The Blinding Lights (гет)

От лица Крэйна

Металл скоб обжигал пальцы даже сквозь мокрую брезентовую ткань рукавиц. Я падал вниз, не глядя под ноги, отсчитывая ступени коленями и локтями: шестая, десятая, двадцатая. В узкой вертикальной шахте свистел мой собственный загнанный хрип, перемежаясь с гулким металлическим перестуком подошв о чугунные скобы, вмурованные в сырой многолетний бетон.

Тот тяжёлый, раскатистый грохот дробовика, что секундой ранее разорвал морозное небо над оврагом, всё ещё звенел в контуженном ухе. Казённый двенадцатый калибр — ни с пистолетным хлопком, ни с карабином не спутаешь. Ищейка палил в воздух, надеясь испугать или заставить меня застыть на месте. Не на того напали. Если бы они хотели положить меня наглухо — картечь разворотила бы мне спину ещё на склоне. Значит, законники. Значит, действуют по уставу. Связанные по рукам и ногам своими чёртовыми бланками, процедурами и правами.

Это давало мне от силы три минуты форы.

Ступни в тяжёлых сапогах Холбрука глухо врезались в мокрый щебень на дне камеры. Подошвы скользнули по натёчной масляной жиже, но я удержал равновесие, уперевшись ладонью в шершавую, покрытую ледяным налётом стену.

Я сорвал с лица мокрый от испарины шарф, обнажив ноющую, пульсирующую скулу. Ледяной воздух подземной галереи ударил по разорванному хрящу уха, обожгло так, словно туда плеснули кипятком. Таблетки фермера переставали действовать; в виске заколотило с новой, вязкой силой. Я сплюнул горькую слюну на бетон и двинулся в темноту, не зажигая спичек.

Глаза, привыкшие к полумраку заброшенных бараков, мгновенно различили знакомые контуры.

Здесь начиналась старая дренажная галерея шестьдесят четвёртого года — узкий бетонный рукав диаметром в шесть футов, уходивший с уклоном к ручью под железнодорожную насыпь. Я прошёл по нему добрых триста ярдов, пригибаясь под нависшими трубами кабельных каналов. План был прост и надёжен, как старый револьвер: пройти по трубе до сбросного оголовка у шандора сплавщиков, выбить ногой прогнившую решётку и уйти в овраг за Чёрным ручьём. Там, в полутора милях густого ельника, снег ложился так плотно, что ни одна собака не возьмёт след по ледяным камням. До темноты пересижу в дренажной трубе под сорок второй трассой, а ночью...

Я резко встал, вжавшись в мокрый бетонный свод. Впереди, ярдах в семидесяти, где галерея выходила к наклонному порталу аварийного сброса, дрожал слабый, рассеянный дневной свет. Но свет этот был не мёртвым и серым, каким он должен был быть в заброшенном лесу. В нём плясали жёлтые, дёрганые блики автомобильных фар.

А следом до меня докатился звук, от которого внутри всё оборвалось и встало колом. Хруст тяжёлых шипованных покрышек по смёрзшемуся гравию. Гулко работающий на холостых оборотах карбюраторный двигатель. Хлопок тяжёлой автомобильной двери.

— Трэверс, перекрывай нижний распадок! — донёсся сверху через вентиляционный козырёк грубый, простуженный окрик, — К ручью не подпускать! Если покажется из водосброса — валить под ноги!

Второй выход был наглухо закрыт.

Они подогнали вторую машину вперёд по насыпи, отрезав единственный путь к отступлению. Твари. Сработали по учебнику, взяли распадок в клещи за считанные минуты — пока тройка шла по следу, вторая машина запечатала нижний выход. Они знали эту чёртову карту не хуже меня.

А если это только передовой заслон? Если прямо сейчас по сорок второй трассе уже идут тяжёлые фургоны с резервистами округа, егерями и собаками, перекрывая каждый мост и каждую лесовозную колею в радиусе пяти миль?

Ледяная волна прокатилась от затылка по позвоночнику, сменившись в следующую секунду дикой, удушливой яростью. Снова они. Снова эта свора.

Они загнали меня в бетонный мешок. Подземная система больше не была спасением. Она превратилась в промороженный склеп, у которого было всего два выхода: заблокированный шандор впереди и вертикальный люк камеры «4-Б» позади.

Я стоял в сырой темноте, тяжело дыша через нос, и пальцы в перчатках судорожно сжимали полуметровую кованую монтажку, заткнутую за брезентовый пояс. Стальной рычаг холодил рёбра.

Бежать некуда. Если я останусь здесь — они войдут с двух сторон с мощными прожекторами и картечью, зажмут меня в трубе, как шелудивого койота, и всадят заряд в грудь.

И тут из глубины тоннеля, откуда я только что пришёл, донеслось тихое, отчётливое эхо. Они полезли в шахту.

Металлический скрип чугунных скоб. Сухой стук подошвы о ступень. Они не стали ждать подкрепления, не стали нагнетать дым шашками. Они полезли за мной сами.

Я медленно развернулся, бесшумно ступая по краю жёлоба, где вода не доходила до щиколоток, и пошёл обратно — к камере гашения. В ушах больше не свистело. Боль в разорванной скуле отошла на задний план, уступив место тому самому пьянящему расчёту, который накрывал меня всякий раз, когда добыча оказывалась слишком близко.

Сверху, из вертикальной трубы, долетел голос:

— Рэй, дно чисто? Луч держи на двенадцать часов...

Я уже слышал этот голос раньше. Опять этот лейтенант. Значит, это она вела облаву. Это её план. Она расставила заслоны на выходе, а сама полезла за мной в нору. Перед глазами снова вспыхнула та проклятая щель за котлом на заброшенной насосной. Её бледное, сосредоточенное лицо. Пальцы, лежащие на обшивке прямо напротив моих глаз. Тогда её спасло только слепое везение. Она ведь что-то нащупала, почти вскрыла мой лаз, но её псы решили, что блок котла — сплошной глухой монолит, и увели её прочь.

Она всё-таки не успокоилась. Не бросила след. Притащила их сюда, в мороз минус двадцать четыре, на заброшенную сороковую милю. Это из-за неё перекрыли мост на Салливан. Это из-за неё я жрал мёрзлые бобы Холбрука и спал на гнилых мешках в сырости, боясь развести огонь. Баба. Служебная сука с золотыми планками на воротнике, которая решила, что имеет право загонять взрослого мужика в угол.

Я не мог уйти через шандор. Но сдохнуть молча, позволив этой твари защёлкнуть на моих запястьях казённые браслеты и с триумфом привезти меня в городскую прокуратуру? Никогда. Если мне суждено лечь здесь, в этой промороженной грязи, я сначала сломаю ей шею, заставлю захлебнуться собственным криком в темноте, пока её кобели будут метаться по ту сторону бетона.

Я осторожно приблизился к расширению камеры гашения, двигаясь тенью вдоль стены. Я знал этот узел как свои пять пальцев. Камера «4-Б» строилась как компенсатор гидроудара для старого водовода. Между вертикальным спусковым стволом и горизонтальной галереей стоял массивный аварийный отсекатель — тяжёлый чугунный шандор весом под пятьсот фунтов, подвешенный в стальных направляющих пазах под самым потолком свода. Механизм был простым и безотказным: противовес держался на массивном кованом коромысле со стопорным клином. Стоило выбить клин тяжёлым ударом — и стопудовая чугунная плита срывалась вниз по пазам, намертво перекрывая трёхфутовый проход в бетонный коллектор.

Я подошёл к стене у самого выхода из галереи. Нашел в темноте кованый набалдашник рычага спуска. Пальцы нащупали тяжёлый стальной шкворень, намертво заклиненный в пазу. Я перехватил полуметровую монтажку обеими руками, упёрся плечом в гранитную кладку и замер.

Сверху, в вертикальной трубе, свет галогеновых фонарей стал ярче. Он дрожал на мокрых скобах, приближаясь ко дну. Я слышал их дыхание. Слышал скрип ремней и тяжёлые шаги мужчины, спускающегося первым.

Я оскалился во тьме, выжидая.

Давай, лейтенант. Спускайся глубже. Твои цепные псы опять здесь. Но на этот раз они тебе не помогут.

От лица Рэя Хоскинса

Скобы были ледяными. Сквозь толстую кожу стрелковых перчаток холод пробивал до самых костей, заставляя пальцы неметь на каждом перехвате. Вниз уходило футов тридцать вертикальной трубы — сырой, пахнущей вековой ржавчиной, затхлой стоялой водой и тем тяжёлым духом живого человеческого тела, который невозможно спутать ни с чем.

Крэйн был здесь. Он спустился всего пару минут назад. На трёх скобах наледь была сорвана до голого чёрного чугуна; на двенадцатой ступени остался смазанный след сырой глины.

Я спрыгнул на бетонный пол камеры гашения, мягко спружинив в коленях, и мгновенно ушёл в сторону от ствола, освобождая пространство за спиной.

Помповик я держал у бедра, сняв с предохранителя. Длинный, тяжёлый луч шестивольтового фонаря хлестнул по темноте, выхватывая углы.

Камера была круглой, футов двенадцать в поперечнике. Стены из массивных блоков гидротехнического бетона, покрытые слоем тёмной слизи и мокрой плесени. С потолка редкими, тяжёлыми ударами падала вода — звонкие шлепки эхом отдавались в замкнутом пространстве, нервируя слух. Никаких укрытий в самом зале не было: ни бочек, ни вентилей.

Только один выход. Прямо напротив спусковых скоб чернел узкий арочный проём — вход в горизонтальную дренажную штольню. Вода на полу уходила туда тонким, едва заметным ручейком, перекатываясь через слой мелкого гравия.

— Рэй, дно чисто? — донёсся сверху напряжённый голос Алекс. Луч её фонаря скользил по моим плечам. — Луч держи на двенадцать часов.

— Дно чисто, — отозвался я, не повышая голоса, но посылая звук строго вверх по трубе. — Следы свежие. Он ушёл в горизонтальный рукав. Спускайтесь, я держу створ тоннеля.

Сверху послышался быстрый, методичный скрип ступеней. Алекс спускалась строго по нормативу: не торопясь, фиксируя каждую ногу, держа табельный револьвер в застёгнутой кобуре, чтобы не выронить оружие при падении. Через десять секунд её рифлёные подошвы глухо коснулись бетона рядом со мной.

Она тут же сделала шаг влево, перекрывая противоположный сектор камеры, и выщелкнула кнопку на кобуре «Смит-Вессона». Луч её фонаря ударил параллельно моему — два плотных конуса белого света вонзились в чёрную пасть штольни.

— Ник, давай вниз, — бросила она наверх, не оборачиваясь. — Замыкаешь.

— Иду, — глухо отозвался Ник. Его тёплая куртка зашуршала о бетонные кольца ствола, ботинки О’Коннора размеренно застучали по железу в десяти футах над нашими головами.

Мы с Алекс стояли плечом к плечу у самого входа в горизонтальный тоннель.

Воздух здесь был на удивление теплее, чем на улице, градусов около нуля, но от этой сырой тяжести перехватывало дыхание. В лучах наших галогенок отчётливо видна была взвесь мелкой водяной пыли. И следы. На наносах серого ила у самого порога штольни отпечатались широкие, глубокие протекторы тяжёлых сапог сорок третьего размера. Тот, кто шёл впереди, не крался. Он бежал, выбрасывая комья грязи назад.

— Сапоги Холбрука, — тихо сказал я, присев на одно колено и осветив отпечаток сбоку. — Рисунок протектора старый, с косыми шашками лесного надзора. Он пошёл по коллектору.

— Куда ведёт этот контур? — Алекс стояла над моим правым плечом.

Ствол её револьвера был опущен под углом в сорок пять градусов, пальцы в тонких перчатках лежали вдоль спусковой скобы. Она дышала ровно, но я слышал, как часто и глухо бьётся её пульс. Это была та самая концентрация охотника, когда все лишние эмоции выжигаются намертво.

— Судя по инженерной синьке Ника, что мы смотрели на капоте, через полмили труба выходит к ручью, к шандору сплавщиков, — ответил я, поднимаясь и перехватывая помповик поудобнее. — Но Джим уже должен быть там. Если Крэйн сунется к выходу — он упрётся прямо в бампер нашего "Шеви".

— Значит, он может развернуться, — сказала она. — Или затаиться в боковом кармане. Здесь есть технологические ниши?

— Были две смотровые камеры под насыпью. Я пойду первым, держи дистанцию три ярда. Если замечу движение — падаешь на правый борт, сектор мой.

— Работаем уступом, сержант, — жёстко, с тем самым привычным стальным металлом в голосе напомнила она. — Без геройства. Ник прикрывает тыл.

Она шагнула к проёму первой — буквально на полшага вперёд, чтобы выставить луч фонаря глубже в тоннель и зафиксировать свод.

Я сделал шаг следом за ней. Моя рука почти коснулась шершавого рукава её штормовки. В этот момент Ник соскочил с последней скобы. Его подошвы тяжело врезались в мокрый щебень дна шахты всего в трёх шагах позади нас. О’Коннор вскинул «Ремингтон», привычным движением вжав приклад в плечо и сразу перекрывая сектор за нашими спинами. Он шумно перевёл дух, выпустив клуб пара в свет фонарей:

— Наверху тихо, Кэхилл у люка. Я замыкаю.

​— Двигаемся, — бросила Алекс.

​Мы вошли в горловину штольни классическим треугольником, держась вплотную друг к другу. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, с запахом машинного масла и сырого известняка. Я шёл на острие, ведя лучом по левой стене и наносам гравия у ног; за моим правым плечом, почти касаясь рукавом, двигалась Алекс; в двух шагах за спиной размеренно ступал Ник, контролируя свод и наш тыл. Три галогеновых луча сплетались в плотный, ослепительно-белый коридор, выхватывая из темноты ржавые нити кабелей и свисающие клочья паутины. Каждые несколько шагов мы замирали на долю секунды, вслушиваясь в гулкую, вибрирующую тишину. Подземка молчала — только с потолка мерно стучали тяжелые капли, да под сапогами глухо хрустел мокрый щебень. Ярдов через пятнадцать штольня слегка расширялась, упираясь в промежуточный технический створ. Посередине тянулся глубокий дренажный лоток, разделяя проход надвое.

​— Ниша справа, — тихо предупредила Алекс.

​Чтобы не перекрывать мне сектор стрельбы и проверить боковой технический карман, она сместилась на пару шагов вправо, перешагнув через край желоба. Мы были в пределах вытянутой руки. Я видел боковым зрением темный силуэт её штормовки, слышал её ровное дыхание. Казалось, протяни ладонь — и коснёшься воротника её куртки.

​И в эту секунду тишина взорвалась.

​Где-то прямо над нами, в монолите потолочного перекрытия, раздался страшный, оглушительный скрежет — сухой, металлический визг сминаемого железа, за которым последовал звонкий, слитный треск выбитого стопора. Словно тяжёлая кувалда с размаху ударила по замёрзшей наковальне. ​Звук шёл из ниши под самым сводом, аккурат над линией дренажного лотка.

​— Назад! — заорал я, срывая голос, инстинктивно выбрасывая руку вправо, пытаясь ухватить Алекс за штормовку, за плечо, за ремень — за что угодно, чтобы сдёрнуть её к себе.

​Пальцы в толстой перчатке лишь скользнули по промороженному брезенту куртки, сбив снежную наледь.

Она успела обернуться. Её глаза — расширенные, тёмные от мгновенного осознания опасности — полоснули по мне в перекрестье пляшущих лучей фонарей. Она попыталась сделать шаг назад, её ботинок заскользил по мокрому порогу...

И в эту долю секунды с потолка рухнул ад. Многопудовая чугунная плита аварийного шандора с громоподобным, чудовищным грохотом сорвалась по вертикальным направляющим пазам. Воздух сжало воздушной волной, мне в лицо швырнуло пригоршню ледяной крошки, ржавчины и масляных брызг.

ГРОХОТ.

Тяжёлый металл ударил в бетонный паз в полу с такой сокрушительной силой, что гранитные блоки под моими ногами дрогнули, отозвавшись глухой вибрацией по костям. Звук падения в замкнутом каменном мешке был похож на разрыв противотанковой мины. В ушах мгновенно зазвенело тонкой, сверлящей болью.

Плита встала намертво. Она отсекла арочный проём целиком, до последнего миллиметра. Сплошное, рифлёное, покрытое многолетней бурой коррозией чугунное полотно, запечатанное в скалу.

Алекс осталась по ту сторону.

— АЛЕКС! — сорванный, хриплый крик Ника ударил в спину, потонув в эхе сводов.

В следующую секунду он уже с размаху врезался плечом в чугун рядом со мной.

Я рванулся вперёд всем телом, забыв про оружие, врезался плечом в холодную, смёрзшуюся броню заслонки, сдирая кожу на ладонях о ржавые рёбра заклёпок. Металл даже не шелохнулся. Плита сидела в направляющих монолитом, намертво перекошенная своим собственным чудовищным весом.

С той стороны — прямо за этой трёхдюймовой стеной мёртвого железа — послышался глухой, короткий вскрик, звук осыпающегося щебня и тяжёлый, влажный удар металла о бетон.

Она была там. Совсем близко. Отрезанная от нас в чёрной, бесконечной трубе наедине с человеком, который пришёл убивать её...