице — привычное выражение спокойного безразличия, которое Авель видел у него и на уроках, и в коридорах.

— Забини, — кивнул Авель.

— Не ожидал тебя увидеть здесь, — сказал Блейз, подходя ближе. — Думал, ты из тех, кто сбегает при первой возможности.

— Из Хогвартса не сбегают, — Авель хмыкнул. — Ты знаешь, я пытался.

Блейз чуть приподнял бровь, но спрашивать не стал. Вместо того он повернулся и посмотрел на дорогу, по которой отъезжала очередная карета. В ней сидели две девочки с Когтеврана — кажется, третьекурсницы. Они махали кому-то из окон, смеялись. Карета свернула за поворот и исчезла.

— Тоже остаёшься? — спросил Авель, хотя уже знал ответ.

— Остаюсь, — Блейз кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Vabbè... Мне явно не стоит появляться дома, когда мама крутит роман с очередным богатеньким.

Он произнёс это буднично, без горечи и без жалости к себе — просто как факт. Авель промолчал. Он знал, что у Блейза есть мать, которую пресса магического мира называла Чёрной вдовой, но деталей не знал и не спрашивал. Не его дело. Да и не особо ему интересны все эти сплетни...

— Понятно, — только и сказал Авель.

Они молча постояли рядом. Снег медленно, почти лениво, падал, ветер шевелил голые ветки дерева. Где-то далеко, у замка, кто-то крикнул «С Рождеством!», и голос унёсся по ветру.

— А ты почему остаёшься? — спросил Блейз, не поворачивая головы.

— Не мой выбор, — коротко ответил Авель.

Блейз посмотрел на него — не с любопытством, не с сочувствием, а с тем спокойным вниманием, которое Авель видел только у людей, привыкших держать рот на замке.

— Грейнджер тоже остаётся? — спросил он после паузы.

— Да.

Блейз не стал настаивать на более развёрнутом ответе. Вместо того он снова повернулся к замку и сказал, будто размышляя вслух:

— Знаешь, Хогвартс на каникулах — единственное место, где можно дышать свободно. Нет толпы, нет шума, нет людей, которые лезут с расспросами.

Авель мысленно согласился, хотя сказал иначе:

— Ага. Особенно когда тебя держат здесь против воли.

Блейз чуть покосился на него, но не прокомментировал. Вместо того вдруг посмотрел на его руки — точнее, на отсутствие тёплых перчаток, шарфа, шапки. Потом на лёгкую мантию, в которой Авель стоял на морозе, как будто вышел на прогулку летним днём. Блейз сам стоял в зимней мантии с шарфом и всё равно чувствовал холод, а Хант стоял в лёгкой ткани и даже не дрожал.

— Non hai freddo? — спросил он, и тут же, спохватившись, повторил по-английски: — Тебе не холодно?

Авель посмотрел на него, чуть удивлённый вопросом.

— Мне никогда не холодно, — сказал он и пожал плечами.

Блейз чуть прищурился. Не сказал ничего — просто отметил. Авель видел, как в тёмных глазах слизеринца мелькнула искра, которая тут же погасла. Не удивление, не страх, а интерес. Тот самый холодный, расчётливый интерес человека, который складывает информацию про запас и не торопится её использовать.

Авелю это не понравилось, но он промолчал.

Дорога опустела, следы полозьев засыпало свежим снегом. Деревья стояли голыми скелетами, и только их ветки скрипели на ветру. Хогвартс за их спинами притих — тяжёлый, каменный, словно вжавший голову в плечи перед надвигающейся метелью.

— Ладно, — сказал Блейз, отлипая от дерева и отряхивая снег с плеч. — Devo andare. Мне пора.

Он уже развернулся, но остановился, будто вспомнив что-то, и бросил через плечо:

— Хант. В слизеринской гостиной на каникулах почти никого. Пара старшекурсников, которым нет дела до первачков. Если станет скучно — заходи.

Авель посмотрел на него с нескрываемым скептицизмом.

— Слизеринская гостиная? Серьёзно? Ты приглашаешь гриффиндорца в слизеринскую гостиную?

— Non ti mordo, Хант, — Блейз чуть усмехнулся. — И я не кусаюсь. А старшекурсникам и правда плевать.

Он кивнул — коротко, по-деловому — и зашагал к замку, не оглядываясь. Снег хрустел под его подошвами, и вскоре тёмная фигура растворилась в белой пелене, будто её и не было.

Авель остался у дерева. Снежинки падали на плечи и таяли, оставляя тёмные мокрые пятна на мантии.

Блейз Забини — единственный человек, кроме Гермионы, который первым подошёл к нему за весь день и не попытался ни унизить, ни пожалеть, ни использовать. Просто встал рядом и поговорил. Для Авеля это было непривычно. Не неприятно, но непривычно.

Он постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл к замку.

* * *

Вечером Большой зал казался огромным. Без привычной толпы учеников зал словно раздался вширь и вдаль, и длинные столы, пустые на три четверти, только подчёркивали его размеры. Потолок над головой изображал низкое зимнее небо — серое, тяжёлое, с редкими снежинками, которые таяли, не долетая до столов. Ёлки по углам, наряженные к Рождеству, тихо мерцали золотыми огоньками, и их свет ложился на пустые скамьи мягкими пятнами.

Оставшихся учеников можно было пересчитать по пальцам. Поттер сидел за гриффиндорским столом вместе с семейством Уизли — рыжие макушки ярко выделялись на фоне тёмного дерева. Их было четверо, не считая самого Гарри: близнецы, Рон и тот, кого Хант больше всего ненавидел из этой семейки, — Перси. Ещё несколько старшекурсников — незнакомые лица, которых Авель не узнавал, — жались к другому концу стола, тихо переговариваясь между собой.

Друзья сидели в стороне от всех. Гермиона раскрыла учебник по травологии, Авель ковырял ложкой в тыквенном супе, и оба молчали, погружённые в себя.

Кто-то подошёл к столу. Авель поднял голову — незнакомый парень, старшекурсник, кажется, с Пуффендуя. Авель не помнил его имени, лица тоже не узнавал. Парень протянул конверт.

— Держи, Хант. Меня просили передать.

И ушёл, не добавив ни слова.

Авель повертел конверт в руках. Печать Хогвартса — восковая, пурпурная, с гербом. Он сломал её прямо за столом, достал лист пергамента. Каллиграфический почерк, знакомый до тошноты.

«Авель, мой мальчик, приглашаю тебя на индивидуальное занятие, которое состоится завтра, в три часа дня, в моём кабинете. Пароль — «Леденцовые шмели». Уверен, ты понимаешь, насколько важно не пропускать подобные встречи. Я был бы весьма разочарован, если бы что-то помешало тебе прийти. С наилучшими пожеланиями,

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, Верховный чародей Визенгамота, Президент Международной конфедерации магов, директор Школы магии и колдовства Хогвартс, основатель Ордена Феникса.»

Авель перечитал записку дважды. Слова не поменялись.

«Уверен, ты понимаешь, насколько важно не пропускать подобные встречи. Я был бы весьма разочарован, если бы что-то помешало тебе прийти.»

Авель аккуратно сложил записку и убрал в карман. Не порвал. Не скомкал. Лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие вилку, побелели.

Гермиона смотрела на него — на друга, на конверт, на его лицо. Она видела, как напряглась его челюсть.

— Что это? — спросила она тихо.

Авель молча достал записку из кармана и протянул ей. Гермиона прочитала, и брови её медленно поползли вверх.

— Дамблдор? Занятие?

— Занятие, — повторил Авель с горечью. — Конечно, занятие. Он же не может просто сказать «мне нужно, чтобы ты пришёл». Нужно обязательно написать всё вежливо и мягко намекнуть на невозможность отказа.

Он говорил тихо, почти шёпотом, но Гермиона видела, как он стискивает зубы после каждого слова. Злость — не та ярость, от которой бьют кулаком в стену, а другая, тихая, глухая, — поднималась изнутри, и Авель не мог её остановить. Не потому что не хотел, а потому что не было выхода. Завтра в три — и всё. Не «приходи, если хочешь», не «удобно ли тебе». И Авель пойдёт, потому что иначе обещанная директором встреча с отцом окажется под угрозой, и они оба это знают.

— Ты пойдёшь? — спросила Гермиона, возвращая ему записку.

Авель посмотрел на неё. Не с обидой, а с той звенящей ясностью, которая пришла к нему, когда он понял, что Дамблдор снял с него все ограничители.

— А у меня есть выбор?

Гермиона опустила глаза. Она хотела что-то сказать — Авель видел, — но промолчала. Вместо этого Грейнджер просто кивнула.

Авель встал. Сунул записку обратно в карман, закинул сумку на плечо. За гриффиндорским столом близнецы Уизли снова загоготали, Рон швырнул в одного из них хлебным мякишем, Поттер чуть улыбнулся — и в этой улыбке было столько мальчишеской неловкости, что Авель на мгновение почувствовал что-то похожее на зависть. Мальчик, которому есть куда идти. Мальчик, у которого есть друзья, и рыжая семья, и праздник впереди.

Авель отвернулся.

— Я пошёл, — сказал он Гермионе.

— Авель...

— До завтра, — коротко бросил он и зашагал к выходу.

Гермиона смотрела ему вслед, но не встала. Знала, что сейчас ему не нужна компания.

Двери Большого зала закрылись за ним мягко, без стука. В коридоре было пусто и гулко. Эхо собственных шагов — единственное, что нарушало тишину. Хогвартс затих, погружаясь в предпраздничное оцепенение.

Авель шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал горечь — тупую, ноющую, как незажившая царапина. Не злость, не обида. Горечь. Та самая, которая приходит, когда понимаешь, что тебя вызывают, как собаку на поводке, и ты идёшь, потому что поводок привязан к тому, кто тебе дороже себя.

Дверь комнаты закрылась за ним с тихим щелчком. Авель сел на кровать, не снимая верхней одежды, и уставился в стену. Корвус на шкафу тихо каркнул.

— Молчи, — буркнул Авель, не поднимая головы.

Корвус послушался.

За окном кружился снег. Хогвартс готовился к Рождеству, и где-то наверху, в кабинете с серебряными приборами и портретами бывших директоров, Альбус Дамблдор, наверное, улыбался — той самой мягкой, обезоруживающей улыбкой, от которой хотелось то ли начать доверять больше, чем себе самому, то ли бежать без оглядки.

Авель не собирался делать ни того, ни другого. Он собирался играть.

Завтра, в три часа дня.

От Беты:

Проверено! М, что бы написать... Глава понравилась, это определённо. А вам как? 🥰