Достойный сын (джен)

Орсон проводил все больше времени на «Воронке», полностью погрузившись в изучение древнего артефакта. Над столом в его каюте все время парило объемное изображение станции, а сама столешница была завалена эскизами залов, сделанными от руки. Все его мысли были обращены к поиску решения, но время неумолимо шло вперед, а результатов не было, и Орсон постепенно начинал соскальзывать в черное отчаяние. Оно поглощало его день ото дня, словно зыбучее болото, отбирало силы и веру в себя. Тоненький голосок сомнений, поначалу робкий и пугливый, отныне лишь набирал силу и уже гремел адским крещендо: просто признай — ты ничтожество! Все твои достижения — всего лишь результат совместной работы с Галеном Эрсо, а без него ты жалкий, не способный починить хоть что-то бездарь!

Проклятая световая панель снова издевательски подмигнула, и Орсон не выдержал. Отодвинув в сторону стол, он принялся откручивать панель от стены, не желая признаваться в собственном бессилии. Да вот прямо сейчас приведет в порядок эту гребаную лампу, инженер он или нет? И вдруг он заметил это. Левый нижний угол панели был плохо закреплен и слегка отходил, и этот дефект надежно скрывал от взглядов все тот же стол. Было похоже, что светильник уже неумело вскрывался и столь же неуклюже его пытались приладить на место.

Орсон осторожно снял плоский плафон, открыв мешанину проводов в специальной нише. В самом углу из клубка кабелей торчал темный уголок какой-то книги. Она-то и пережимала нежную электронику. Чувствуя холодок внутри, словно давным-давно забытое предчувствие чего-то невероятного, Орсон извлек спрятанный кем-то томик из ниши и, тщательно уложив провода и проверив все соединения, установил световую панель на место. Теперь она горела ярче и ровнее, чем прежде. Все с тем же странным ощущением страха и восторга Орсон раскрыл книгу, оказавшуюся дневником покойного профессора Суллика.

Позабыв обо всем на свете, он всматривался в ровные, написанные от руки строчки, жадно поглощая всю информацию, собранную профессором за годы исследований, и все больше утверждался в том, что Суллик действительно был слегка не в себе. Старик был готов видеть происки секты «Достойных сынов» во всех без исключения бедах Галактики! Главной целью культистов профессор считал освобождение богини Хаоса и разрушения, то есть приближение конца света. Тогда, считали эти злодеи, наступит благословенное время всеобщего равенства — ведь перед смертью все равны, верно? Суллик верил, что в секту ожидающих конца света входят и весьма влиятельные люди, потому как культисты были снабжены передовыми достижениями науки и техники, иначе им не удавалось бы так мастерски заметать свои следы. Профессору даже удалось отследить одну такую поставку оборудования, но прежде, чем старик успел поднять тревогу, космическая станция, на которой тренировали новых рекрутов, изменила локацию, оставив Суллика ни с чем.

Со страниц дневника расползалась ядовитая тревога с кисловатым душком психического заболевания. Суллик был уверен, что в какой-то момент сектанты сделали своей целью «Воронку», и собирался помешать им совершить террористическую атаку на артефакт. Но так некстати скончался.

Последние страницы книги пестрели рисунками, хаотично разбросанными записями, идущими в разных направлениях и даже отзеркаленными. Весь этот шизофренический поток сознания не имел смысла и казался свидетелем агонии такого ясного прежде разума. Бедного старика свели с ума его же собственные фантазии и теория заговора.

Разочарованно вздохнув, Орсон собирался было отложить дневник в сторону, но тут его взгляд зацепился за схематическое изображение того самого символа «Достойных сынов» — круг и вписанный в него треугольник. Видимо, Суллик уже не доверял своим способностям и потому построил схему, как в детской головоломке «Найди банту по точкам».

«Интерн Кренник, сколько точек нужно, чтобы обсчитать икосферу в пространстве?»

В голове мгновенно вспыхнул правильный ответ, а вместе с тем и то самое озарение, которого Орсон так долго ждал!

— Сорок две, — хрипло прошептал он в тишине каюты. — Сорок две точки.

Мучительно застонав, Орсон ударил себя по лбу сжатым кулаком, досадуя на собственную невнимательность. Схватив дневник, он в считанные минуты был в своей лаборатории.

Вызвав перед собой объемную голограмму кластера Мау, Орсон первым делом удалил посторонние детали в виде четырех ИЗР адмирала Даалы, астероидов научного комплекса и самой «Воронки», оставив только черные дыры. Когда аномалию Мау исследовали впервые, было установлено два типа объектов — весь внешний контур образовывали сингулярности реликтового вида средней массы, а внутренний представлял собой скопление весьма массивных звездных черных дыр.

Задав нужные параметры, он стал напряженно ждать, покусывая ноготь большого пальца. Голограмма мигнула, сменяясь на новую, и Орсон со стоном выдохнул. Реликтовых черных дыр оказалось ровно сорок две, и по ним выстроилась идеальная сфера, заключившая в себе иную фигуру — пирамиду с треугольным основанием.

Может, профессор Суллик и спятил на своей теории, но прямо сейчас перед Орсоном парило в воздухе доказательство. Символ «Достойных сынов», этой таинственной организации, враждебной всему живому, — просто двухмерная проекция аномалии Мау!

Орсон совершил ту же ошибку, что и исследователи до него, полностью сосредоточившись на самом артефакте килликов и совершенно забыв о том, что его нельзя рассматривать в отрыве от всей системы. Все эти черные дыры выстроены определенным образом, так что центр, заключенный во внутренней пирамиде, является точкой их фокусировки. И это имело смысл.

Пометавшись по залу, Орсон понял, что ему прямо сейчас жизненно не хватает главного — вдохновения. Он чувствовал, что находится на верном пути, но с каждой секундой промедления решение загадки ускользало сквозь пальцы, и он решился.

* * *

Тол Сиврон и начальник охраны Лей Рауд как раз выпивали по второму стаканчику выдержанного бренди, когда дверь без стука или прочих сигналов распахнулась и в кабинет ворвался испуганный Ретар. Мальчишка в панике пытался объяснить что-то, задыхаясь и активно жестикулируя, но добился лишь взволнованных вопросов, после чего просто махнул рукой, чтобы они следовали за ним, и припустил на первой космической скорости к лаборатории Кренника.

Тол, в последний раз сдававший стометровку лет тридцать назад, отдуваясь и хрипя, ввалился в лабораторию вслед за начальником охраны и библиотекарем и был полностью оглушен и дезориентирован безумной какофонией из визга, гула, треска и скрежета, льющихся изо всех динамиков. Лекку едва не скрутило в трубочку, на глаза навернулись слезы, но все же Тол смог рассмотреть всю картину целиком: Орсон опять лежал на столе, а вокруг и над ним транслировалась огромная голограмма кластера — видна каждая сингулярность. Но, что гораздо хуже, — этот сводящий с ума грохот, который все не прекращался до того момента, как Лей и Ретар не нашли и не вырубили эту криффову шарманку!

Кажется, Кренник даже протестующе вскрикнул, требуя вернуть его симфонию. Да, Тол не ослышался — безумец вполне серьезно называл жуткий вой и грохот музыкой, что, впрочем, неудивительно. Судя по всему, у него, как и у прочих, мозги поехали набекрень, вон, даже кровь из носа хлещет. Этой же кровью были налиты и безумные, влажно сверкающие глаза Кренника. Тол, все еще пытающийся вытряхнуть из ушей остатки шума, расслышал, как Лей вызывает медиков.

— Что, забери меня Бездна, здесь произошло?! — прохрипел Тол, хватая Орсона за грудки.

Из-под подошвы выскользнуло что-то стеклянное и цилиндрическое. Ретар, нагнувшись, показал Сиврону маркировку на шприце.

— Твою мать…

Первые две цифры были отлично знакомы Толу — военная маркировка психотропных веществ.

— Тол, послушай, — заплетающимся языком проговорил Орсон, которого поддерживала в сидячем положении только хватка тви’лека. — Это же так просто! «Воронка» — гигантский модулятор. Она преобразует излучение черных дыр в мелодию и направляет в самый центр, который находится в зоне отчуждения.

— Ты бредишь! — Сиврон чувствовал, как липкие щупальца страха сжимают его сердце. Слишком опасно. Слишком близко. — Как вообще эта мешанина непотребных звуков может быть музыкой?

Орсон схватил Сиврона за запястье, и Толу показалось, что у него останется ожог — таким неестественно горячим было это прикосновение. В глазах Кренника пульсировало исступление и абсолютная уверенность в своей правоте.

— Просто никто не смотрит глубже, Тол. А нужно смотреть. Слушать… Эта музыка. У нее есть свое назначение. Этот ритм… Нечто вроде акустической ловушки, понимаешь? Ты должен позволить мне отправиться туда, Тол!

— Куда, наркоман гребаный? Ты хоть слышишь себя?

Орсон начал заваливаться навзничь. Кровь хлынула у него из ушей, и только тогда подоспела бригада медиков во главе с доктором Тавином. Едва бросив взгляд на пациента, док воскликнул:

— Платформу сюда, живо! Помогите перенести. Аккуратнее.

Пыхтя, Тол и Лей устроили отключившегося Кренника на гравиплатформе.

— Что это за хрень? — спросил встревоженный Тол, протягивая доктору шприц, найденный Ретаром. — Это заразно? Смертельно?

— Это всего лишь «Ксантум-9». Препарат вызывает сенсорную перегрузку, и за счет этого можно добиться расширения сознания.

— Он выживет?

Платформа, парящая над полом, плавно развернулась и покинула зал, оказавшись в окружении собравшихся на шум зевак. Док озабоченно пожал плечами в ответ на вопрос Тола.

— Будет зависеть от его везения.

— Ну, что встали? — зарычал на столпившихся любопытных сотрудников Тол.

Поняв, что инцидент исчерпан, люди стали потихоньку расходиться, однако не успел Сиврон перевести дух, как к нему подошла Кви Ксукс. На бледном личике омвати не было и следа от привычной мечтательной улыбки. Она спросила, есть ли копия тех шумов, что транслировала аппаратура, но Сиврон, раздраженный задержкой, ответил:

— Вам следовало бы заняться своим проектом, а не интересоваться бреднями очередного поехавшего на этой загадке несчастного.

* * *

Кви разочарованно ушла, но вечером на ее почту пришли нужные аудиофайлы. Она пропустила записанные сигналы, излучаемые черными дырами, через сотню различных модуляторов, и в какой-то момент из динамиков послышалась не дикая какофония, а удивительной красоты мелодия. Все это время Кренник был прав!

Пораженная этим фактом, Кви не могла ждать более ни минуты и, невзирая на время, отправилась в медблок. Доктор Тавин, плешивый и добродушный, похожий на экзота-инсектоида в толстых бифокальных очках, как и всегда, был на дежурстве. Он встревоженно вскинулся, но, разглядев гостью, понимающе усмехнулся, проворчав:

— Жив ваш полковник-везунчик. Даже не повредился почти.

— Можно с ним поговорить?

Тавин бросил взгляд на монитор, на котором высвечивалась диагностика пациента в реальном времени, и кивнул, добавив:

— Недолго. Утомление не способствует восстановлению.

Благодарно кивнув, Кви приоткрыла дверь в бокс интенсивной терапии и бочком протиснулась внутрь. Как она и думала, взгляд, с которым Кренник встретил ее появление, был угрюмым и враждебным. Да и в целом полковник выглядел потрепанным и крайне усталым. Руки, лежавшие поверх тонкого одеяла, сжались в кулаки — он явно был готов отстаивать свою правоту, но этого не понадобилось.

— Вы были правы, — выдохнула Кви, и в голосе ее прозвучали удивление и восторг. — Но как?

— «Ксантум», — одним словом пояснил Кренник и снова замолчал, на этот раз настороженно. Под синими глазами собрались мрачные тени, скулы заострились. Он выглядел, словно губительный клинок, отравленный собственным ядом. Острый и безжалостный.

Кви упрямо наклонила голову.

— Этот препарат опасен! Из тех, кто принимал его, в живых остаются единицы.

— И вы знаете это не понаслышке, верно? — вдруг спросил Кренник.

Омвати резко вскинулась, готовая, в свою очередь, держать оборону, а он тихо продолжил:

— С вами когда-нибудь бывало так: решение загадки где-то рядом, стоит лишь протянуть руку и схватить этот сияющий сгусток, зажать в кулаке, познавая все тайны Вселенной… И тут вы понимаете, что парализованы и не способны на хоть какое-то действие. Даже хуже. У вас и рук-то нет.

Кви вздрогнула, закусив губу. Взгляд ее заметался, словно она пыталась сбежать. Будто была в чем-то виновата. Орсон горько усмехнулся.

— Вы уже не в первый раз слышите эти слова. Пусть и в другой формулировке, и сказанные разными голосами. Однокурсники, бывшие друзья, коллеги… Все они слишком поздно поняли, что им не тягаться с вами, и даже особые препараты бессильны поднять их уровень на нужную ступень. Вы же умница, Кви Ксукс, и должны понимать, почему для исследования «Воронки» привозили все новых и новых специалистов, хотя прямо здесь, на Мау, был свой собственный маленький гений.

Бледная и хрупкая Кви съежилась еще больше. Конечно, она уже думала над этим и пришла к правильному выводу. Вот только произнести эту правду вслух оказалось неожиданно больно и стыдно.

— Правильно, — помог ей Кренник. — Потому что эта тайна — смертельная, а гениев в Галактике слишком мало. Вы — слишком ценный ресурс, госпожа Ксукс. Остальными можно и пожертвовать. Создать «Усмиритель солнц», — он намеренно использовал термин, придуманный Кви, — совсем не то же самое, что чинить прогнивший древний артефакт. Искать истершуюся от времени деталь и вполовину не так интересно, как изобретать резонансные торпеды, рвущие в клочья сверхновые. Но это все, на что способны такие, как я, профессор Каддар, полковник Чарм… Создавать шедевры нам не под силу.

— И вы решили, что «Ксантум» вам поможет? — содрогаясь от ужаса, прошептала Кви.

— Он дал необходимый толчок. Искру. То, что играючи удается вам или Галену Эрсо, мне стоит всего — здоровья, лет жизни, ментальной стабильности… Все ради одного мгновения вдохновения. И да, мисс Ксукс, это того стоило.

— Что теперь будет? Когда Сиврон поймет, что вы были правы?

— Я как раз думаю над этим, — со слабой усмешкой произнес Кренник, откидываясь на приподнятое изголовье больничной койки и прикрывая глаза. — Эта загадка — как сфера Гинора. С каждым новым уровнем лабиринт становится все изощреннее.

— Вот бы найти в нем ту самую уязвимую точку, — согласилась Кви.

Их взгляды встретились, и они обменялись одинаковыми улыбками.

* * *

Проваливаясь в глухое забытье, вызванное лекарственными препаратами и крайней степенью утомления, Орсон совершенно не желал видеть снов. Ни обычных, ни связанных с прошлым, все еще тонущим в темной пелене забвения. Где-то на краю сознания все еще существовал медблок станции Мау и ритмичные, мяукающие звуки сирены, но Орсон уже видел перед собой парту с затертыми надписями и слышал, как скрипуче открывается дверь в класс…

Между рядами парт ходили несколько прибывших гостей в зеленой форме высокопоставленных офицеров Старой Республики. Они внимательно разглядывали сирот, уткнувших взгляды в темное дерево ученических столов. Орсон помнил наставления преподавателей — не поднимать глаз, не смотреть в лица гостей. Военные, тем временем, расспрашивали о потенциале детей, и в ответ звучали какие-то цифры. Орсон очень надеялся, что его заберут отсюда. Куда угодно! Хоть в армию. И в этот момент он услышал свое имя, произнесенное преподавателем.

Лучше бы это была армия. Орсона и еще нескольких мальчиков и девочек из приюта перевезли в шаттле с задраенными иллюминаторами куда-то очень далеко от Сативран-Сити. Это путешествие длилось несколько долгих часов, а после начались пять лет жестокого обучения. Многие дети не выдерживали такого ритма, но организаторы странной «школы» позаботились и об этом. Каждый день дети принимали горсть таблеток, от которых у Орсона в первое время кружилась голова и накатывала тошнота, тряслись руки и колотилось сердце… Но постепенно тело приспособилось к нагрузкам, и он понял, что с помощью этих препаратов лучше запоминает материал, дольше работает, а спит меньше, при этом ощущая себя отдохнувшим.

Им часто напоминали — от их трудолюбия и усердия зависит будущее Галактики. Ведь они особенные. Достойные сыны и дочери Великой Матери, и их миссия — с каждым днем приближать ее торжественное возвращение, несущее свободу всем разумным существам. Орсона не интересовало, какого рода свободу имеют в виду лекторы. Его захватила чудовищная игра, в которой каждый проигравший его соперник, оказавшийся не таким умным, сильным или удачливым, просто исчезал за одной из матово-серых дверей и больше не возвращался.

Орсон проснулся больным и разбитым. В висках пульсировала кровь, она же ощущалась на языке. Последствия применения «Ксантума» наложились на сведения из дневника безумного профессора, породив сущий кошмар. Ведь он не может быть частью его прошлого, верно?

Достойный сын. Орсон фыркнул, потешаясь. Вряд ли он когда-либо соответствовал этому определению.

* * *

Восстановление протекало феноменально быстро. Доктор Тавин даже в удивлении качал головой, что-то бормоча себе под нос, просматривая информацию с мониторов. Сиврон топтался рядом, хмуро глядя на безмятежно улыбающегося Орсона, и в который раз уточнил:

— Так он может вернуться к работе и не…

— Если господин полковник почувствует недомогание, он сразу же сообщит об этом, верно? — В голосе дока послышалась угроза, и Орсон вынужденно кивнул.

— Прекрасно, — с облегчением выдохнул Тол Сиврон. — А теперь вы с Кви Ксукс объясните мне, что такого обнаружили и как это поможет в работе над «Воронкой».

— При чем здесь мисс Ксукс? — Орсон остановился, с удивлением уставившись на Сиврона. Наполовину одетый китель нелепо топорщился на сгибе локтя. Тви’лек раздраженно взмахнул рукой, ответив:

— Она весьма заинтересовалась расследованием, так что именно ты должен объяснить нашей звезде физики, что ничего нормального в твоих методах нет.

В лаборатории было непривычно людно: у двери стоял и флегматично пережевывал стим-жвачку Лей Рауд, в чьи обязанности входило обеспечение порядка, Тол Сиврон измерял шагами длину стола, превращенного Кренником в своеобразный ложемент, Ретар скромно сидел в углу, стараясь не привлекать внимания начальства, а Орсон и Кви доказывали состоятельность своей теории. Выслушав их сбивчивые объяснения, Тол остановился и, нахмурившись, сказал:

— То есть то, что услышал Кренник в наркоманском бреду, и в самом деле музыка?

— И очень красивая, — подтвердила Кви. Она привычным жестом поправила на носу съезжающие очки и мечтательно улыбнулась. — Я бы сказала, мелодия очень похожа на колыбельную.

Бледный, все еще выглядевший изможденным, но пылающий азартом Орсон подхватил:

— Мы могли бы собрать здесь всех тех, кого набирали из местных, и дать им прослушать запись. Возможно, наличие генетической памяти подскажет им назначение этой музыки, и мы поймем, куда двигаться дальше.

— Это самое безумное, что я слышал со времен бредней спятившего Суллика, — покачал головой Сиврон. — Прежде чем давать вам какие-либо разрешения, я хочу сам прослушать музыку.

Кви включила запись, и из динамиков полилась укрощенная мелодия. Ее плавные переливы ничем не напоминали дикий скрежет и визг, что издавали черные дыры в слышимом спектре. Наконец Тол махнул пухлой ладонью, буркнув:

— Надеюсь, больше никто не пострадает из-за ваших идей.

Тол удалился в сопровождении Лея, но вдруг из угла, в котором сидел до того молчавший мальчишка-библиотекарь, послышалось робкое:

— Мисс Кви, не могли бы вы оставить нас наедине?

Омвати недоверчиво оглянулась на Кренника, но тот лишь согласно кивнул. Ему была важна любая информация. Пожав узкими, хрупкими плечиками, Кви вышла, и зал лаборатории погрузился в напряженную тишину.

— Это не колыбельная, — тихо произнес Ретар, подходя ближе к Орсону.

Вид у младшего библиотекаря был испуганный и какой-то подавленный.

— Ты слышал эту музыку раньше?

Орсон старался не давить, не торопить, потому что видел, как тяжело даются Ретару слова, как тщательно подбирает он формулировки.

Кивнув, Ретар едва ли не шепотом спросил:

— Известно ли вам что-то о культе Мортис?

Орсон едва не застонал от досады. И здесь наследил какой-то культ! Что за чертовщина тут творится? Но вслух он лишь коротко сказал:

— Нет.

— Так и должно быть. — Ретар воровато оглянулся на дверь и продолжил, явно нервничая: — Его запретили еще лет восемьдесят назад. Последнюю ячейку, находившуюся на Кесселе, выбили, когда мне было лет шесть. Но моя бабка… Она была из последователей Мортис и много рассказывала мне об этом. Родители не верили, называли ее рассказы сказками, а ведь именно она пела мне эту песню. Это не колыбельная. — Голос Ретара стал едва слышен. — Это ритуальная песнь «Утешение Матери».

Орсон вздрогнул, но ничего не сказал, продолжая пытливо всматриваться в лицо мальчишки. А тот уже едва шевелил бледными губами.

— Она поется в те утренние часы, когда обе станции «Балансир» и «Воронка» оказываются на одной линии звездной оси. Так говорила мне бабка. В этой песне мы просим прощения у той, что была предана своей Семьей и ввергнута в безумие.

Ретар сложил дрожащие пальцы пирамидкой на уровне груди, и Орсон испытал тошнотворное чувство страха, почти ужаса, когда понял, что в следующее мгновение произнесет Ретар.

— Мудрость Отца. Великодушие Дочери. Ярость Сына. Мортис.

— Что ты можешь вспомнить о «Достойных сынах»?

Ретар непонимающе моргнул, и Орсон спросил еще раз:

— Что говорила твоя родственница о последователях Матери?

— Изгои, — тихо отозвался мальчишка. — Безумцы, отвергнутые и потерянные. Они считают, что являются плотью от плоти Матери, ее особенными детьми, и жаждут вернуть ей свободу. Я… Я не помню всего. Знаю только, что бабушка очень боялась того, что произойдет, если изгои осуществят свои сумасшедшие планы и о-освободят… ЕЕ.

— У нее есть имя? — Орсон не думал, что так уж хочет узнать ответ на свой же вопрос, но он был просто обязан задать его.

Ретар снова обернулся. Его тревожный взгляд обшарил углы зала, тонувшие в тенях. Приблизившись к Орсону почти вплотную и наклонив голову, он прошептал всего одно слово:

— Абелот.

— Это сказочное существо, которым пугают детей, — тоже едва слышно произнес Орсон, но Ретар яростно замотал головой.

— Оно существует. Оно опасно так, как только может быть опасна преданная женщина, утратившая самое дорогое. Оно ищет путь на свободу.

— Ты говорил об этом профессору Суллику?

— Он… Он никогда не спрашивал. Только вы задали правильные вопросы. И пожалуйста… Я не хочу, чтобы и вы погибли. Бабка умерла за эти знания. Сгорела в доме, пока мы с родителями были в отъезде. Все, кто знают о НЕЙ, умирают, полковник.

— Я благодарен тебе за эти сведения, Ретар. — Орсон тепло улыбнулся и потрепал мальчишку по волосам. — Пожалуй, тебе стоит отдохнуть несколько дней. Как ты и сказал, все это становится крайне опасным.

Едва Ретар ушел, Орсон вновь занял свой пункт наблюдения на столе и, закрыв глаза, погрузился в звучание мелодии. Эта головоломка была сложнее сферы Гинора. Каждая из частей имела свой смысл, но они не желали выстраиваться в целостную картину. Абелот. Тайные культы. Древние артефакты. Сны. Самоубийства…

Музыка гремела над ним, лаская уставший разум переливами и волнами. Он уже знал, что делать дальше, просто сомневался в том, что пройдет этот путь до конца.

* * *

Первым делом он решил посетить психолога Мау. Инда Орреш была маленькой, усталой и очень грустной женщиной. В отличие от весьма общительного доктора Тавина, радующегося любому пациенту, она восприняла визит Орсона настороженно.

— Поймите, — голосом с легкой хрипотцой призналась она, — те, кто ищет со мною встречи, — несчастные, психически нестабильные люди, и я давно не жду от любых встреч чего-то позитивного.

Проигнорировав каф в фарфоровых чашечках, оба отдали предпочтение крепкому табаку. Лишь расслабившись, Инда смогла рассказать, что во всех эпизодах, связанных с суицидами, люди будто подвергались какому-то воздействию: становились тревожными, депрессивными, хотя их психопрофиль говорил об устойчивой нервной системе.

— Сюда не попадают случайные специалисты, — пояснила госпожа Орреш, давя окурок в переполненной пепельнице и тут же закуривая новую сигарету. — Всех тщательно проверяют на скрытые проблемы с психикой — маниакальные синдромы, депрессивные и тревожные расстройства… Приветствуется исключительная выносливость и устойчивость к стрессовым ситуациям. Но вот они попадают сюда и… пуф! — Психолог всплеснула руками, изобразив невидимый взрыв на уровне головы. — Начинается дичь. Сначала это сны, и многие просто застревают на этой фазе. Сны о прошлом. О семье и особенно…

— О матери, — догадался Орсон, впервые довольный тем, что он сирота. Впрочем, это обстоятельство не избавило его от тех самых снов, в которых он снова и снова возвращался в прошлое.

Психолог мрачно кивнула, нервно затянувшись. Огонек ее сигареты осветил усталое, испитое лицо.

— Я теряю их. Своих пациентов. Как доктор я потерпела сокрушительное поражение и просто не в силах остановить хоть кого-то из них, когда их зовет нечто. Следуя этому зову, они просто уходят и умирают один за другим. Впрочем, вам стоит поговорить с адмиралом Даалой. Уверена, она многое расскажет вам о том, сколько потерь во флоте.

Орсон благодарно кивнул и вышел из кабинета. Он действительно отправился на «Горгону», но не для того, чтобы расспросить Даалу о самоубийствах, а для того, чтобы хоть ненадолго вынырнуть из этого грязного болота лжи, темных секретов и смертельно опасных знаний, в которое с легкой руки Таркина вляпался по самое горло.

Даала не отказалась составить ему компанию в баре, и они неспешно беседовали, наблюдая, как один за другим покидают кантину захмелевшие завсегдатаи. Когда они наконец остались одни, если не считать дроида-бармена, а количество выпитого превысило обычный лимит того, что они могли себе позволить, разговор свернул в совершенно непредсказуемую сторону.

— А все-таки, что связывает тебя и Уилхаффа? — Раскрасневшаяся от выпитого, она напряженно ждала ответа. — Он же просто твой начальник?

— Скажем так: начальник с привилегиями, — не стал скрывать Орсон, зная, что все сказанное в любом случае останется между ними. — Впрочем, тебе ли не знать, как это бывает.

— Ты на что намекаешь? — Даала решительно отставила стакан с виски, глядя на Орсона через прищур зеленых глаз.

— Я спал с ним, удовлетворяя его определенные потребности, а взамен Таркин финансировал мои проекты. Однако и ты получила свои звания и корабли именно таким образом.

— Нет! — гневно воскликнула Натаси, едва не сбросив со стола злосчастный стакан. — Я получила все это благодаря своим лидерским качествам и упорному труду! Я была лучшей в Академии…

— Я тоже, — перебил Орсон, меланхолично заглядывая на дно своего бокала. — Видишь ли, Уилхафф Таркин питает особую страсть к людям, которых считает лучшими. Иное просто не устраивает господина губернатора. Но в твоем случае есть один маленький нюанс. Ты — женщина, Натаси, и это говорит о многом. В существующей системе женщина не может подняться так высоко без определенной протекции.

— Я и Уилл… Это не ради протекции. Он просто был тем, кто оценил мои способности по достоинству. Он знал, что я, как никто, достойна... И, знаешь, не суди всех по себе!

— Ах, конечно. Высокие чувства, — безрадостно хохотнул Орсон. — Обожаю этот вид самообмана.

Даала вопросительно приподняла брови, словно приглашая его продолжить мысль, и Орсон ядовито улыбнулся, покачивая бокалом и слушая мелодичный звон сталкивающихся кубиков льда.

— В этом нет ничего постыдного. Ты просто убедила себя в том, что вас с Уилхаффом связывают особые отношения. Так же, как Кви Ксукс убеждена, что создает не оружие, а инструмент для благих целей. Так же, как был убежден я, что Гален Эрсо… — Орсон запнулся, но потом тихо продолжил: — Что Гален любит меня. Тоже высокие отношения, правда? Но в конечном счете это не более, чем удобные иллюзии.

— Очень глубокомысленно. Для шлюхи, — с ехидным смешком сказала Даала.

— Высокооплачиваемой, — въедливо уточнил Орсон. — Потому что мои проекты стоили куда дороже твоего игрушечного флота.

Она попыталась возразить, но Орсон вновь перебил ее, раздраженно взмахнув рукой:

— Брось, все и так понятно. Усердной работы и личных качеств недостаточно для успешной карьеры. Мы оба уперлись в потолок своих возможностей, и, если мне для продвижения не хватило высокого происхождения и связей, то тебе, уж прости, члена между ног. Будь ты мужчиной, все было бы проще. В итоге мы оба оказались в постели губернатора, который не прочь воспользоваться любой нашей уязвимостью, чтобы по крохам выдавать все то, чего мы и так заслуживаем. Впрочем, — Орсон отсалютовал возмущенной Натаси бокалом, — не так уж там и плохо, согласись?

Она влепила ему звонкую пощечину, а он лишь рассмеялся. В этой насмешке звучала горечь и застарелая боль. Второй удар он перехватил, загремел повалившийся набок столик, зазвенели стеклянной крошкой бокалы. Орсон стоял напротив взбешенной Натаси и какую-то секунду хотел, действительно хотел вернуть ей этот удар. Так, чтобы в голове у нее зазвенело и родилась простая и такая ужасная в своей истине мысль, что не существует никаких «высоких отношений». Любовь — иллюзия, которая убивает ударом в спину. Но вместо этого он поцеловал ее. Жадно и отчаянно, и, к его удивлению, Даала не отшатнулась, а с готовностью ответила. Ее губы имели горько-сладкий вкус летнего молодого вина. Легкий и пьянящий, круживший голову.

Хорошо, что каюта адмирала находилась всего тремя уровнями выше. Еще лучше — что никто не попался им навстречу. Но стоило двери закрыться, и необходимость контроля попросту исчезла.

Она была горячей, как открытое пламя, и столь же неукротимой. Порой Орсону казалось, что на его коже останутся ожоги, но он даже не был против. А когда первое безумие схлынуло, они лежали рядом на смятых простынях и делили одну сигарету на двоих.

— Как думаешь, он знал, что так будет? — хрипло спросила Натаси.

— Думаю, на это он и рассчитывал, — честно признался Орсон, делая последнюю затяжку и притягивая ее ближе для поцелуя.

Она страдала от одиночества, запертая здесь, в космической клетке, где была вынуждена изображать мудрого адмирала, отвергая любые попытки подчиненных к близости. Это уронило бы ее статус, развеяло ореол неприкасаемости, уровняло бы ее с прочими офицерами. Однако Орсон не был ее подчиненным, и ему пришлось выдержать всю ту страсть, которая зрела в Натаси Даале все это долгое время, не зная выхода.