Мальчик-Которому-Нужно-Сбежать (гет)

Человеческая память похожа на чувствительную фотопленку, и мы всю жизнь только и делаем, что стараемся стереть запечатлевшееся на ней.

(Рэй Брэдбери)

* * *

Хогвартс на каникулах оказался совершенно другим местом. Без привычной толпы учеников, без гула голосов и спешки — замок словно вымер. Авель шёл по коридору четвёртого этажа, и его шаги отдавались гулким эхом, которое металось между стенами.

За окнами кружился снег. Серое зимнее небо низко нависало над башнями, и даже сквозь толстые витражные стёкла пробивался тусклый, водянистый свет. Авель не обращал на него внимания. Он шёл ровно, засунув руки в карманы мантии, чуть приподняв подбородок и выпрямив спину. Хант считал, что даже если он идёт к директору не по своей воле, то стоит хотя бы сохранить чувство собственного достоинства. По крайней мере, попытаться сохранить.

Записка лежала в кармане, и Авель чувствовал её каждым нервом. «Уверен, ты понимаешь, насколько важно не пропускать подобные встречи. Я был бы весьма разочарован, если бы что-то помешало тебе прийти». Не приглашение — ультиматум, завёрнутый в вежливость. Дамблдор не угрожал прямо — он очень редко угрожал прямо. Он просто напоминал, что у Авеля есть поводок, и что поводок этот директор держит в своих руках. И Авель шёл, потому что ослушаться означало поставить под угрозу отца. Горечь стояла в горле, но не страх. Хант давно перестал бояться директора. Страх — это когда не знаешь, что тебя ждёт. Авель знал слишком хорошо.

Пока ноги несли его по бесконечным коридорам, мозг работал, перебирая варианты. Если Дамблдор, как и в прошлый раз, попытается залезть к нему в голову — а он попытается, потому что не смог удержаться в прошлый — нужно быть готовым. Авель до сих пор с мрачным удовлетворением вспоминал тот случай. Дамблдор решил, что проломил его ментальную защиту и увидел настоящие воспоминания. На самом деле он попал в ловушку: Авель подсунул ему тщательно выстроенные ложные картины, которые выглядели достаточно настоящими, чтобы обмануть даже такого старого лиса. Директор до сих пор уверен, что знает о Ханте больше, чем знает на самом деле. И Авелю нужно было сделать так, чтобы это длилось и дальше. Показать слабость там, где её нет. Дать Дамблдору то, что тот хочет увидеть: послушного, пусть и неохотно, мальчика, который старается учиться, который делает шаги навстречу, который понемногу — по капле, по крупинке — начинает доверять.

Авель свернул в боковой коридор и остановился перед каменной горгульей, охраняющей вход в кабинет директора.

— Леденцовые шмели, — ровно произнёс он.

Горгулья отодвинулась, открывая проход. За ней — знакомая винтовая лестница, медленно вращающаяся вверх, к дубовой двери с бронзовым молотком в форме грифона. Авель шагнул на лестницу и поехал вверх, пристально глядя на свои ботинки. Каждый поворот этой лестницы был ему до тошноты знаком. Он уже бывал здесь и, к сожалению, далеко не один раз. И каждый раз уходил с ощущением, что его разобрали на части и собрали обратно — не совсем правильно, не совсем в том порядке.

Лестница остановилась. Авель постучал.

— Входи, мой мальчик! — раздался из-за двери мягкий, звучный голос.

Авель, вздохнув, толкнул дверь и вошёл внутрь.

* * *

Кабинет директора встретил его мягким светом — не от факелов, а от множества крошечных свечей, паривших под потолком. Тёплый золотистый свет ложился на полки с книгами, на застеклённые стеллажи, где тихо жужжали и постукивали серебряные приборы, на портреты прежних директоров, которые дремали в своих рамах, изредка приоткрывая один глаз, чтобы глянуть на вошедшего. Пахло старым пергаментом, лимонной цедрой и чем-то сладковато-травяным.

Дамблдор сидел за своим столом. В очередной своей аляповатой бордовой мантии с причудливыми узорами он, как и всегда, выглядел крайне нелепо. На столе стоял чайный сервиз на двоих: тонкие чашки с золотой каймой, фарфоровый чайник, из которого шёл пар, блюдце с лимонными дольками и вазочка с печеньем. Всё это выглядело до отвращения уютно.

— Проходи, Авель, садись, — Дамблдор чуть повёл рукой, указывая на кресло напротив себя. Его голубые глаза за очками-половинками задорно блестели, и Авель, как всегда, подумал, что за этим показушным теплом прячется что-то, чего он пока не видит. — Один мой хороший друг прислал мне удивительно вкусный чай... Не хочешь попробовать?

— Нет, спасибо, — коротко ответил Хант, но сел. От чая отказался — не из грубости, а из нежелания принимать от директора даже мелочи. Чай — это гостеприимство, гостеприимство — это первый шаг к доверию, а доверие — это то, чего Дамблдор от него добивался и чего не получит. Авель сел в кресло, откинулся на спинку и скрестил руки на груди. Его фиолетовые глаза, спрятанные за повязкой, встретились с голубыми глазами директора.

— Что ж, — произнёс он, отхлебнув из чашки и отставив её в сторону. — Перейдём к делу. Я пригласил тебя не просто так, Авель. Ты, конечно, помнишь, что я предлагал тебе обучиться магии разума.

Авель молча кивнул. Помнил. И помнил, как отказался.

— Ты тогда ответил отказом, — продолжил Дамблдор, и в его голосе не было ни упрёка, ни сожаления — только спокойная констатация. — И я уважал твой выбор. Но сейчас обстоятельства изменились, мой мальчик. И я вынужден настаивать на твоём обучении у меня.

Авель стиснул зубы, но промолчал. Сейчас у него не было права голоса.

— Однако прежде чем мы начнём говорить о щитах и ментальных барьерах, — Дамблдор чуть наклонился вперёд, — тебе нужно научиться работать с воспоминаниями. Магия разума — это не только защита. Это ещё и умение извлекать, хранить, анализировать чужой опыт. Уметь видеть чужие воспоминания — значит учиться на ошибках других, не повторяя их на собственном опыте. А это, согласись, куда менее болезненно.

Авель чуть приподнял бровь. Неожиданно практичный подход от человека, который обычно предпочитал разговоры о любви и доверии.

— Для этого, — Дамблдор поднялся из-за стола и направился к одному из стеллажей, — нам понадобится вот это.

С полки, за каким-то поблёскивающим прибором, он снял невысокую каменную чашу — простую, даже грубоватую на вид, с резными руническими символами по краю. Внутри чаши мерцало серебристое вещество, похожее на жидкий свет. Оно медленно клубилось, двигалось само по себе, то сжимаясь в тугие спирали, то растекаясь по всей площади.

— Это Омут Памяти, — спокойно произнёс Дамблдор, ставя чашу на стол перед Авелем. — Артефакт, позволяющий хранить, просматривать и изучать воспоминания. Любой волшебник может извлечь воспоминание из своего разума, поместить его сюда — и тогда оно станет доступно для просмотра.

Авель слушал, стараясь не выдавать интереса. Но не мог не признать: штука действительно завораживающая. Он видел, как серебристое вещество внутри чаши колышется, и в его глубине мелькали тени, очертания, обрывки каких-то изображений — слишком размытых, чтобы разобрать.

— Я хочу показать тебе два воспоминания, — продолжил директор, доставая из складок мантии два маленьких стеклянных флакона. В одном мерцала серебристая жидкость, во втором — чуть более тёмная, с голубоватым отливом. — Оба принадлежат мне. Два эпизода из моей жизни, которые, я надеюся, послужат тебе уроком.

Он откупорил первый флакон и вылил его содержимое в Омут. Серебристое вещество вспенилось, закрутилось быстрее, и в его глубине проступило изображение: тусклая комната, голые стены, ребёнок.

— Смотри, — сказал Дамблдор.

Авель наклонился. Серебристая поверхность вдруг разошлась, и он провалился в воспоминание.

* * *

Он оказался в мрачноватом, бедно обставленном помещении. Приют — Авель понял это сразу: голые серые стены, линолеум с протёртыми до дыр участками, тошнотворный запах варёной капусты и сырости. Стулья с облупившейся краской, стол с вмятиной от чьего-то кулака, мутное окно, за которым серел лондонский двор. Нищета, въевшаяся в стены и в людей.

За столом сидел мальчик. Лет десяти-одиннадцати, худой, тёмноволосый, в мятой одежде, которая была ему явно велика. И красивый — настолько, что Авель невольно задержал взгляд. Тонкие, ровные черты, правильное лицо, тёмные глаза, которые смотрели на собеседника прямо и пристально. Незнакомец был красив, но той красотой, от которой хотелось отступить на шаг. Не потому что в ней была угроза — а потому что в ней не было тепла. Совершенное лицо, за которым не стояло ничего, кроме холода и расчёта. Неестественного для ребёнка.

Напротив него сидел мужчина. Высокий, в длинном плаще, с рыжей бородой и длинными волосами. Авель узнал его мгновенно — Дамблдор. Молодой, лет пятидесяти, без очков-половинок, но с тем же выражением спокойного, чуть усталого внимания.

— Ты — волшебник, Том, — говорил молодой Дамблдор. И голос его звучал не как у учителя, который объявляет отметку, а как у человека, который видит перед собой нечто одновременно удивительное и тревожное.

Мальчик — Том — смотрел на него. Не с восторгом, не с недоверием. С выражением человека, который только что получил подтверждение того, что и так подозревал. И в этом взгляде, в этой детской уверенности, было что-то пугающее. Не радость открытия — жажда. Жажда того, что эта новость даст ему. Власти. Контроля. Права быть кем-то большим, чем сирота в приюте.

Авель смотрел и молча отмечал детали. Бедность — та же, что и в любой другой приютской истории. Одиночество — абсолютное, без единого друга, без единого союзника. И жажда власти — не абстрактная, не детская, а конкретная, как голод. Этот мальчик был голоден. И голод его был не физическим.

Сцена оборвалась. Серебристое вещество в Омуте успокоилось, и Авель снова оказался в кресле напротив Дамблдора, в его кабинете, среди тихо жужжащих артефактов.

— Запомни это лицо, Авель, — произнёс Дамблдор, убирая пустой флакон. — Мальчик, которого ты сейчас видел, вырастет и станет Тёмным лордом, который будет держать в страхе всю Британию. Самое страшное — он начал с того же, с чего начинают многие: с одиночества, бедности и жажды доказать, что он чего-то стоит. Том был талантлив, даже слишком. Но даже самые лучшие алмазы нужно правильно огранить, чтобы они стали по-настоящему ценными бриллиантами.

Авель не ответил. Он понял, о ком идёт речь. Он понял и зачем Дамблдор показывает ему это. Но хранил молчание, потому что любой его комментарий — любой — даст директору информацию, которую тот не упустит использовать.

Дамблдор не торопил его. Он открыл второй флакон и вылил содержимое в Омут.

— А теперь второе воспоминание, — сказал он. — Тоже моё. Я был тогда молод. Моложе, чем хотелось бы признать. Смотри.

Авель снова наклонился, и снова серебристая поверхность раскрылась, впуская его внутрь.

* * *

Другая комната. Не приют — просторная, с высокими окнами, книжными полками, мягким светом от камина. Пахло пергаментом и чем-то цветочным. Лето за окнами — зелень, солнечный свет, птицы. Деревянный стол, заставленный книгами и свитками. За столом — двое молодых людей.

Один из них был Дамблдор. Юный — лет двадцати, с рыжеватыми волосами до плеч, без бороды, в простой рубашке с закатанными рукавами. Авель едва узнал его: этот Дамблдор выглядел живым, страстным, с горящими глазами и нервными, резкими движениями — совсем не тот властный манипулятор, скрывающийся за маской доброго дедушки, что сидел сейчас перед ним.

Второй — юноша примерно того же возраста. Высокий, стройный, с золотистыми волосами, которые ловили свет от камина и отливали медью. Лицо — красивое, породистое, с высоким лбом и острым подбородком. Глаза — тёмные, блестящие, и в них горело что-то, от чего Авель невольно напрягся: фанатизм. Не слепой, не безумный — холодный, осознанный, как у человека, который точно знает, что прав, и готов доказать это любому, кто встретится на пути.

Они спорили. Или, скорее, обсуждали — страстно, перебивая друг друга, хватая книги со стола, тыча пальцами в страницы. Авель не слышал всех слов — воспоминание было фрагментарным, — но отдельные фразы долетали отчётливо.

— …ради высшего блага, — говорил золотолосый юноша, и голос его звучал не как оправдание, а как формулировка принципа. — Мы не можем позволить себе быть слабыми, Альбус. Не сейчас, когда мир висит на краю.

— Высшее благо — опасная концепция, Геллерт, — отвечал юный Дамблдор, и в его голосе звучало сомнение — но не отказ. Не возражение. Сомнение человека, который хочет верить, но боится.

— Опасная — для тех, кто не готов брать ответственность, — отмахнулся Геллерт. — Мы готовы. Ты готов. Вопрос лишь в том, хватит ли тебе смелости.

Авель смотрел на их лица — на молодого Дамблдора, который колебался, и на золотолосого юношу, который не колебался никогда. Между ними было что-то большее, чем дружба, и большее, чем союз. Два человека, которые нашли друг друга и теперь вместе глядели в бездну — и один уже был готов шагнуть, а второй ещё нет.

Воспоминание погасло. Авель снова сидел в кресле.

Дамблдор молчал. Он не комментировал второе воспоминание — просто смотрел на Авеля с тем выражением, которое мальчик уже научился читать: мягкое, внимательное и абсолютно расчётливое. Он ждал. Он всегда ждал.

Авель чувствовал, что директор вкладывает в это воспоминание какой-то смысл. Какой именно — он не понимал. Или не хотел понимать. Золотолосый юноша с фанатичными глазами… Авель не знал, кто это, и не собирался спрашивать. Любой вопрос — это интерес, а интерес — это ниточка, за которую Дамблдор потянет.

— Что ж, — наконец произнёс Дамблдор, нарушая молчание. — Надеюсь, эти воспоминания дали тебе пищу для размышлений. Видишь ли, Авель, талант без ограничений — опасная вещь. Но талант, который направляется с пониманием и ответственностью, может изменить мир. Именно поэтому я и хочу обучить тебя магии разума. Чтобы ты не повторял чужих ошибок, а учился на них. Чтобы ты умел защищать свои мысли и понимать чужие. Это — основа. Без неё любое знание становится оружием, которое может обернуться против тебя же.

Авель молча посмотрел на него. Понял намёк. Не ответил. «Талант без ограничений» — это про Реддла, который стал Волан-де-Мортом. «С пониманием и ответственностью» — это про тебя, Авель, делай выводы, будь хорошим мальчиком. Классическая дамблдоровская манипуляция: покажи страшный пример, а потом мягко укажи «правильный» путь. Проблема в том, что «правильный путь» по Дамблдору — это путь, который выгоден Дамблдору.

Хант едва заметно кивнул — не в знак согласия, а в знак того, что услышал. Дамблдор улыбнулся.

— А теперь, — сказал он, поднимаясь из-за стола, — я хочу показать тебе кое-что ещё. Идём за мной.

* * *

Дамблдор повёл его в соседнюю комнату — небольшую, тускло освещённую, без окон. Пахло пылью и старым деревом. В центре, на каменном постаменте, стояло нечто высокое — выше Авеля, — покрытое выцветшей бархатной тканью. Дамблдор остановился перед ним и чуть помедлил. Авель напрягся — не от страха, а от привычного ожидания подвоха. В этом кабинете всё имело двойное дно, и эта комната — не исключение.

— Это, — произнёс Дамблдор, берясь за край ткани, — Зеркало Еиналеж. Очень древний, очень редкий и очень опасный артефакт.

Он сдёрнул покрывало. Ткань скользнула вниз, и Авель увидел зеркало.

Оно было велико — от пола до груди — в богатой золочёной раме, украшенной резьбой: переплетающиеся змеи, листья, руны, смысл которых Авель не успел разобрать. Сама зеркальная поверхность была гладкой и тёмной, и в ней не отражалось ничего — ни комнаты, ни Авеля, ни Дамблдора. Только мутная, мерцающая глубина.

— Зеркало Еиналеж показывает не отражение, — спокойно заговорил Дамблдор, — а самое глубокое, самое сокровенное желание сердца того, кто в него смотрит. Не то, что ты хочешь хотеть, не то, что ты думаешь, что хочешь, — а то, чего ты жаждешь на самом деле. Понимаешь?

Авель кивнул, задумчиво глядя в зеркало.

— Посмотри, — предложил Дамблдор, отступая в сторону.

Авель колебался. Что-то внутри — не страх, а предчувствие — подсказывало: не смотри, не давай ему это. Но ноги сами понесли его вперёд. Он остановился перед зеркалом, и тёмная поверхность дрогнула, пошла рябью.

Сначала он увидел себя. Просто мальчика. Одиннадцатилетнего, в обычной белой футболке и джинсах, с тёмными волосами и фиолетовыми глазами. Ничего особенного. Ничего страшного. Просто — он.

А потом отражение изменилось.

Справа от его отражения возникла фигура. Теодор Хант. Живой, здоровый, спокойный — в их доме, в той самой комнате, где они вместе читали по вечерам. Он стоял у книжного шкафа, листая книгу, и на его лице было то самое выражение, которое Авель помнил с детства: тёплое, чуть рассеянное. Теодор поднял голову, будто почувствовав взгляд, и улыбнулся. Авель стиснул зубы.

Слева появилась Гермиона. Но не та Гермиона, которую он знал. Нет — рядом с ней стояли двое взрослых: мистер и миссис Грейнджер. Её родители. Гермиона смеялась, и в её глазах не было боли. Она знала, кто она. Она знала, кто они. И они знали её.

Неподалёку вместе со своей любимой гитарой примостился Алекс. Он бросил весёлый взгляд на Авеля, подмигнул и, достав из кармана пачку сигарет с зажигалкой, закурил, любуясь дымом, медленно поднимающимся вверх, к потолку.

Ещё одна фигура — мелькнула на заднем плане, нечёткая. Авель увидел его всего на секунду: знакомый силуэт, знакомая поза, но — мимолётно. Он не успел сосредоточиться, потому что из глубины зеркала проступило кое-что другое.

Сначала — только силуэт. Полупрозрачный, размытый, как изображение сквозь запотевшее стекло. Женщина. Высокая, с длинными, тёмными волосами, которые струились по плечам, не подчиняясь гравитации. Её лицо не было видно — сама поверхность зеркала отказывалась его показать, или женщина была слишком далека, слишком нереальна, чтобы обрести чёткость. Но глаза…

Глаза были видны. Ярко-фиолетовые, без зрачков, без радужки — сплошное, ровное свечение. Те самые глаза, которые Авель видел в зеркале каждый день. Его собственные глаза. И одновременно с этим, те самые глаза, которые он видел у Игнотум.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так, что заложило уши. Авель смотрел на эту женщину — на этот силуэт, на эти глаза — и что-то внутри него, глубже разума, глубже мысли, откликнулось. Не мысль — ощущение. Не узнавание — тоска. Тоска по чему-то, чего он никогда не имел и не знал, но что было ему нужно так же, как воздух.

«Кто ты?» — подумал он, и мысль прозвучала не как вопрос, а как крик.

Женщина в зеркале не ответила. Она просто стояла — далёкая, полупрозрачная, нереальная — и смотрела на него фиолетовыми глазами, которые были его глазами.

— Что ты видишь, мой мальчик? — тихо спросил Дамблдор.

Авель молчал. Секунду. Две. Три. Он чувствовал на себе взгляд директора — внимательный, терпеливый, не давящий, но оттого ещё более опасный. Если он скажет правду — Дамблдор получит новую точку, куда можно ударить. Теодор. Гермиона. Алекс. И женщина — мать? — с фиолетовыми глазами. Нет. Нет, нет и нет.

— Ничего особенного, — ответил он, и голос его прозвучал ровно. Почти. Только в самом конце, на последнем слоге, что-то дрогнуло — едва заметно.

Ложь звучала плоско. Они оба это знали. Но Дамблдор не стал давить. Он просто кивнул — медленно, мягко, будто принимая ответ, который его вполне устраивает. И в этом кивке было больше угрозы, чем в любом допросе. Авель понял: Дамблдор не поверил. И более того — он и не рассчитывал, что Авель скажет правду. Ему не нужны были слова. Ему нужно было лицо. Реакция. Те секунды молчания, которые предшествовали лжи. Учащённое дыхание. Расширенные зрачки. Дрогнувший голос. Этого было достаточно. Дамблдор увидел всё, что ему было нужно, и Авель это понимал — и от этого было только хуже.

«Он знает, — подумал Хант. — Не детали, но направление. Он знает, что я увидел что-то важное. И он запомнит. И когда-нибудь использует».

Дамблдор накрыл зеркало тканью. Тёмная поверхность скрылась под выцветшим бархатом, и комната снова стала просто комнатой — тусклой, пыльной, пустой. Авель выдохнул. Только сейчас он понял, что совсем не дышал.

— Пойдём, — сказал Дамблдор, и голос его был снова тёплым и мягким. — Я задержал тебя достаточно.

* * *

Они вернулись в кабинет. Дамблдор снова сел за стол и сложил руки перед собой — жест, который Авель уже знал наизусть: «Я всё вижу, но пока молчу».

— На сегодня всё, мой мальчик, — произнёс директор. — Можешь идти. И, Авель… — он чуть помедлил, и в его голосе мелькнула нотка, которую нельзя было назвать ни угрозой, ни заботой — чем-то посередине. — С наступающим Рождеством!

Авель кивнул. Коротко, без улыбки. Развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, почти виноватым щелчком.

В коридоре было пусто и гулко. Авель не пошёл сразу. Он прислонился спиной к холодной каменной стене, запрокинул голову и уставился в потолок — тёмный, высокий. Дыхание выравнивалось медленно. Сердце тяжело колотилось в груди.

Женщина с фиолетовыми глазами стояла перед ним — не в зеркале, а здесь, в голове, за закрытыми веками. Полупрозрачный силуэт, длинные тёмные волосы, и эти глаза — его глаза. Мать? Это слово вспыхнуло и тут же погасло, потому что он не знал. Не знал, кто она. Не знал, что она. Не знал, жива ли она, была ли она, существовала ли она когда-нибудь вне его воображения. Он не знал ничего — только то, что, когда он увидел её, что-то внутри него, что обычно молчало, закричало.

Авель оттолкнулся от стены, сжал кулаки и пошёл. Не к директору, не в библиотеку — к себе. В свою комнату, где можно закрыть дверь и не видеть никого. Хотя бы час. Хотя бы минуту.

Дорога показалась длиннее обычного. Каждый коридор — бесконечным, каждый поворот — лишним. Пустой замок провожал его тишиной, которая давила на плечи. Но вот, наконец, знакомая дверь. Авель толкнул её — и замер.

Гермиона сидела на его кровати. Поджав ноги, Грейнджер внимательно смотрела на раскрытую книгу, лежащую на её коленях. Волосы девочки собраны в небрежный хвост. Она подняла голову, едва он вошёл, и Авель увидел, что она ждала — не просто читала, а ждала его. По тому, как быстро захлопнулась книга. По тому, как радостно блеснули карие глаза при виде Ханта.

— Ну? — спросила она, не вставая. — Как прошло?

Авель закрыл дверь, прошёл к подоконнику и сел, тяжело опустившись на гладкий камень. Плед, который он утром оставил скомканным на кровати, Гермиона заботливо расправила.

— Дамблдор решил обучить меня магии разума, — сказал он, глядя в стену. — Начал с Омута Памяти — артефакта для хранения и просмотра воспоминаний. Чужих воспоминаний. Сказал, что работа с ними — основа. Без неё любое знание превращается в оружие против тебя же.

— Магия разума? — Гермиона чуть наклонила голову, и Авель видел, как мгновенно включился её мозг — перебирает, анализирует, связывает. — Он раньше предлагал?

— Да. Я отказался. Теперь отказ невозможен.

Гермиона кивнула. Она понимала — не всё, но достаточно.

— И что ты видел? В Омуте?

— Первое воспоминание — мальчишка в приюте. Жалкий, злой, голодный до власти. Дамблдор сказал, что в будущем он станет Тёмным лордом, который будет держать в страхе всю Британию.

— Тёмный лорд? Дамблдор показал тебе время, когда тот был ещё лишь ребёнком?

— Да. Но тогда он был просто мальчишкой. Бедным, одиноким и опасным.

— А второе?

— Второе про Дамблдора в молодости. И ещё одного парня, какого-то фанатика. Они обсуждали что-то про «высшее благо». Дамблдор не объяснил, кто это. Просто показал.

— Странно, — нахмурилась Гермиона. — Зачем показывать тебе воспоминание, которое не объясняет?

— Чтобы я задавал вопросы, — пожал плечами Авель. — А вопросы — это ниточки, за которые он тянет. Я не спрашивал.

Гермиона кивнула, но по её лицу было видно, что информация уже вращается в голове, и она думает, как это связано с чем-то ещё, что она читала, слышала или подозревала.

— А потом? — осторожно спросила она. — Что было потом?

Авель замолчал. Пауза длилась чуть дольше, чем следовало.

— Потом он показал мне зеркало. Волшебное зеркало, которое показывает… самое глубокое желание сердца. Что-то в этом роде.

Гермиона подалась вперёд.

— И что ты увидел?

Авель посмотрел на неё. На секунду — всего на секунду — ему захотелось рассказать. Рассказать про Теодора, который стоял в их доме, улыбался и листал книгу. Про Гермиону, которая стояла рядом с родителями и смеялась. Про женщину с фиолетовыми глазами. Но слова застряли где-то на полпути — не потому что он не доверял Гермионе, а потому что произнести вслух значило бы сделать это реальным. А пока он молчал, женщина оставалась просто тенью. Образом. Может быть, иллюзией зеркала, а не правдой.

— Ничего хорошего, — сказал он.

— Авель… — Гермиона не поверила. Он видел это по её лицу: по чуть сжавшимся губам, по взгляду, который скользнул по его рукам — напряжённым, с побелевшими костяшками. Она видела, что он лжёт, но не давила. Не стала настаивать, не стала допытывать. Просто смотрела с той тихой тревогой, которая появлялась в её глазах всякий раз, когда Авель закрывался.

— Ладно, — наконец сказала она, и в голосе её было столько терпения, что Авелю стало неловко. — Не хочешь — не рассказывай. Но… если передумаешь, я здесь.

— Спасибо, — тихо отозвался мальчик.

Гермиона задержалась ещё на несколько минут, но, видя, что Авель не настроен на разговор, тихо собрала свои вещи и ушла, бросив на пороге:

— Ужин через два часа. Если не придёшь, я принесу тебе сюда.

— Не стоит, — покачал головой Хант и добавил: — Я не голоден.

Дверь закрылась. Авель остался один.

Он долго сидел на подоконнике, глядя в окно, за которым темнело. Снег падал медленно, крупными мокрыми хлопьями, и таял, касаясь стекла. Замок внизу едва угадывался в сгущающейся темноте — массивный, тяжёлый, с тёплыми огоньками в редких окнах. Где-то там, в одной из башен, Дамблдор, наверное, снова сидел за своим столом, сложив руки, и думал о мальчике с фиолетовыми глазами, которому только что показал Омут Памяти и Зеркало Еиналеж. Думал и считал. Как всегда.

Авель наконец спрыгнул с подоконника, не раздеваясь лёг в кровать и натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

Но сон не шёл. Перед закрытыми глазами стояли фиолетовые глаза — яркие, без зрачков. Глаза женщины из зеркала. Его глаза. И глаза Игнотум — той, что подарила ему Корвуса, той, что имела ту же внешность, в которую он сам превращался, когда терял контроль. Фиолетовый свет, холодный и ровный.

«Кто ты? — снова подумал он, и снова — без ответа. — Что ты? И почему я вижу тебя в зеркале, которое показывает то, чего я хочу больше всего?»

Авель перевернулся на бок, натянул одеяло выше и заставил себя закрыть глаза. Корвус тихо каркнул со шкафа — один раз, негромко — и затих.

За окном падал снег. Хогвартс спал, не зная, что один из его учеников лежал в темноте с открытыми глазами и думал о женщине, которую никогда не встречал, но по которой тосковал так, будто потерял.

Авель так и не уснул до утра.

От Беты:

Проверено! Спасибо за прочтение! ❤