The Blinding Lights (гет)

От лица Алекс

Ударная волна от падения шандора вышибла воздух из лёгких раньше, чем сознание успело зафиксировать сам звук. Многопудовый чугунный монолит врезался в бетонный ложемент с глухим, костедробительным грохотом, швырнув в лицо удушливую взвесь вековой ржавчины, каменной крошки и масляной взвеси.

Звуковой удар в замкнутой трубе сработал как разрыв гранаты: в левом ухе, обращённом к заслонке, мгновенно взвизгнул глухой, сверлящий зуммер, забивая всё густой ватой. Правое ухо ещё ловило звуки, но мембрану словно натянуло до предела — мир вокруг звучал странно, искажённо, с металлическим трубным дребезгом, будто сквозь слой стоялой воды. Барабанные перепонки словно вдавило внутрь черепа. Мир схлопнулся в одну точку.

От оглушительного грохота и хлестнувшей воздушной волны фонарь вышибло из закоченевших пальцев. Описав короткую дугу, тяжелый металлический корпус ударился о гранитный борт, закрутился по наклонному желобу и упал в мутную жижу дренажного лотка ярдах в десяти дальше по коллектору. Его косой, подрагивающий луч намертво упёрся строго вверх, в замшелый потолочный свод, освещая лишь клочья свисающей ветоши и мокрые натёки известняка.

Сама штольня утонула в непроглядной, вязкой черни. Перед глазами стояли слепые фиолетовые круги — сетчатка, выжженная секунду назад белым галогеном, отказывалась перестраиваться. Верх и низ на мгновение перемешались.

В мутном отсвете из лотка я почти ничего не видела — глаза были бесполезны. Но я почувствовала его кожей: резкое, тяжёлое смещение ледяного воздуха справа, словно из темноты сорвался брошенный мешок с песком. Крэйн видел меня. Я его — почти нет. Из сырой пустоты шибануло животным жаром, тяжёлым запахом мокрого сукна. Уклониться я не успела — Крэйн обрушился всей своей массой. Слепой, таранный бросок на поражение.

Тяжёлое плечо врезалось мне в левую ключицу; спина с глухим стуком встретила шершавый, сочащийся ледяной влагой гранит стены. Удар выбил остатки дыхания, пальцы рефлекторно разжались, и табельный «Смит-Вессон» со звонким плеском ушёл на дно дренажного лотка под наносный ил. Безоружна. В темноте. С перебитым дыханием.

Левое ухо всё ещё заливало сплошным сверлящим писком, превращая звуки слева в глухую кашу, но правое улавливало каждый шорох с пугающей, болезненной резкостью — мембрана звенела от любого колебания воздуха. Голос Крэйна врезался в голову с мерзким металлическим эхом, двоясь и раскатываясь по черепу, будто он орал мне прямо в височную кость:

— Вынюхала?.. — обдало лицо горячим, свистящим хрипом.

Грубые брезентовые рукавицы намертво вцепились в воротник моей штормовки, встряхивая так, что я прикусила губу:

— Нашла, сука?.. Думала, бляху нацепила — и бессмертная?

Слова пробивались через забитое ватой левое ухо лишь тяжелой вибрацией его связок, пока правое скребло от резкого дребезга каждого согласного звука. В этом хрипе клокотала утробная ярость мясника, чью нору вскрыли, чьё право ломать и закапывать девчонок посмела нарушить женщина в форме.

«Не замирать. Дыши», — заученный голос инструктора пробился сквозь контуженный писк в ушах. Против мужика, который превосходил меня по весу и росту, любой открытый размен был мгновенной смертью.

Я не видела его рук. Но сквозь звенящую глухоту правым ухом уловила сухой, тонкий свист — звук железа, резанувшего сгустившийся воздух над самым виском.

Тело среагировало само, на старых патрульных рефлексах: подбородок намертво вжать в ключицы, плечо вверх, закрывая висок и сонную артерию.

Тяжёлый кулак Крэйна с зажатой монтажкой прошёл вскользь, сорвав капюшон и костяшками чиркнув по надбровной дуге. Кожа лопнула; горячая, липкая кровь тут же потекла по веку, заливая правый глаз и окончательно размывая и без того слепую тьму. Но прямой удар ушёл мимо цели.

Развернуться для широкого замаха в узкой трубе Крэйн не мог, он наваливался сверху, стремясь впечатать меня в угол и зафиксировать коленом.

Я мгновенно сгруппировалась боком: плотная ткань штормовки и толстый свитер гасили скользящие толчки, пока я держала локти прижатыми к рёбрам, закрывая грудь и мягкие ткани живота.

Он попытался вбить колено мне между ног, метя в пах и низ живота, но наткнулся на выставленное вперед твёрдое бедро и рифлёный рант моего ботинка. Пока его вес сместился вперёд, я ударила вслепую — коротко, снизу вверх, вложив в движение весь вес тела. Кулак в плотной кожаной перчатке врезался ему снизу в кадык.

Крэйн захрипел, поперхнулся собственным воздухом, хватка на воротнике на секунду ослабла. И прямо в этот миг заслонка за моей спиной глухо содрогнулась от первого тяжелого удара снаружи.

— АЛЕКС! — донёсся сквозь чугун сорванный, далёкий крик Рэя, отозвавшись в правом ухе жестяным, трубным эхом.

Я откатилась на полдюйма вбок, прижавшись лицом к самому стыку заслонки и ледяной воды у порога, и из последних сил вытолкнула перехваченным горлом в щель:

— Жива!.. Держусь!..

Не знаю, разобрали ли они хоть слово за скрежетом железа, но сам звук собственного хрипа удержал меня от паники. Крэйн опомнился мгновенно. Сбить его с ног не вышло — удар по горлу лишь разозлил его до слепого бешенства. Зарычав, он наотмашь обрушил тяжёлый кулак мне в правый бок.

Удар пришёлся в край рёбер. Острая, прошивающая вспышка боли обожгла бок — ребро хрустнуло под чужой тяжестью. Воздух из лёгких вышибло начисто, диафрагму скрутило спазмом, во рту стало горько и тошно. Я тяжело осела на колени в ледяную жижу.

Крэйн навис надо мной сзади, тяжело дыша. Я не видела его лица, но услышала, как брезент рукавиц со скользким шорохом перехватил холодную полосу железа, и на мгновение косой потолочный отсвет фонаря перерезала занесённая над моей головой чёрная угловатая тень рычага.

— Здесь тебе и могила, лейтенант... — прохрипел он с глухой, налитой звериной радостью усмешкой. — Никто не поможет.

Он занёс стальной рычаг для добивающего удара — и это дало мне единственную секунду. Инстинкт сработал раньше рассудка: останусь здесь — он просто вобьёт сталь мне в затылок.

Превозмогая дурноту, я дернулась вбок. Встать сразу не вышло: правая сторона тела онемела от боли в сломанном ребре, ноги скользили по жиже. Опираясь на кровоточащие ладони, я буквально на карачках выкарабкалась из лотка, скребя ногтями по мокрому граниту стены в поисках опоры. Каждое движение выбивало из лёгких рваный, хриплый сип. Кое-как упершись здоровым плечом в бетонную кладку, я поднялась на полусогнутых и, шатаясь, хромая на ушибленную ногу, шагнула глубже в темноту коллектора.

В глазах темнело, каждый толчок подошвы о гравий отдавался острой иглой в подреберье. Память лихорадочно пыталась вытащить синьку Ника, которую мы смотрели на капоте: где здесь отводы? Где ревизионные карманы?

Я вжалась в узкий зазор за вертикальной чугунной трубой кабельного стояка — мелкая техническая выемка в бетоне, не больше полутора футов глубиной, которая ни черта не могла меня скрыть. Закрыла рот окровавленным рукавом, давя стон: каждый вдох разрывал грудную клетку.

Сзади, у шандора, снова ударил металл о металл, и донёсся сорванный голос Рэя:

—Алекс! Отзовись!..

Я только крепче стиснула зубы сквозь ткань. Подать звук сейчас значило обнаружить себя для Крэйна. Позади послышался мокрый, неторопливый всплеск. В десяти ярдах впереди дрогнул и поднялся со дна лотка луч моего упавшего галогенового фонаря.

Крэйн медленно поднял его. Отряхнул стекло рукавицей. Белый, безжалостный луч разрезал сырую темноту штольни, заплясал по мокрым сводам, выхватывая ржавые швеллеры, мутную воду у пола и смазанные следы подошв на иле, которые вели прямо к моей выемке.

— Лейтенант... — раздался из темноты его голос.

Из-за контузии слова Крэйна доходили с мерзким, неестественным эхом, двоясь и вибрируя прямо в затылочной кости. Он больше не рычал. Голос звучал негромко, тягуче, почти ласково — и от этой металлической, скрежещущей в ухе интонации внутренности сковало могильным ужасом.

— Ну куда ты побежала, милая?.. Штольня глухая. Выхода нет.

Луч фонаря медленно, дюйм за дюймом, скользил по бетонной стене, приближаясь к моим сапогам.

— Выходи, родная. Я сделаю всё быстро. Обещаю.

Тяжёлые шаги мерно зачавкали по воде, направляясь прямо ко мне.

От лица Рэя

Этот звук выворачивал внутренности.

Тяжёлый, влажный удар тела о мокрый гранит и глухой стон за трёхдюймовой плитой вонзились в виски с такой силой, что мир вокруг побелел.

— Твою мать!.. Чёрт! Чёрт! — выругался я сквозь зубы, впечатывая ствол помповика в технологический стык между направляющим швеллером и чугунной рамой.

Оружейная сталь выбила сноп искр, цевьё с сухим треском раскололось, но пятисоткилограммовая плита даже не вздрогнула. Она села намертво: перекосилась на конус в направляющих пазах, заклиненная вековой коррозией и собственным весом. Руками или ружейным прикладом сдвинуть эту дрянь было невозможно — только кости переломаешь.

Я упал на колени прямо в ледяную жижу, вогнал пальцы в узкий зазор между полом и нижней кромкой заслонки, пытаясь рвануть её на себя голыми руками. Ржавые рёбра заклёпок мгновенно срезали кожу на фалангах; кровь густо потекла по пальцам, смешиваясь с грязной водой. Чугун оставался неподвижен, как скала.

— Ник! — прохрипел я, сдирая связки и упираясь лбом в холодный металл. — Ник, рация!

О’Коннор уже рвал тангенту с разгрузки у самого шандора:

— Джим! Джим, приём! Слышишь меня?!

В ответ из динамика доносилось лишь сухое, злое шипение мертвого белого шума. Экранированный бетонный колодец и тонны арматуры под насыпью глушили сигнал наглухо.

— Дерьмо! — сплюнул Ник. Он мгновенно понял физику ловушки. — Я к стволу, здесь связь мертва!

Он сорвался с места. Его шаги загремели по гравию. Ник бежал назад по узкому своду коллектора, сбивая плечи о выступающие кронштейны кабельных коробов, пригибая голову под нависающими трубами. Тяжёлая зимняя куртка цеплялась за ржавые скобы, сапоги вязли в мокром щебне, но он пролетел эти тридцать ярдов до вертикальной шахты за считанные секунды.

Джим и Кэхилл

Наверху, у обочины заброшенного съезда с сорок второй трассы, Джим стоял у капота служебного «Шеви», перехватив карабин поперек груди. Рядом переминался в тяжелых овчинных пимах егерь Кэхилл — старый таёжник, хорошо знавший этот распадок.

Внезапно земля под ногами ощутимо дрогнула. Глухой, утробный подземный толчок, словно в глубине осел старый пласт, отозвался мелкой вибрацией в рессорах патрульной машины.

— Что за чертовщина?.. — пробормотал Кэхилл, замирая и вскидывая карабин к плечу.

Они оба сначала застыли, вслушиваясь в мёртвую тишину заснеженного ельника. Гул явно шёл снизу, из глубин дренажной системы. Джим сорвал с пояса рацию, торопливо вдавил тангенту:

— Ник! Рэй! Что там у вас?! Приём!

Динамик отозвался лишь колючим, пустым шипением эфира. Толща бетона и грунта не пропускала радиоволны. Прошло десять секунд, пятнадцать — Кэхилл тяжело посмотрел на Джима, и в этом взгляде читалось тревожное понимание опытного охотника: внизу что-то пошло не так.

Джим снова нажал кнопку вызова, открывая рот, но в этот момент из раскрытого жерла вертикальной шахты вырвался хриплый, надрывный крик подбежавшего к стволу О’Коннора, продублированный внезапно ожившей рацией:

«...ШАНДОР УПАЛ!.. АЛЕКС ОТРЕЗАНА!.. ЖЕЛЕЗО ВНИЗ!..»

— Твою мать... — выдохнул Джим. Лицо его побелело.

Он в два прыжка преодолел сугроб, рванул замок багажника «Шеви» и с грохотом распахнул крышку. В ледяном воздухе, клубясь морозным паром, среди цепей противоскольжения матово блеснуло гранёное жало тяжелого шанцевого лома — полутораметрового стального шестигранника. Металл успел промерзнуть до звона и обжигал ладони даже сквозь перчатки.

Кэхилл подскочил следом, помогая рвануть примёрзший инструмент, и вцепился в короткую монтировку:

— Я с тобой! Там троим не справиться, если шандор сел!

— Нет! — Джим выдернул железо у него из рук, сгребая лом в охапку. — В шахте колодец три метра в поперечнике, мы там друг другу только башки снесём! Ты здесь нужен! Держи периметр, понял?! Шериф с парнями сорок вторую перекрывают — встретишь машины, направишь сюда! Никого не подпускать!

— Постой! — крикнул Кэхилл, перегнувшись через сугроб и хватая Джима за рукав перед самым люком. — Слушай сюда, парень! Это шандор шестьдесят четвёртого года! У него затвор клиновой, с нижним упором! Если он упал с высоты — его перекосило в швеллерах! Не вздумайте рвать по центру, заклинит намертво к чертовой матери! Скажи Рэю: бить только под левый башмак! Там сбросная фаска, понял?! Под левый!

— Понял! — бросил Джим.

Подбежав к срезу колодца, он перегнулся через край и с силой швырнул тяжелый шестигранник вниз, прямо к стоящему под стволом Нику:

— ПРИНИМАЙ!

Лом с оглушительным металлическим звоном загремел о чугунные скобы, выбивая снопы искр, и рухнул на дно камеры гашения прямо к сапогам О’Коннора. Ник тут же подхватил тяжелую сталь обеими руками и бросился по трубе обратно ко мне.

Секундой позже Джим швырнул следом короткую монтировку, ухватился за обледеневший верхний поручень и буквально скатился по скобам вниз — подошвы срывались, колени и локти в кровь бились о рёбра колец, мёрзлая грязь летела комьями во все стороны.

От лица Рэя

Шестигранник с металлическим перестуком скользнул по щебню прямо к моим коленям — Ник уже влетел в камеру шандора, тяжело, рвано выдахая воздух сквозь зубы.

Я перехватил ледяной лом сорванными, окровавленными руками. Боль от содранной кожи отключилась — в голове звенел чистый, сжатый адреналин.

Я прижался губами к щели у пола:

— Держись, Алекс! — прохрипел я в ледяной чугун. — Слышишь меня?! Мы здесь!

В ответ из черной пустоты коллектора донеслась лишь мёртвая, вязкая тишина. Ни шороха. Ни всплеска.

Ник уже упал на колени рядом со мной в грязь, освещая нижний створ фонарём, готовясь завести остриё. Но в этот миг по узкой трубе коллектора, опережая тяжелые шаги, раскатился надрывный, эхообразный крик бегущего к нам Джима:

— СТОЙТЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ ЦЕНТР!

Через три секунды Джим влетел в камеру гашения, скользя берцами по гравию и сжимая короткую монтировку:

— Кэхилл сказал — не по центру! Это шандор шестьдесят четвёртого, клиновой! Зажмёт намертво! Бить только под левый башмак, там сбросная фаска!

— Чёрт бы побрал эти старые чертежи, — выдохнул Ник, прижимая луч к левому швеллеру. — Он прав! Смотри, зазор слева на полдюйма шире! Рэй, заводи перо лома туда! Джим, монтировку наготове — как только оторвём чугун хоть на волос, забивай клин в распор!

Я вогнал скошенный край тяжелого лома в узкую промоину под левым краем плиты. Сталь со скрежетом вошла в породу, зацепив нижнюю кромку заслонки.

— Упор! — крикнул я.

Ник вслепую выдернул из наноса гравия тяжёлый сколотый кусок бордюрного камня и с размаху вогнал его под ребро шестигранника, создавая жесткую точку опоры.

— Есть точка! Дави!

Мы с Ником навалились на полутораметровый рычаг одновременно — всей массой совокупного веса, вложив в это движение всю ярость, весь ужас и всю силу, что оставалась в мышцах. Жилы на шее натянулись так, что перед глазами заплясала багровая сеть.

— НА РАЗ! — выдохнул я сквозь зубы. — ДАВИ!

Лом протяжно, тонко запел, пружиня и выгибаясь дугой под колоссальным напряжением. Чугунный монолит весом в четверть тонны издал утробный, глухой стон. В направляющих пазах хрустнула сминаемая ржавчина.

Шандор не сдвинулся ни на дюйм.

Пятисоткилограммовая плита сидела в скале глухим, мёртвым монолитом.

А из-за ледяного чугуна — из черной, непроницаемой глубины заблокированной трубы — донесся глухой, короткий всплеск воды, резкий металлический щелчок монтажки о бетон и тяжелый шорох сминаемого брезента.

И следом — обрыв. Ни звука. Ни вздоха. Только мерная, мертвая капель в тишине..Руки на вибрирующем ломе онемели. Я медленно поднял взгляд на Ника — в свете фонаря его посеревшее, мокрое от испарины лицо застыло, а в расширенных зрачках Джима позади отразился тот же немой, парализующий ужас, от которого у меня внутри все оборвалось и рухнуло в пустоту.

Поздно...