Железная воля (гет)

Хорошую легенду следует выбирать как позицию: до боя, с намеченными путями отхода и с ясным пониманием того, чем придётся пожертвовать, если всё рухнет.

К полудню у меня не было ни легенды, ни ясного понимания ситуации. Был приказ, который не был приказом, и методичка, написанная задолго до моего создания для моделей, о существовании которых я не знала до этого дня.

Протоколы серии D/P объясняли, как не выдать себя: как ходить, чего не касаться, где не стоять. Целый раздел был посвящён тому, как правильно молчать, и я перечитала его дважды, с чем-то похожим на уважение к древним коллегам. Но на главном вопросе — кем называться, когда молчать станет нельзя, — методичка обрывалась. Её авторы, видимо, полагали, что легенду исполнителю выдаёт командование. Что полагало командование, спросить было не у кого.

Значит, придётся собирать легенду самой. Из подручного материала.

Имя я отложила. Имя — это ответ, а отвечают на вопросы: спросят — назовусь, и хорошо бы к тому времени знать, какие имена здесь в ходу. Реестры моделей не годились, а подслушанное за сутки давало больше кличек, чем имён.

Происхождение: не местная, ищу работу. Откуда именно? Я честно попыталась выбрать и честно упёрлась в пустоту. Мир за краем этого сектора был для меня загадкой: я не знала ни названий городов, ни того, как они относятся друг к другу, ни насколько они развиты. Придётся говорить "не местная" и надеяться, что задавать дополнительных вопросов никто не станет.

Оставалась манера. Словарный запас: пополнен, но мал. Знание быта: нулевое. Привычка к разговору: её не было вовсе. Устойчивые социальные связи — не то, к чему меня готовили. Я перебирала это как опись имущества и всё яснее понимала, что видимости общительной дурочки из меня не выйдет. Что ж, выйдет другая — та, что говорить не хочет. Её не надо придумывать построчно, она складывается сама, из того, чего у меня нет. На этом стоило остановиться. Но мысль, что легче всего мне даётся та, в которой меньше всего меня, задержалась дольше, чем я ей позволила.

Одно правило я добавила от себя, и оно казалось важнее всех, что дала методичка.

За сутки через меня прошли часы чужого эфира: переговоры, музыка, торговля, ругань. И ни разу — ни единого раза — там не прозвучало ни одного слова, которыми я привыкла оперировать. Ни упоминания YoRHa. Ни Сопротивления. Не упоминалась даже война с машинными формами жизни. Будто всё, с чем я жила, кто-то аккуратно вырезал из эфира.

Слова, которых здесь не употребляют — метка похуже белых волос. Волосы прячутся под капюшон, а оговорка видна всякому сколь-нибудь внимательному собеседнику.

Значит, употребление этих слов для меня запрещено до тех пор, пока я не пойму причину их отсутствия. Этот вопрос лёг в список — тот самый, что пополнялся с первого часа: охлаждающая жидкость непонятного состава, ключ без единой микросхемы… Список рос и молчал, и в этом молчании мне впервые почудилось что-то вроде насмешки.

* * *

За легендой пришла очередь города, которому она будет врать.

Ночью я воспринимала эфир так, как слышат мир бойцы после близкого разрыва: всё разом, без разбора, лишь бы понять, с какой стороны бьют. Днём же разобрала сигналы по частотам — медленно, деталь за деталью, как разбирают трофейное оружие, запоминая, что куда встаёт и что где заедает.

Честнее всего оказались новости. Город назывался Броктон-Бей: порт, залив, старые кварталы, где я сейчас и находилась, и которым в эфире вежливо сочувствовали. О прошедшей ночи, о моём появлении — ни слова, и это была единственная хорошая новость за весь выпуск.

О дворе за проломом и убийстве за пару ботинок эфир тоже молчал. Я прослушала три разных выпуска на разных частотах: происшествия, сводки, даже сбежавшей собаке было уделено место в бегущей строке. Тот двор не упомянули ни разу. Значит, здесь так заведено. Дурной признак.

"Азиатские Плохие Парни". Это название я прогнала через языковой пакет дважды — искала ошибку перевода. Но ошибки не было: фракция, державшая часть Доков, называлась плохими парнями вслух, в эфире, как устами врагов, так и сторонников. Может, здесь это считалось устрашением. Может, за названием стояла история, которую я не знала. А может, им попросту было всё равно, как их зовут, — и третья догадка отчего-то держалась крепче двух первых.

"Империя Восемьдесят Восемь". Единственное название с числом, и от числа веяло почти домом. Числа не притворяются. Что значат две восьмёрки, эфир не объяснял, и я перебрала догадки — серия, год, калибр, — не выбрав ни одной. Странно было ловить себя на том, что чужой банде я благодарна за одну честную цифру среди сплошных кличек.

"Барыги". Тут пакет справился с первого раза, и лучше бы не справлялся. С такими я сталкивалась и раньше, редко, на самом краю, где воля командования и субординация истончались в ничто. Но там это были единичные случаи. Здесь "Барыги" были не исключением, а правилом: у них имелась территория, товар, враги. Эфир поминал их с той смесью брезгливости и привычки, с какой поминают дурную погоду, от которой никуда не деться.

Отдельной строкой шли регулярные силы: СКП, служба с длинным именем и противоречивой славой (их упоминание практически всегда шло в контексте их же провалов), и Протекторат, её витрина. Форма, эмблемы, трибуны. Вчерашний мужчина в серо-синей броне обнаружился там же, в дневном выпуске, живой и деятельный. Ночью я сочла его записью из древнего архива, сейчас же выходило, что “архив” жив и снова выступает на трибунах. Последние сомнение сняла погода — за спиной ведущей блестел залив, и облака над ним шли те же, что над моей головой: тем же строем, в ту же сторону, с той же скоростью. Записи так не умеют.

Я приняла эту информацию осторожно, как боеприпас неизвестного образца. Ночью я решила, что наткнулась на запись Старого мира, и ошиблась. А ведь разница была из тех, что переворачивают всё и требуют пересобрать каждый вывод заново. Пересборку я отложила — не потому, что не хотела, а потому, что боялась начать и не остановиться. Взяла пока одно, самое главное: эфир свеж. Полностью ему доверять нельзя, но сверяться — можно.

И по этому эфиру выходило, что здесь есть кейпы.

Слово выскакивало из каждой третьей передачи. Единицы с нестандартными возможностями: одна летала — без платформы, без крыльев, просто летала, — другая, если верить восторженной речи за кадром, била молниями из глаз, третья останавливала машины, не прикасаясь к ним.

Меня это не встревожило. Машинные формы умели и не такое: я видела стальную сколопендру, что управляла песчаным смерчем, и шар, перекраивающий силу тяжести и манипулирующий веществом на сотню метров вокруг себя. Странные модули — примета долгой войны, а не повод для паники. Кейпы легли в реестр ровно, как патроны в обойму: спецсредства фракций и регулярных сил. Картина складывалась, знакомая до мелочей, и я поймала себя на почти постыдном облегчении от того, какой привычной она выходит. Знакомое — не значит безопасное, но после ночи, когда над головой встало невозможное солнце, непроизвольно хватаешься хоть за что-то привычное.

Оставалась реклама.

Двадцать секунд женщина кричала о средстве для мытья посуды — с воодушевлением, с каким не всякий докладывает о прорыве фронта. Следом мужчина доверительным шёпотом, словно выдавая военную тайну, называл цены на матрасы. Потом хор пел о банке с чёрной шипучей жидкостью. Я прогнала блок трижды в поисках скрытого слоя, шифра, метки для своих... Второго слоя не было. Был только первый, и он тревожил сильнее любого шифра, потому что означал, что все эти голоса всерьёз.

Реклама отправилась в карантин, без объяснений. Есть вопросы, которым нельзя вставать в общую очередь, иначе она растянется до бесконечности.

К середине дня у меня был словарь терминов — кейпы, СКП, Доки, Барыги, ещё десятки слов попроще — и была модель: город-порт, разъятый на фракции, с регулярными силами поверх и спецсредствами у всех, кто может их себе позволить. Нашлась и цель для легенды: здесь без конца поминали сложности с поиском работы, и ещё одна женщина с подобной проблемой в этом городе никого не удивит. Так мне казалось.

Солнце к тому времени перевалило верхнюю точку и пошло вниз — ровно, неспешно, по расписанию, которое мне ещё предстоит составить. Я отметила его между делом, как отмечают манёвр союзника, которому ещё нет доверия.

* * *

Читать город по эфиру — половина дела. Нужно было идти и погрузиться в его жизнь лично.

Днём Доки выглядели старше, чем ночью. Сколь ни хорошо моё зрение, но темнота им всё равно льстила — скрадывала ржавчину, подтягивала просевшие крыши. Солнце не льстило никому: оно вытаскивало наружу трещины в бетоне, всю честную анатомию квартала, который давно осыпался бы, если бы жители не поддерживали его жизнь изнутри.

Я шла по более-менее обжитым кварталам по правилам методички: не ближе трёх метров к местным жителям, не быстрее общего шага, стопа на бетон, не на доски. У воды сохла одежда, застиранная до общей серости, из бочки тянуло дымом, двое у вросшего в землю остова автомобиля переругивались — лениво, привычно, я узнала их по голосам раньше, чем по словам: те же, что ночью. Чужая жизнь шла размеренно, и я наносила её детали на карту, как разведчик — территорию противника. Впрочем, сейчас я и была разведчиком.

Аномалию я заметила во дворе между складами.

Он гонял консервную банку — один, сосредоточенно, до самозабвения. Разбег, замах, удар: банка била в стену, отскакивала, он догонял и бил снова. Рост, сложение, лёгкость движений — опознание пришло само, раньше мысли: модель Сканера, разве что мельче обычного.

Вот только у Сопротивления Сканеров не бывает. Сканеры — наша разработка, все до единого, наперечёт. И ни один из них не гонял бы жестянку с таким упоением: у Сканеров любопытство подчинено основной их задаче — сбору информации, а этот тратил своё впустую, на дугу полёта консервной банки, и был этим доволен.

Объяснение не сошлось. В который раз за день. Я отложила его к прочим несоответствиям, но не ушла — стояла и смотрела, как он бьёт. Дольше, чем нужно для оценки, дольше, чем позволяла безопасность, и не могла понять, что меня держит. Разве что вот это: удар у него был поставлен лучше, чем у половины бойцов, которых я знала лично, а бил он по пустой банке, потому что мог, и ни для чего больше. У меня никогда не было такого "ни для чего".

Уходя, я оглянулась. По протоколам скрытного передвижения это было грубой ошибкой, но я сочла это правильным.

Старик за складным столиком окликнул меня сам — я как раз краем глаза изучала его лоток: горсть каких-то железяк неясного назначения, батарейки, зажигалки, ножи со сточенным лезвием. Торговое место размером с шахматную доску.

— Нужно чего, дочка?

Пауза дольше двух секунд подозрительна. Односложность граничит с грубостью, но ложится в легенду. А ещё легенду положено проверять в мелочах, и лучшего повода было не найти. Я выдержала полторы секунды и ответила, с местной оттяжкой на гласных:

— Пока нет. Не здешняя. Работу ищу.

Он поднял брови — коротко, честно, и я успела снять движение целиком.

— Работу? Тут? — Он оглядел меня так, будто я обозналась дверью. — Отсюда бегут, дочка, а не наоборот. Кому нужна работа, тому в Бостон, там хоть порт живой. А сюда попадают, когда бежать больше некуда. — Он помолчал. — Ну да не моё дело. Понадобится чего — заходи, я тут по четвергам. Иногда по пятницам.

— Учту.

Я ушла ровным шагом, разбирая разговор на ходу. Интонация в норме. Лексика без осечек. Ритм выдержан. Ошибка была не в словах, а в их смысле. Я собрала легенду, ни разу не спросив себя, зачем разумной единице переселяться сюда, а ответ знал даже лоточник: незачем. Сюда не переселяются. Сюда попадают, когда кончились все прочие варианты. У меня нет карты, по которой такое видно наперёд: ни этого Бостона, ни того, какие отношения связывают их жителей. Разведчик без разведданных. Утром я уже отмечала это, но не думала, что ошибка проявится так скоро.

Испытание было размером с напёрсток, и тем оно важнее: пробоины дешевле всего чинить на мелкой воде. Как чинить эту, я пока не знала. Понимала только, что придётся.

"Дочку" я отложила в отдельный список слов, в короткий список обращений. Оно было тёплым и не до конца понятным.

* * *

Стрельба началась в четвёртом часу, в двух кварталах к северу.

Сперва хлопки — одиночные, рваные, ухо ещё примеряло к ним мирные объяснения. Потом крик. Затем короткая деловая очередь, и мирные объяснения кончились.

Задача называлась "изучение", так что боеспособность местных фракций стояла в моём списке первой строкой и сейчас она сама шла мне в руки. Протокол скрытности советовал уходить от чужой стрельбы, а задача велела идти к ней. До этого дня мои предписания не спорили между собой, и решать их спор пришлось мне: я двинулась на звук — по балке, через крышу, вдоль парапета.

Внизу лежал двор старой автобазы: ворота, сторожевая будка, длинный склад с провалившейся посередине крышей. Внутри, судя по проложенным сквозь замусоренный двор тропам, жили и торговали. Точнее, жили и торговали до сегодняшнего дня.

Нападавшие работали тройками. Две машины перегородили выезд, дюжина бойцов втягивалась в ворота, тут же рассредотачиваясь и беря склад в кольцо. Без пафоса и красоты, зато и без потерь. Команды летели на нескольких языках вперемешку, и никто ни разу не переспросил.

Опознание далось легко. Красное с зелёным на рукавах и банданах: цвета, которые дневной эфир намертво привязал к трём буквам — АПП. Эти же два цвета держались на граффити у береговых складов. У обороняющихся знаков не было, но хватало и вида: тот же типаж, что и у утренней тройки во дворе. Барыги.

Ответный огонь назвать сопротивлением можно было только из вежливости. На всю толпу, прыснувшую из помещения во все стороны, приходилось всего несколько пистолетов. Трясущиеся руки не давали им и шанса на попадание в цель, а выбор укрытий по правилу "где темнее" — выживания. Один споткнулся и пополз, оставляя за собой влажный след. Короткая очередь достала двоих: первый осел у стены и затих, второй, с пробитой ногой, доскакал до дыры в заборе на одной, с прытью, какой в нём никто бы не предположил. Страх подгонял лучше любого приказа.

Так не бегут единицы, у которых есть резервная копия. У Сопротивления резервирования никогда и не было, и выходило, что впервые за день у меня сошлось хоть что-то.

Тем временем перестрелка начинала стихать. Неудивительно, ведь одна фракция работала, а другая — расползалась на глазах, как мокрый картон.

Я лежала на краю крыши и считала: численность, темп, расход боеприпасов, дисциплину. Старшего у нападавших вычислила по жестам. Короткая отмашка, два пальца, кивок — и тройки перестраивались без единого слова. Если АПП — верх здешней шкалы, а Барыги — низ, то сама шкала выходила короткой: разницу между лучшими и худшими тут мерили выучкой, не оружием.

Ничего сверхтяжёлого, ничего летающего. Оружие — обычный огнестрел, местами откровенно древний и неэффективный. После дневного эфира я почти имела право на кейпов, но кейпы не пришли. Видимо, такую работу здесь делали без них.

Я увидела достаточно. Стрельба стихла, победители возились с добычей, и лучшего времени для отхода не предвиделось. Спуск лежал там же, где подъём: глухой проулок вдоль склада, единственный выход на улицу, дальний конец упирается в стену. Сверху я видела его насквозь.

Правда, чисто уйти не вышло.

Я была на полпути к выходу, когда с улицы в проулок влетели двое — мужчина и женщина, из местных. Женщина припадала на левую ногу и отставала. Они бежали вглубь, мне навстречу, но похоже что не знали, что выхода там нет. Я отступила в проём, прижавшись к заколоченной двери.

Они пробежали мимо, не заметив меня. Следом в проулок вошёл боец АПП — один. Видимо отбился от своей тройки, соблазнившись лёгкой добычей, как отбивается от своры пёс, почуявший добычу и решивший, что загонит жертву сам. Зелёная бандана, пистолет в опущенной руке. Он не торопился. Куда торопиться, если добыча сама загнала себя в тупик?..

Беглецы упёрлись в стену. Мужчина толкнул спутницу себе за спину и заслонил её собой. Другой защиты для неё у него не было.

Ошибочный манёвр: пуля, способная пробить его корпус, прошла бы и дальше, в неё. В моих боевых пакетах такого манёвра нет — не потому, что запрещён, а потому, что бесполезен. Но он выполнил его мгновенно, без раздумий, как отработанный до автоматизма.

Небоевая единица на линии огня, вторая за неполные сутки. Первой я дала умереть и вписала это в рапорт, в графу "потери — нет". Графа не соврала: своих я не теряла, ведь своих у меня здесь не было вовсе.

Боец поравнялся с моим укрытием. Рука с зажатым в ней пистолетом пошла вверх.

Я начала действовать раньше, чем додумала "зачем". Три шага следом, тихих, в его слепой зоне, на четвёртом — рывок. Он только почуял движение за спиной и начал поворачивать голову, когда я толкнула его ладонью в плечо. Коротко, без замаха, но ему хватило. Бойца снесло с ног, приложило о стену и уложило у её подножия. Пистолет отлетел мне под ноги — я наступила на него, ожидая продолжения, но всё было кончено. Боец АПП дышал, но был без сознания.

Вот, значит, как. Я пересчитала силу, вложенную в толчок: меньше, чем нужно, чтобы стронуть заклинивший люк. Боец не самой худшей из здешних фракций оказался легче люка. Что АПП, что Барыги, что эти двое у стены — одна и та же начинка, хрупкая, не рассчитанная на настоящую войну.

“Изучение боеспособности местных боевых единиц” — слабое оправдание причины вмешательства для моего будущего рапорта, но полученная информация того стоила.

Те двое смотрели на меня из тупика — одинаково, не мигая, прижавшись друг к другу. Так смотрят не на подмогу, а на ещё одного противника, который почему-то медлит. Я отвела взгляд первой и пошла к выходу. Чем меньше они меня запомнят, тем лучше для всех.

Мужчина крикнул вслед — коротко, вопросительно. Я не обернулась. Это был первый вопрос, заданный мне этим городом вслух, но вопрос неизбежно тянет за собой ответ. Ответ же рано или поздно упрётся в имя, которого у меня всё ещё не было.

Через два двора я сбавила шаг и подвела итог: столкновение вышло коротким и тихим. Трое свидетелей, считая выведенного из строя, лица под капюшоном не разглядели. Демаскировка маловероятна.

Выводы были объективны, и тем неприятнее было то, что продержались они секунд тридцать — до тех пор, пока меня не догнали голоса спасённых.

Мужчина говорил спутнице торопливо, зло, взахлёб. Расстояние съедало половину слов, но главное доносило исправно. "Даже, сука, не обернулась. Высокомерная… Не видел, говорю. Белая, точно". Женщина спросила что-то короткое. "Да почём я знаю? Может и из этих, а может..." Конец фразы был неразборчив.

Высокомерие. Я сверила слово с пакетом: завышенная оценка себя, презрение к нижестоящим, взгляд сверху вниз. В том, что я чувствовала, вмешиваясь в их конфликт, презрения не было. Там не было ничего эмоционального, только снаружи, выходит, подобная пустота читается как взгляд сверху вниз. Неожиданная деталь, но не причина менять поведенческую модель — для моей легенды это не пробоина, а дополнительная броня.

Обратно я шла поверху и задержалась на несколько секунд, рассматривая лежащие подо мной подходы к автобазе. Барыги подбирали своих: двое тащили своего товарища, живого — по крикам слышно, — неумело, мешая друг другу, но тащили. За ними никто не гнался.

Сирены объявились минут через двадцать, далёкие и ленивые. Внизу никто не прибавил шагу, и это сказало о здешнем устройстве больше самих сирен: регулярные силы знали цену этому сектору, а сектор знал цену регулярным силам, и взаимный расчёт произошёл задолго до моего появления.

Солнце висело низко, и я знала, куда оно идёт: мерила его дугу с полудня. Оставалось успеть на свою прежнюю точку наблюдения к моменту, когда оно коснётся крыш.

* * *

День сложился в сводку сам, без принуждения.

Карта: плюс два квартала и склад, который с этого дня стоит считать собственностью АПП. Словарь: плюс три десятка слов, из них одно обидное. Легенда: первое подтверждение и первая ошибка. Контактов, с учётом столкновения: четыре. Выстрелов в мою сторону: ни одного.

Завтра следовало пройтись по северным кварталам этого сектора, как для продолжения разведки, так и для поиска надёжного укрытия. И стоит пройти мимо складного столика — не за хламом, на нём лежащем, а за разговором, за пониманием того, чем живут и дышат обитатели этого города.

Я села на край крыши и стала смотреть, как заходит солнце.

Оно шло вниз весь день, и весь день я ловила его на ошибке — зарубка за зарубкой, между выбором легенды, анализом эфира и перестрелкой. Оно не ошиблось ни разу. Ровная дуга, ровная скорость: безупречная механика небесного тела, которому забыли сообщить, что она невозможна.

Свет стал рыжим, потом медным. Тени складов вытянулись и слились в одну. Вода в заливе стала алой, как металл после ковки. Снизу тянуло дымом и чьим-то ужином. Город принимал всё как должное: зажигал свет в окнах, гремел посудой, готовился ко сну. Из всех, кто видел это небо, обмерла, кажется, я одна.

Хотя нет. На соседней крыше, шагах в ста, сидел кот и смотрел туда же — не на меня, на закат. Нас было двое, и кот держался спокойнее.

Солнце коснулось крыш. Сплющилось, ушло на треть, на половину, на две трети — я смотрела не отрываясь, хотя внутри всё громче звучало утреннее правило: закрой эту дверь и уходи.

Солнце ушло под воду целиком. Над крышами ещё держалась светлая полоса — стыла, сжималась, потом не стало и её.

Темнота легла на Доки быстро, по-хозяйски, как своя. Дневные звуки сошли на нет, уступив место ночным — та же вахта, другой состав. Откуда-то со стороны автобазы доносился гул моторов: АПП обживали новые владения.

Первая моя ночь здесь, встреченная с открытыми глазами. Я знала, что это ночь. Знала, что до неё был день. И, кажется, начинала догадываться, что будет после.