Доспехи (II) (джен)

Северус пришел заранее.

Мысли копошились, как жуки под древесной корой, и некуда было от них сбежать. Даже в окклюменцию — туда можно спрятать то, от чего легко избавиться без последствий. Сейчас последствия уже были слишком значительными.

Он больше не мог прятаться. Не мог притворяться, что это просто глупая мода. Или совпадение. Или еще что-нибудь. Бессовестный старик взбаламутил то, что лежало на дне его сознания, в иле и песке, а теперь оно всплыло и больше не уходило под воду. Мерлин, почему Дамблдор всегда оказывался прав?

Мисс Поттер бессознательно копировала его. Это было так. И от этого изнанку перекрутило — зло, тревожно.

Часы пробили восемь. Северус повесил их на стену еще в том году — следить, как быстро она выдыхается во время дуэлей. С каждым месяцем она противостояла ему все дольше. А сейчас — даже не хотела учиться. Она показала, насколько не хочет учиться. И от этого по телу разливалась кипящая, дрожащая волна ярости.

Дверь приоткрылась. Мисс Поттер — ее лицо, обрамленное этими фальшивыми, короткими черными прядями — появилась в проеме. Она осторожно закрыла дверь и приблизилась.

Он не отрывал взгляда — смотрел на нее, на этот вороний цвет, который она напялила на себя, как чужую мантию. Открыл рот спросить, хорошенько ли она подумала о его словах с прошлого урока, и тут же его захлопнул. Достаточно было посмотреть на ее голову, чтобы получить ответ. В горле клокотало, но ни одному слову было не вырваться — все застревало, как кость.

ты рискуешь моей жизнью миссией всем

«Ты бестолковая, эгоцентричная, маленькая дура, ты хоть понимаешь, что наделала?» — пронеслось в голове, но он сжал губы, чтобы не выплюнуть это вслух. Мисс Поттер переступила с ноги на ногу и неуверенно вгляделась в него. В зеленых глазах скользнула тревожная дымка.

ты правда не видишь на кого ты…

«Ослепла? В замке исчезли все зеркала?» — подумал он и опять прикусил язык. Он мог бы разъяриться еще сильнее, мог бы поверить, что это глупая шутка, издевательство — и все было бы неправдой. Потому что Северус знал мисс Поттер, черт ее побери, и потому что она глядела на него все испуганней, и грудная клетка ее заходила быстрее, и так не смотрят на тех, кого хотят унизить — он-то хорошо знал тот, другой взгляд.

Он снова открыл рот. Закрыл. Стоял перед ней молча, кипя, взрываясь изнутри, а она смотрела, и по ее лицу расползалось недоумение.

Ее уязвимость, открытость донельзя — почему она…

не смей не смей знаешь какой я знаешь что я сде…

«Идиотка. Ты понятия не имеешь, что делаешь, ты…» — подумал — и вновь ничего не сказал.

Он страшился — с самого первого раза, как она посмотрела на него с восхищением, или, может, еще тогда, почти год назад, когда увидела в нем защитника и попросила учить ее, — что его мрак запачкает ее. И вот она здесь, собственной волей примеряет на себя тень его гнусности, но смотрит на него так, будто он был солнечным светом и травой, которыми она так любовалась, а не разрушением и гнилью — и от этого хотелось достать из себя внутренности и швырнуть ей под ноги.

— Я думал, что учил вас скрытности, мисс Поттер, — наконец вырвалось у него, прежде чем он смог остановиться. Голос был хриплым и хрупким. — Очень жаль, что мои усилия пропали зря.

Повисла тишина — всего на один вдох, но в ней что-то сдвинулось.

Мисс Поттер глядела миг — тревожно, непонимающе. Вздрогнула. Побелела, глаза расширились — в ужасе, почти первобытном, — заблестели. Она судорожно прижала ладонь ко рту, отшатнулась. И вылетела из кабинета, даже не захлопнув дверь.

Северус остался стоять. За ребрами медленно разливалась глухая тревога. Не та, прежняя — злая, пульсирующая, от мысли, что ей вздумалось походить на него. Эта была другая — тяжелая, вязкая. Он прокрутил свои слова. Что ее так ошеломило? Он говорил и более жесткие вещи, она и не такое слышала. Она могла огрызнуться в ответ или замкнуться, но никогда — никогда — не убегала.

Северус смотрел в пустой проем. Потом, не отдавая себе отчета, подошел и закрыл дверь — медленно, очень тихо. Прислонился лбом к косяку. Холод древесины.

Развернулся, глянул на часы — восемь ноль три. Идти за ней? Сказать что? Он понятия не имел. Он знал только, что она отстригла волосы и покрасилась в черный, чтобы походить на него. И это знание жгло внутри, как глоток кислоты, и нечем было его запить.

* * *

Гарриет ворвалась в девичью спальню. Никого. Но скоро придут. Она метнулась к тумбочке Гермионы, схватила ножницы — те самые, с блестящими лезвиями — и бросилась в ванную.

Перед зеркалом — не она. Перед зеркалом…

Она резанула прядь у лица. Та упала на кафель черной кляксой. Гарриет захватила еще — слишком много, ножницы застряли. Дернула. Лезвия прошли рывком, обнажив рваный край. Рубанула еще. Ничего, ничего не оставить...

я думал, что учил вас скрытности

Волосы лезли в глаза, в рот, прилипали к мокрым дорожкам на щеках. Гарриет крутанула кран, плеснула водой в лицо — и дальше резать. Пальцы немели. Все убрать, уничтожить, замести…

жаль, что усилия пропали зря

Он понял. Все понял. Раньше нее. А она, идиотка, думала только о журнальной картинке. Обманывала себя. Притворялась. Лгунья!

честность с собой

Внутри — обрыв и все летело вниз. Разочаровался. Разочаровала его.

Гарриет резала. Лезвия смыкались с металлическим скрежетом. Черные прямые волосы — не ее! — цеплялись за рубашку, оседали на юбке. Пол усыпала ее глупость.

Самая худшая дура на свете. Эгоистка! Подставила его. Все видели. Все знают. Его жизнь… Волдеморт…

Горло сжалось — не выдохнуть. Нет! Только не... Не из-за ее глупости. Должен быть в безопасности!

Пальцы совсем занемели, и тяжелые ножницы соскользнули. Над ухом остался короткий штрих, налился красной росой. Гарриет замерла. Она долго смотрела на этот штрих, потом моргнула и словно в забытьи — мир сузился до зеркала, отражения в нем и ножниц — подняла руку с отведенным в сторону лезвием. Прикоснулась острием к коже — чуть повыше штриха — и с силой провела длинную, ровную полосу.

Больно. Хорошо.

Она снова подняла руку и оставила еще штрих. И еще. Металл скреб кожу. Отметины покрывались красной росой. А потом будто проснулась — она свела еще не все улики! — и стала кромсать волосы дальше.

Короче, короче!

Гарриет опустила ножницы. Черные волосы устилали кафель, как обвинение. В зеркале — колючая, почти лысая голова с алыми отметинами в уплату. Все. Ничего не осталось. Никаких улик.

И ничего… ничего его тоже не осталось.

Гарриет вцепилась в край раковины и зажмурилась. Слезы текли, она их не вытирала.

Вода все бежала из крана, она забыла ее закрыть. Гарриет подставила руки под ледяную струю, снова плеснула в лицо. Мокро. Больно. Где полотенце? Где же оно?

Дверь ванной скрипнула. На пороге стояла Гермиона. Взгляд на пол — черные клочья. На раковину — ножницы. На Гарриет.

— Твоя новая прическа?

Гарриет вздрогнула. Медленно, не дыша, повернулась. Они встретились взглядами — Гермиона моргнула — и прижала руку ко рту, будто хотела затолкать слова обратно. А потом сорвалась с места и бросилась к ней.

— Гарриет, господи, что ты натворила? У тебя кровь… что с тобой?

Она схватила полотенце — с крючка рядом с зеркалом, — смочила под краном и осторожно приложила Гарриет к виску. Снова холод. Но почти не больно. Гермиона отняла полотенце от виска, и белая ткань заалела.

— Гарриет, — Гермиона поджала губы, будто иначе бы расплакалась. Глаза ее блестели. — Что ты наделала? Зачем? Ох, Гарри…

Вода шумела, Гермиона то прикладывала, то отнимала полотенце — холодно, мокро, — и Гарриет куда-то смотрела, а там ничего не было.

— Жди здесь, — сказала Гермиона. — Я сейчас.

Она вернулась через миг, или так показалось Гарриет, и в руках у нее была тонкая осенняя шапочка.

— Вот так, — прошептала Гермиона и надела ей шапку медленно-медленно. Не больно. — Никто не увидит.

Гермиона взмахнула палочкой и что-то, наверное, сделала. Черное отовсюду рассеялось.

— Идем, — сказала она и взяла Гарриет под руку. — Мадам Помфри все поправит. Идем.

И Гарриет пошла. Она не знала, куда они идут, но Гермиона вела ее — и она шла.

* * *

— Как ты могла?

Гарриет — ее самая лучшая подруга на свете — глядела на нее с презрением. С коротко стриженной головы — лишь кое-где чернели уцелевшие клочья — капала кровь. Гермиона смотрела Гарриет в глаза, и ей казалось, что она ни за что не должна отрывать от них взгляда — что бы там ни было.

— Как ты могла? — повторила Гарриет, и кончик ее волшебной палочки смотрел Гермионе в лоб.

«Гарриет, — пыталась сказать Гермиона. Она дрожала. — Я все еще твоя лучшая подруга. Гарри, пожалуйста…»

Но изо рта вырвались другие слова:

— Твоя новая прическа?

Гермиона в ужасе зажала рот рукой. Гарриет скривилась в отвращении.

— Ты не нужна мне такая, — ответила Гарриет. — Авада Кедавра!

Гермиона вскочила на постели, задыхаясь. В ушах стучало сердце, а перед глазами стояла Гарриет — с искаженным, яростным лицом, — и кончик ее палочки сверкал зеленым. Изумрудным зеленым — тем самым, из книги о маленькой Гарриет.

Сквозь темноту скользил лунный свет из решетчатых окон. Кровать Гарриет пустовала: мадам Помфри отпустит ее из лазарета только утром.

Сердце кольнуло. Она вспомнила настоящую Гарриет: там, в ванной, кровь не стекала ей по лицу, но порезы на голове были — тут и там, длинные и ровные. Когда Гермиона сказала эти слова — ужасные, жестокие, несправедливые! — Гарриет дернулась, будто она ее ударила. Гермиона скрючилась; жгучий узел свернулся в желудке, вывернул нутро наизнанку — как ей вообще пришло в голову сказать такое? А она и не думала — слова просто вырвались, и все.

В груди было тяжело и гадко, вина сжимала ребра. Неужели она снова завидовала Гарриет? Гермиона стиснула волосы в кулаках. Она не хотела быть такой. Не будет!

Гермиона так и не узнала, что произошло: Гарриет всю дорогу до лазарета только глядела этим страшным, пустым, невидящим взглядом и не проронила ни слова, о чем бы Гермиона ее ни спросила. Им встречались ученики, с удивлением глазевшие на Гарриет. Попался и Колин Криви: он бесстыдно приставал, зачем Гарриет шапка, пока Гермиона не отогнала его прочь. Но та смотрела перед собой и не замечала — или не хотела замечать, — что вокруг кто-то есть. А перед самыми дверьми лазарета Гарриет остановилась как вкопанная, будто включился красный на светофоре, посмотрела на Гермиону, словно только ее разглядела, и спросила хриплым, не своим голосом:

— Ты куда меня привела?

Гермиона цеплялась за нее и пыталась и уговорить, и вразумить, но ничего не выходило — Гарриет повернулась и молча зашагала обратно, в сторону когтевранских башен. В спальне она достала из сундука мазь в зеленой баночке и, вернувшись в ванную, мазала ей по этим ужасным кровоточащим царапинам и бормотала заклинания, которых Гермиона не знала. Ей до щекотки хотелось спросить, что это были за заклинания и откуда Гарриет их знала, но не могла: в горле встал ком, и где-то глубоко, за грудиной, даже за сердцем, расползалось пятно ледяного ужаса от того, как Гарриет спокойно лечила эти порезы — и Гермиона даже не знала, почему.

— Дальше я сама, спасибо.

И будто ничего не было, Гарриет натянула бордовую шапку, спрятала мазь и отправилась обратно, в лазарет. Гермиона не отставала от нее до самого больничного крыла и ушла, только когда мадам Помфри принялась хлопотать над Гарриет и пообещала, что отрастит волосы к утру.

Гермиона приложила руку к груди. Сердце затихало. Завтра Гарриет вернется, и она извинится. Сделает что угодно, чтобы загладить вину. Узнает, что это были за порезы и почему Гарриет залечила их сама, не доверив мадам Помфри. Больше не будет такой… мерзкой. Будет следить за языком.

Она откинулась на подушки. Тихое сопение соседок успокаивало. Она перевернулась набок — еще раз поглядеть на нетронутую постель Гарриет — и села рывком: кровать Лиззи тоже была пуста.

Беспокойство скребнуло за ребрами. Куда Лиззи могла пойти в такое время? Сквозь дверные щели ванной комнаты не просачивался свет. Она откинула одеяло и встала с кровати. Ей нужна была Лиззи. Нужно было убедиться, что с ней все в порядке. Она уже упустила Гарриет — не доглядела, думала только о… (щекам стало жарко) — и что получилось! Хватит с нее одной беды. Лиззи она не упустит. Гермиона осторожно выскользнула за дверь и зашагала в ярком свете общей гостиной. Услышала, как тихо открывается и закрывается дверь с бронзовым молоточком.

От порога, ступая почти неслышно, возвращалась Лиззи. Она осторожно переставляла ноги и горбилась, будто это делало ее незаметной.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спросила Гермиона.

Лиззи подпрыгнула, словно пойманный зверек. Она так старалась слиться с гостиной, что не заметила Гермиону.

— А ты? — вызывающе ответила Лиззи.

Гермиона нахмурилась. Лиззи была бледней обычного. Золотистые волосы — пшеница под солнцем — растрепались в кривой косе. В гостиной было жарко, но Лиззи повела плечами, как от холода, и крепче запахнулась в плотную мантию.

— Увидела, что тебя нет в спальне, и пошла искать. Так где ты была?

Лиззи вдруг посмотрела на нее со злым упрямством, которого Гермиона в ней раньше не замечала: Лиззи всегда была милой, кроткой и по-настоящему доброй.

— Не обязана отчитываться, профессор Грейнджер, — отчеканила Лиззи и, стискивая локти ладонями, побрела в сторону спален.

Гермионе вдруг стало холодно. Нет, она сама стала холодной. Лед покрыл внутренности, и она сказала жестко, требовательно, как могла бы приказывать профессор Макгонагалл:

— Не советую бродить по ночному замку. Будут неприятности.

Лиззи обернулась, и короткое удивление пробежало по изможденному лицу. А затем она поджала губы — все с тем же непреклонным, злым упрямством — и направилась в девичью башню. Гермиона последовала за ней.

* * *

Вызовы Дамблдора ранним утром не сулили ничего хорошего, это Северус усвоил давно. Не нужно быть правнуком Кассандры Трелони — не после вчерашней встречи с девочкой — чтобы предсказать, о ком заговорит старик. Дамблдор наверняка что-то разнюхал и, возможно, знал уже больше, чем сам Северус, который до сих пор не мог понять, что именно произошло, когда мисс Поттер убежала.

Северус выдохнул, занеся кулак. На секунду замер — подобрался, как перед прыжком. «Да», и кабинет директора открылся ему, холодный и тихий. Утренние лучи сверкали в воздухе и кружили пылинки. Дамблдор сидел за столом, его перо лежало обычно: параллельно краю. Фоукс жмурился в цыплячьей утренней неге.

— Доброго утра, Северус. Могу ли я предложить тебе чаю?

Дурной знак. Этот тихий голос, эта безупречная вежливость заставили его насторожиться, как змею, почуявшую палку.

Северус мотнул головой и молча уселся в кресло напротив, не отрывая взгляда от лица с паутинчатым узором из морщин.

Дамблдор не спеша подлил себе чаю. В его неспешности сквозила тяжесть. Северус поднял щиты.

— У вас вчера вечером был урок с Гарриет, верно?

Трудно назвать уроком трехминутное молчание, закончившееся побегом испуганной ученицы. Но Северус кивнул.

Дамблдор взял чайную ложку, придвинул сахарницу и щедро насыпал белого песка в чашку. Это было одной из дамблдоровых загадок, а для Северуса — загадок несправедливых: как можно в таком возрасте поглощать сласти в количествах, приличных разве что первокурснику, и не страдать от последствий? Этим летом директору исполнилось сто одиннадцать лет, и сотни из этого возраста старик явно не замечал — не тогда, когда пил свой любимый чай.

— Незадолго до отбоя Гарриет пришла к Поппи, — мягко сказал Дамблдор.

зачем что что опять

— Она обстригла себя и попросила отрастить ей прежние волосы.

Северус перестал дышать. Хорошо. Хорошо. Видно, девочка все поняла. Она… не лишена разума. Это было хорошо. Но вместо того, чтобы радоваться, он так и замер с неподвижной грудной клеткой. Ничего не кончено. Новости еще не было. Северус вспомнил, что надо вдохнуть, когда увидел, что Дамблдор ждет ответ.

А ждал он очень внимательно — ждал с тем своим взглядом, который на других, не владевших окклюменцией, производил впечатление, что он видит их насквозь. Северус сел еще прямее, чтобы не поежиться: этот взгляд заползал под кожу, и было чувство, что его необоримые щиты — дымка, которую старик мог развеять, взмахнув рукой.

— Проблеск разума, — выдавил Северус.

Тяжесть сгустилась. Этого не было видно, но Северус ощутил: Дамблдор посуровел.

— Полагаю, ты доволен этим, — произнес старик и вцепился в Северуса взглядом, от которого хотелось спрятаться.

Северус не ответил. Тогда Дамблдор взялся за ложечку и медленно, почти не задевая стенок чашки, размешал сахар. Когда с ритуалом было покончено, Дамблдор отложил ложку.

— Видишь ли, Гарриет пришла к Поппи обстриженная очень коротко. И когда Поппи принялась осматривать ее голову, то заметила пять тонких полос. Едва различимых, словно царапины, которые залечили совсем недавно. Другой бы не увидел, но наша потрясающая Поппи — колдомедик опытный. Гарриет сказала, что гуляла на опушке Запретного леса и оцарапалась обо что-то колючее.

Северус еще не понимал, куда директор ведет, но желудок с холодком сжался. Дамблдор безжалостно продолжал:

— Поппи, как и ты, Северус, собирает в Запретом лесу ингредиенты для зелий. И вы оба знаете, что на опушке нет ничего настолько колючего — ни на уровне макушки двенадцатилетней девочки, ни на любой другой высоте.

Волны холодного и жаркого омыли плечи, забрались по бокам. Догадка — отвратительная, противоестественная — подползала к сознанию. Нет. Не может быть. Ерунда.

— Так же Поппи сообщила мне, что следы были ровными и параллельными. Как штрихи карандаша… или металлического лезвия, — бесстрастно кончил директор.

В идеальной глади ментальных щитов Северуса пошла глубокая трещина, в голове стало звонко и гулко. Нет. Не может такого быть. Она порезалась случайно. Она была напугана, она наверняка была неосторожна и порезалась случайно. Ведь так? Это не может быть она, мисс Поттер. Только не она. Не дочь Лили. Не из-за него. Нет.

Дамблдор встал — возвысился над ним.

— Я позволяю тебе быть суровым с детьми, Северус, — сказал Дамблдор тихо, но воздух вокруг него трескался, как во время грозы. — Детям полезно усвоить, что жизнь не обходится без трудностей и некоторой несправедливости. Я позволял тебе это, думая, что ты знаешь границу. Но сегодня ночью я впервые в этом усомнился.

Северус вздрогнул. Смолчал.

— Летом я был счастлив видеть, как достойно Гарриет справилась с испытанием, — продолжал директор стоя. — Меня вдохновило, какой сильной она становится под твоим руководством, Северус. И еще больше мое сердце радовалось тому, как искренне ты привязался к девочке и как яростно ты защищал ее. — Дамблдор помолчал. — Но сегодня я стал свидетелем того, что даже самые надежные доспехи могут оставлять на коже шрамы. И я надеюсь, ты не дашь мне поверить в то, что эти доспехи слишком тяжелы для нее.

Кровь отхлынула от лица, от груди — так стремительно, что на миг он перестал чувствовать собственные руки. Северус ощутил удушающее, давно забытое бессилие. Старик не отнимет у него мисс Поттер. Он еще не всему ее научил. Она еще даже не умеет… ничего еще не умеет.

— Этого больше не повторится, — сказал Северус хрипло.

Дамблдор глядел на него сверху вниз, и взгляд его был печальный, но непреклонный. Пылинки кружились над седой головой.

— Хорошо, — ответил Дамблдор, прервав собственное молчание. — Ты можешь идти.

И Северус вышел, забирая с собой все, что корчилось под кожей и пожирало изнутри.

* * *

пять тонких полос

залечили совсем недавно

гуляла и оцарапалась

Конечно, она залечила их. Северус видел это в ней: она бы не позволила другим узнать. Она бы легла на землю и корчилась от боли, но не позвала бы никого, кого не сочла достойным…

Он не был достойным. Он сказал ей два предложения — и разрушил ее. Ребенка Лили, которого клялся беречь; девочку, которая рыдала перед ним и умоляла не делать ее чужим надгробием — он ее уничтожил.

Ногти в кулаках рвали кожу.

привязался

Неуместное слово. Липкое. Мисс Поттер была важна. Этот ребенок был важен. Он был за нее в ответе, а теперь — больше, чем когда-либо.

не дашь мне поверить в то, что их тень слишком тяжела для нее

Дамблдор не имел права грозиться отобрать ее. Он не смел. Он ничего не сделал, чтобы девочка была в безопасности. Он ничему ее не учил. Он не видел, как она рыдает на земле, потому что боится оказаться ненужной. Как смеется от радости. Как ее глаза вспыхивают, когда у нее получается новое заклинание. Дамблдор ничего не знал. Он ничего не видел.

ровными и параллельными

пять

тонких

Почему мисс Поттер? Неужели ей не хватило Блэка и Люпина, мисс Грейнджер и солнца, и травы, и леса?

Почему она это сделала? Да еще из-за него?

Просить прощения у колдографии Лили было бестолку — она бы не простила и за меньшее.

Она и не простила.

У самой мисс Поттер?.. — он знал, что должен произнести пароль, и потянуться к ручке, и открыть дверь — и не знал, что ей сказать, не знал, как на нее посмотрит. Не знал, что увидит — и захлопнул все щиты, обещая выдержать и истерику, и укоризненный взгляд, и ненависть. Он не даст девочке повода навредить себе снова.

Темпус. Три минуты одиннадцатого.

В коридоре, среди марева отвлекающих заклинаний, было пустынно и тихо, а сам он оставался невидим. Никто не узнает, что он был здесь, стоял перед дверью и ушел.

Северус прошептал пароль, потянулся к ручке и открыл дверь.

Она стояла там, спиной к нему. Девочка не шевельнулась, и Северус позволил себе разглядывать ее. Волосы. Такие же, как раньше: спускались тяжелыми ореховыми волнами до самой поясницы и сверкали на свету — предмет ее девичей гордости, стоит ей немного подрасти. Он застыл. Подсознание услужливо вытащило из памяти образ, который он похоронил, казалось, вечность назад. У миссис Эванс, ее бабки, ореховые волосы сияли под солнцем точь-в-точь так же, когда она звала его, оборванца, угоститься пирогом. Спускались теми же волнами, когда она наклонялась обнять дочь на Кингс-Кросс. Кто-нибудь сказал мисс Поттер, от кого ей досталась эта порода?

Девочка повернулась. Спокойная, прямая. Она посмотрела на него и тут же отвернулась, будто спрятавшись; сжала кулак, и ладошка дернулась.

Северус приблизился. Ее волосы разделял ровный пробор, но как он ни всматривался, не видел ничего, кроме не тронутой солнцем кожи. Густые каштановые пряди скрывали все остальное. Нигде, ни на этих волосах, отливающих сухим золотом, ни на загорелых щеках, ни на синем отвороте мантии не было крови, но Северусу чудился ее металлический привкус на языке.

Будто набравшись силы, мисс Поттер вскинула голову — детская, мягкая кудряшка подпрыгнула возле лба — и снова поглядела ему в лицо.

— Я уже раньше использовала окклюменцию, — сказала она, не здороваясь. — Просто не знала, что это была она. Первый раз — после того, как Квирелл напал на меня на Хэллоуин. Мне было страшно, и я представляла, что сижу возле домика на берегу океана. Там был теплый желтый песок, редкие пальмы и никого, кроме меня. Я не знала, что это окклюменция — просто пряталась, как у Дурслей. В книге, которую вы мне дали, эта техника описывается во второй главе как тренировка для очищения сознания. Название — «Безопасное место».

Он слушал; внутри звенела струна — тугая, напряженная. Ее тронули не те пальцы, не тем движением — и она еще не знала, как на это отозваться.

Мисс Поттер сглотнула.

— Второй раз, — продолжила она с уверенностью человека, который хорошо все обдумал, — когда я узнала, что вы умеете читать мысли и вы, профессор, спросили, не скрываю ли я чего-нибудь. Тогда я соврала. Хагрид завел крошечного дракончика, которого мы позже переправили в Румынию через Чарли Уизли. Чтобы вы не узнали про дракончика, я посмотрела вам в глаза и специально подумала о том, как шла в ванную. Вы сразу отвернулись, и я поняла, что это сработало. В седьмой главе вашей книги то, что я сделала, называется методом подложного фокуса.

Щекам стало горячо; он вспомнил, как выскользнул из ее сознания, едва увидев, как она запирается в девичьей ванной…

— И в третий раз я пыталась использовать окклюменцию, когда Квирелл похитил меня и я послала вам сообщение через кулон. Я боялась, что они — Квирелл или Темный Лорд — прочитают мои мысли о вас, и я… Я представила, что вас не существует. Что я никогда вас не знала, что все воспоминания о вас ушли. И стала думать обо всем другом. Это приемы из тринадцатой главы.

Запах жареного мяса, и дыма, и разложения; пурпурное пламя, сквозь которое он промчался, едва развеяв; влага, просачивающаяся через рубашку на уровне груди — там, где были глаза девочки, которая снова вопреки всему выжила.

— Я не знаю, получилось ли у меня обмануть Темного Лорда… — она все никак не унималась, но голос ее — методичный, искусственно ровный — наконец дрогнул. — Но думаю, что теперь смогу учиться окклюменции. Я уже делала это. Значит, у меня снова получится. Должно получиться.

Внутри что-то глухо повернулось. Он вспомнил, как впервые попробовал проникнуть ей в мысли, как с удивлением вошел в тот зыбкий, неосознанный туман. Он был препятствием, которое Северус преодолел без единого усилия, но он был — бессознательный панцирь, защита, которую ребенок отращивает так рано, что она становится частью его самого. Северус видел в ее воспоминаниях чулан и видел, куда она из него сбегала: в книги и странные сны, которые он ухватывал только яркими обрывками. У него самого был такой панцирь: он до бесконечности думал о Хогвартсе, а потом — о Хогвартсе и Лили, и, когда думал об этом, почти не слышал, что происходит там, на крохотной кухоньке и в гостиной.

И теперь мисс Поттер заявила ему, что пряталась от ужаса смерти в собственной голове — просто пряталась, как у Дурслей, — что одурачила Северуса, как мальчишку, просчитав его социальные табу, и что стояла перед лицом величайшего темного мага столетия и тратила последние силы на то, чтобы стереть его из памяти, рискуя разумом, — пока он думал, что оказывает ей услугу, давая тайные уроки.

И я сказала это в камень, специально сказала, чтобы вы знали, что он там… я надеялась, что вы не придете, что вы пришлете кого-нибудь вместо себя, потому что, если бы вы застали его, получилось бы, что я вас убила!

Внутри расползались трещины, и то, что крошилось, было не собрать.

Его ударило: тот ужас на ее лице, когда он упрекнул девочку в отсутствии скрытности, и то, что произошло там, где-то в высокой когтевранской башне, — все это обрушилось разом. Она осознала ошибку и уничтожила ее — искромсала вместе с кожей. А теперь пришла ее искупать.

Северус стоял черной неподвижной статуей — точь-в-точь как те гигантские шахматные фигуры, которые он разнес в каменную пыль, чтобы добраться до мисс Поттер. Когда он открыл рот, из горла донесся скрип рассохшегося дерева:

— За контрабанду драконов положен срок в Азкабане… мисс Поттер.

Девочка смешалась. Смотрела так, будто пыталась разглядеть, всерьез ли он. В ее глазах проскочила ироническая искра, и она спокойно ответила:

— Как хорошо, что я ни в чем таком не замешана. Сэр.

Легкие расправились, каменная пыль ушла из них, и Северус вдохнул. С языка исчезла кровь, что чудилась, и вместо нее осело окончательное, горькое уважение — там, куда наконец вернулся чистый воздух.

Несколько секунд они молча мерили друг друга взглядами. Северус медленно, методично одернул полы мантии. Мисс Поттер поправила рукав скупым, почти машинальным жестом.

— Начнем с очищения сознания? — решительно предложила она.

Северус приказал ей закрыть глаза, и мисс Поттер послушно опустила веки. Он медлил. Она стояла перед ним слепая, уронив руки, без палочки. Если бы Северус задумал причинить ей зло — она бы не защитилась. Но ее плечи были расправлены, подбородок — вздернут. Она закрыла глаза перед ним — добровольно, после всего, что случилось той ночью. Знала, что он сейчас увидит все, что захочет. Предложила сама. И держалась так, будто в этом не было ничего, что могло ее потревожить. Что-то внутри Северуса сжалось от этой уязвимости, которая, может, уязвимостью и не была вовсе.

Он коснулся самой границы ее сознания — бережно, почти невесомо — и с удивлением отметил, что естественный туман стал плотнее. Осторожно, как рысь, он скользнул дальше, и там — в самом поверхностном, первом слое — действительно была пустота. Северус улавливал отголоски мыслей и тени образов, доносящихся из глубины, но по сравнению с тем, что она показывала раньше, это было шагом вперед. Мисс Поттер перестала валять дурака и наконец смогла по-настоящему сконцентрироваться — что в ее возрасте было… удивительно.

Северус выскользнул, и мисс Поттер, почувствовав его уход, разомкнула веки. Она глядела на него с настороженным вниманием, и взгляд ее спрашивал: «Ну?»

— Лучше, — ровно сказал Северус.

Мисс Поттер не позволила себе улыбнуться, но глаза ее чуть расширились.

Внутри шевельнулось признание. Мисс Поттер не училась окклюменции с нуля — она пряталась в ней всю жизнь. Годы ее ментального побега, то, что она делала в прошлом году, — все это было готовым, природным фундаментом. Теперь, когда она кончила маяться дурью, Северус видел, чего она сможет достичь, и это рождало в нем что-то похожее на опасливое, осторожное предвкушение.

— Сейчас, — произнес он, — вашей задачей будет скрыть от меня то самое воспоминание о перевозке дракона. Возьмите палочку. После того, как я произнесу заклинание, можете делать все, что угодно. Посмотрим, как вы будете сопротивляться, мисс Поттер.

Палочка скользнула из рукава ей в руку, она сжала ее — чуть сильнее, чем было нужно — и посмотрела прямо. Но вместо того, чтобы провалиться в воспоминания мисс Поттер, Северус снова застыл, медля. Он видел только зелень ее глаз — светлее, чем у Лили, будто гены клятого Поттера разбавили ее, — и желтые прожилки в радужке, которых у Лили никогда не было; и стало неуютно от мысли, как привычно и естественно было на них смотреть и что он уже почти не искал там ничего другого.

— Легилименс.

Яркие образы замелькали, как в ускоренном фильме. Паук в углу крохотного чулана, к которому маленькая мисс Поттер несмело тянула руку… Петуния — старше, чем он помнил ее, но еще очень молодая — поджав губы, бросала в мусорку цветы, связанные подарочной лентой, и Северуса омыло такими болью и обидой, что он поскорее убрался оттуда… Мисс Поттер под Шляпой… Что насчет Слизерина? Ты можешь стать великой… Ты уже его хочешь… Я все равно переведусь на Когтевран!

Северус вынырнул.

— Вы вообще сопротивляетесь, мисс Поттер? — спросил он с нажимом.

— Нет, — просто ответила она. — В смысле… вы же сказали спрятать дракончика. Разве вы его нашли? Профессор.

Северус втянул воздух. Конечно. Он не должен был ждать от нее тупого гриффиндорского сопротивления. Мисс Поттер позволила ему рыскать в ее голове, делая лишнюю работу, пока его не затошнит от круговерти образов. Изящество, достойное ее факультета.

Только от мысли, что она не скрыла ничего, кроме того, что он велел, и так легко отдала ему все остальное, сдавило под ребрами.

— Хорошо, — сухо сказал он. — Теперь попытайтесь закрыться, чтобы я не увидел ничего. Очистите сознание.

«Легилименс», и он снова оказался в тумане первого слоя. Из глубины все так же доносился шепот воспоминаний, и Северус направился к ним; туман уплотнился, заслоняя его от голосов и кадров, но он легко пробрался через него и наткнулся на незнакомую женщину с прямыми рыжими волосами. Он коснулся ее, увидел, как открывается ее рот… и она исчезла. А вместо нее появился Дамблдор… в розовой балетной пачке. Он подмигнул Северусу и прокрутил образцовое фуэте.

Обомлев, Северус выскользнул. Это было так фантасмагорично и так по-когтеврански, что внутри дернулось редкое, сухое веселье. Девочка дышала, будто взбежала по ступеням.

— Вы это только что придумали?

Она покачала головой.

— Я готовилась.

— Кто была эта женщина?

— Психотерапевт. Сириус водил меня.

Блэк. Сириус Блэк. Тот самый человек, который доводил его до кипения одним своим видом, — водил ее к психотерапевту.

— Психотерапевт, — повторил он, пробуя это слово на вкус. Оно было маггловским, непривычным и совершенно не вязалось с образом Блэка, который он держал в голове.

— Целитель душ, — пояснила мисс Поттер, будто это что-то объясняло.

Тот, кто годами был для него символом бездумной жестокости, оказался способным на… это. На заботу, до которой сам Северус вряд ли бы додумался. Он отодвинул эту мысль в сторону, но она осталась — занозой под черепом.

— Продолжим.

Преодолев белую пелену, Северус снова стал искать воспоминания. Он чувствовал сопротивление мисс Поттер, но оно было еще слабым, как хватка ее детской руки. Грейнджер, библиотека, Люпин, оторвавший девочку от пола, и ее веселый смех… Северуса передернуло, он отвернулся и двинулся в другую сторону. Металлический блеск, яркий искусственный свет, черные пряди на кафеле…

Мисс Поттер выдернула его из воспоминания, и замелькали строчки из книги с пожелтевшими страницами: «… в Торнфильдхолле было безмолвно, как в пустыне… клубами вырывался дым…»

Было поздно: Северус понял и теперь намеревался добраться до того воспоминания. «Это ранит ее, — пронеслась мысль, но он хотел наказания — не ей, себе. — Ты должен видеть, что ты натворил».

Мисс Поттер сопротивлялась отчаянно. Он почувствовал, как начинает колоть в висках. Розы, которые девочка пропалывала, пергаменты с домашним заданием, непроницаемая кладка красного кирпича Гарриет, я еще никогда не опаздывал на Хогвартс-экспресс… Она швыряла в него ничего не значащие отрывки из памяти со свирепостью, достойной признания, но этого было недостаточно. Северус отвел их рукой и снова прикоснулся к кафелю, устеленному черным…

Тыльную сторону ладони прошило острой, обжигающей болью, словно на кожу упал раскаленный уголь из кузнечного горна. Он вылетел из ее сознания. В висках колотило, а рука горела алым, и на ней уже пузырились, натягивая кожу, первые волдыри. Он замахал ею.

— Простите, — пробормотала мисс Поттер. Она согнулась и дышала совсем тяжело и рвано, как после боя, на загорелых щеках поблескивал пот, и она не сводила испуганного взгляда с его ладони. Северус сжал ее в кулак и спрятал за спину. — Простите, правда. Я не хотела.

Он двинулся к шкафчику, который приволок сюда, когда понял, что становится слишком обременительно таскать в карманах мантии все лекарства, которые могли им понадобиться после тренировок. Северус достал с полки мазь от ожогов и флакон с обезболивающим: уж если у него колотило в висках, то мисс Поттер наверняка долбили долотом по костям черепа. Он обернулся — и холодок прошил спину, оседая где-то в желудке: она сидела на полу, привалившись к каменной стене.

— Сейчас я… отдохну пять минут… Можно?

Северус захлопнул шкафчик и в два шага приблизился к ней.

— На сегодня достаточно. Выпейте.

Пальцы мисс Поттер никак не слушались ее, и уж когда он хотел рявкнуть и сам вынуть крышку из флакона, она наконец справилась. Северус сжал кулак — суставы хрустнули, — глядя, как она давится горьким зельем. Она никак не могла отдышаться, грудь поднималась рваными толчками. Казалось, что еще немного — и у нее носом пойдет кровь или ее стошнит.

Он медленно опустился рядом, ее лицо оказалось напротив. Ему вновь почудился запах — но не крови, а грязной реки и апельсинов. Мисс Поттер через силу подняла веки и глянула на него с усталостью, странно ее истончившей. И тут же сморщила нос — сдержаться от плача — и, будто ужалившись стыдом, не в силах смотреть ему в лицо, отвернулась.

— Простите меня, — прошептала она, зажмурившись.

Он смотрел на ее ресницы — мокрые, дрожащие, — и в груди заныло от холодного, режущего понимания. Северус сглотнул ком в горле. Слов не было. Он коснулся ее ладони, коротко, едва задев пальцами, и мисс Поттер открыла глаза. Северус медленно опустил веки, принимая и извинение и все, что она не сказала.

Словно голова стала слишком тяжелой для тонкой шеи, девочка откинула ее назад, к стене. Она не отрывала от него взгляда, и дыхание ее стало выравниваться.