Секрет (гет)

«Хорошо считать себя умным. Главное — не считать других идиотами».

Припарковавшись так, чтобы её не было видно от входа или из окна, Сара сидела, не сводя глаз с приземистого здания мастерской, и собиралась с мыслями, а эта простая фраза снова и снова крутилась в голове.

И сразу перед глазами: косые лучи солнца, пронизывающие амфитеатр университетской аудитории, усталый прищур поверх очков, тихие слова с тягучим ленивым южным акцентом.

Лучшие учителя — те, что смотрят на вас с укоризной. Только они искренне ожидали от вас большего, а значит — в деталях представили вас теми, кем вам только предстоит стать. Никакой абстрактной душеспасительной веры в совершенствование: их зрачках вы можете различить поэтапный план движения к успеху, созданный специально для вас.

Сара училась только у лучших, так что укоризны ей досталось с лихвой: от того давнего преподавателя социологии медиа — и до художников, пиротехников, костюмеров, гримёров и писателей. Ожидания каждого из них она рано или поздно оправдала и превзошла. Но вот незадача: как и тринадцать лет тому назад, Сара по-прежнему слишком часто заигрывалась и забывала, что не следует считать других глупее себя, если не хочешь сама остаться в дураках.

«Ладно. Попробуем сдать карты ещё раз».

Она выбралась из линкольна, щёлкнула сигнализацией — и прогулочным шагом беззаботного человека направилась к гаражным дверям автомастерской. Очаровательная туристка, которая шляется по округе без особой цели. И вопросы тоже задаёт просто потому, что в Лос-Анджелесе все такие общительные. Она не злится. Не торопится. Ни капельки. Вдох-выдох.

На этот раз ящик для «лепреконских монеток» на углу — здоровенная коробка из фанеры с узкой прорезью в передней стенке, будто прямиком со старой почты, — буквально бросалась в глаза. Сара подавила желание в очередной раз нащупать на шее медальон. Вместо этого она медленно выдохнула и вступила в поток солнечных лучей, лившихся в открытые двери. Джима, сидевшего в дальней части гаража на скамье и крутившего что-то мелкое и блестящее, она увидела сразу: преимущество смотреть, когда освещение позади тебя. Но Сара чуть подождала, купаясь в лучах света. И только когда Джим как следует заметил её, шагнула в прохладный полумрак мастерской, обрывая сокращённую версию светового шоу Crazy Horses⁽¹⁾ и возвращая своему белому летнему платью непрозрачность.

— Сара? — Джим вскочил ей навстречу. — Что-то с твоей машиной?

Он казался скорее удивлённым, чем обрадованным, и это добавило мрачных обертонов «они все сговорились» к её настроению. Хватило уже того, что вчерашний день она провела в библиотеке, сражаясь с отвратительно медленным местным интернетом. Дома у родителей Мэй была чудесная подборка книг с кельтскими верованиями, настоящий эксперт в лице её отца и, на худой конец, гораздо более быстрый и удобный выход в сеть. Но Сара не обмолвилась ни словом. Даже жизнерадостный пофигизм подруги казался ей теперь частью… чего? Заговора? Нет, скорее, дурацкого розыгрыша.

Она мило улыбнулась:

— Нет, всё отлично. Извини, если отвлекла, но послезавтра я уезжаю и…

Замерла на полуслове, на мгновение потупилась, а потом снова поймала его взгляд своим, растягивая паузу.

«Так ему покажется, что я не хочу этого делать. Совсем недалеко до шальной мысли: не из-за него ли?» Джим вдохнул, набирая в лёгкие воздух, чтобы что-то сказать, но не в планах Сары было разрушать повисшую двусмысленность: она опередила его, одновременно отворачиваясь и принимаясь говорить.

Когда вы произносите монолог спиной к залу или камере, вас нельзя перебить. А ещё зритель лишён возможности смотреть вам в лицо. У него нет выбора, кроме как перенести внимание на тело. Позы. Жесты. Паузы.

Сара прогуливалась по гаражу, словно кошка, первой запущенная в дом, скользя пальцами по случайным поверхностям. Сама грация и естественность. И говорила, говорила…

— Я так жадно искала что-нибудь необычное, что почти ничего не успела. И совсем не узнала… — снова микропауза «со смыслом», — Стехикен. Возможно, ещё не поздно? — она на секунду приостановилась: в нестойком балансе на одной ноге, в полушаге. И продолжила, резко сменив тон с меланхоличной ностальгии на заразительный энтузиазм: — Я хочу увидеть город таким, каким его видят жители!

Страстное желание, внезапно пришедшее в голову, как инсайт, как прозрение. Или усталость от гнёта грядущего и шальное решение наслаждаться моментом во что бы то ни стало, не думая о том, что будет потом.

Сара порывисто обернулась, сокращая дистанцию и гипнотизируя Джима взглядом своих сверкающих — о, она прекрасно знала: сверкающих! — широко распахнутых глаз. Обещание всего и сразу, но — только сейчас. Предложение, от которого нельзя отказаться.

Какая бы работа, планы, договорённости ни ожидали Джима сегодня, он должен отбросить их прочь, поддавшись её настроению — и испугавшись, что второго шанса не будет. Потому что у Сары второго шанса и правда не было. Она должна застать его врасплох или не начинать эту историю вовсе.

— Ты же мне поможешь?

Она сопроводила вопрос кивком, побуждая его кивнуть в ответ: автоматически, не задумываясь, эдакий почти гипноз. И продолжила ещё быстрее:

— У Мэй и у твоей тёти хорошо, но… — она уклончиво пожала плечами. — Хочу побыть местной, а не гостьей. Хотя бы на один день! Не знаешь, где можно пообедать в городе или окрестностях, чтобы был самый красивый вид… и еда получше… и, если можно, не слишком шумно?

Джим мягко рассмеялся. Как будто с облегчением. Ждал, что она спросит что-то другое? Мечтал, чтобы она попросила о чём-то подобном?

— Знаю, но это будут три разных места.

Когда задаёшь человеку вопрос, он либо пытается выслужиться на полную катушку, пусть даже соврав или преувеличив, либо… топит тебя в уточнениях, заставляя отступить и согласиться на меньшее. Так и узнаётся, кто из вас больше заинтересован в обществе другого. Джим полагал, что может поторговаться. Скверно.

Расслабившись, он принял эдакую небрежно-рисующуюся позу, сразу подсказавшую, что вообще-то он прекрасно осведомлён о своей внешней привлекательности и, вероятно, за минувшие годы пользовался ею бессчётное количество раз. А то, что смущался в начале их знакомства, скорее всего, объяснялось «столичным флёром» Сары — и только. Что ж, значит, самое время поправить его картину мира, повысив ставки.

— О. Действительно. Забудь! — Сара приложила ладонь к голове, словно ей было неловко за свою недогадливость. — Где «вид», там люди, где люди, там шум. Ну а заставлять тебя работать против тёти и вовсе некрасиво. Прости, что отвлекла.

Она повернулась, словно собираясь уйти… — но он удержал её за руку. «Ты успел буквально в последний момент, мальчик».

— Постой! Думаю, кое-что можно организовать.

Сара наградила его ослепительной улыбкой.

* * *

Она слегка потянулась, устраиваясь поудобнее на пассажирском сидении. В планах Сары было заманить младшего — а ныне единственного — из «кузнецов-Тайлеров», в какой-нибудь укромный ресторан с видом на Шелан⁽²⁾ или без, но только подальше от его тётки. Но Джим, похоже, нацелился на пикник (как намекала большая корзина, плотно набитая чем-то, пахнущим травами и копчёностями), что было даже лучше.

Нет ничего лучше для допроса с пристрастием, чем отсутствие возможности сбежать, отвлечься или сменить тему…

«И то, что он предпочёл свой джип твоему линкольну, определённо внушает доверие: ведь маньяку-убийце всегда проще спалить чужую машину, а не чистить свою», — ехидно заметил её внутренний голос.

Не то чтобы Джим даже приблизительно напоминал маньяка, но Сара была знакома со штатом Вашингтон скорее по сценариям, чем по путеводителям или даже новостям, а белое летнее платье без карманов и небольшая сумочка не позволили ей захватить с собой любимый электрошокер.

«И вообще неизвестно на что на самом деле способны жители маленьких городков, чтобы сохранить свои чёртовы секреты…»

Заметив, что мысли сползают обратно в сторону мрачной паранойи, она ещё раз потянулась и перевела нарочито-расслабленный, ленивый взгляд на Джима. Он следил за дорогой — без напряжения, но и без попыток отвлечься. Просто-таки «человек момента, живущий здесь и сейчас», недостижимая роскошь для жителей мегаполисов, где принято ворочать проектами не меньше чем на два-три года вперёд, и где даже чтобы провести Рождество как следует, начинают откармливать кредитку ещё с марта…

Есть мнение, что когда человек говорит во сне, стоит в особенно сложной позе йоги или управляет транспортом, его можно спрашивать о чём угодно — и он ответит правду, потому что весь его контроль, всё внимание не здесь, а там. И если она уже в одной машине со слишком-красивым-и-нарочито-не-загадочным парнем (два подвоха в одном, упаковать в клетчатую рубашку словно из гардероба Курта Кобейна, подавать… хм, ещё разберёмся, как его подавать) — можно рискнуть и проверить. Издалека. Всё же она не хочет отвлекать водителя всерьёз:

— Ты когда-нибудь видел медальоны старше моего?

— В смысле? «Лепреконские монетки»?

— Они самые, — Сара провела пальцем по цепочке и подхватила медальон между пальцами. — Бабушка говорила, что он настоящий ирландский. И что, когда он попал ей в руки, ему уже было сто лет. А может и сто пятьдесят.

Джим не повернул головы, но улыбнулся:

— Я так и думал… Была в нашем музее?

«Что? При чём здесь музей?»

— Как-то не сложилось, — пожала плечами Сара. — А стоит?

— Если не хочешь выглядеть туристкой, то нет, — он скосил на неё взгляд, почти невидимый за ореолом ресниц («которые без всякой туши длиннее, чем у меня с тушью… и где справедливость?»). — Местные его игнорируют. Но там есть пара занятных археологических древностей: медальоны, серьги и даже фибулы…

Брови Сары взлетели сами собой:

— Фибулы? Настоящие?

— Пф, не думаю, что кто-то проверял, — фыркнул Джим. — Хотя, мало ли какой фамильный хлам привезли с родины переселенцы, а потом потеряли? Впрочем, забудь: разумеется, это единственное уцелевшее свидетельство, что древние римляне умели перемещаться сквозь кротовые норы в пространстве-времени.

— Неужели кто-то на такое купился?

— Даже больше: они платили, чтобы об этом послушать… Так вот: там есть пара «монеток», чем-то похожих на твою: узор из наплавленной проволоки, гравировка поверх… И толстый слой серебра на тыльной части.

Сара не поверила своим ушам. Мало того, что Джим сам вернулся к разговору, который уже почти благополучно завёл не туда, так ещё и выложил ей именно то, о чём она хотела спросить. В чём подвох, интересно? Что ж, играем в наивность дальше:

— «Слой»? Она полностью серебряная!

Джим нахмурился:

— Не полностью. В центре пластина холодного железа. Как и у наших музейных. Так что… она настоящая: сталь и серебро.

Он сказал это походя, словно о чём-то давно известном. Стало быть, Джарет был прав: не просто железо, чтобы отпугнуть, но и серебро, чтобы приманить…

Перед глазами возникло его лицо, искажённое брезгливой гримасой:

«О нет, они хотят не защиты… Они хотят власти. Делают наживку из своих маленьких липких душ и ждут в засаде в надежде получить то, что им не положено. Ловят фей на собственных детей. «Лепреконская монетка» — не амулет. Это капкан. Подлый и отвратительный…»

— Ты что, делал рентген моего медальона? — Сара постаралась выглядеть шокированной и чуть-чуть возмущённой, хотя чего-то подобного и ожидала. — Но зачем?

— Чтобы понять, настоящий он или серебряная безделушка, подкинутая назло, — пожал плечами Джим. — Это полностью безвредно.

— Вообще-то он обесцветился, — пробормотала Сара, радуясь возможности приткнуть второй вопрос с подвохом и снова крутя медальон в пальцах, будто монетку гипнотизёра.

И сейчас же пожалела о своих словах. Джим съехал на обочину, заглушил двигатель и с досадливым воплем:

— Я же знал, что сделал что-то не так! — откинулся на подголовник, вцепившись пальцами в волосы.

Сара с тревогой (и бесполезными мечтаниями об электрошокере) наблюдала, как он сначала остекленевшим взглядом гипнотизировал руль, а потом зарылся лицом в ладони с каким-то утробным стоном. Ну и что он натворил с её подвеской? Покрыл каким-нибудь галлюциногеном под прозрачным лаком, испаряющимся от тепла тела? Такой поворот попадался ей в каком-то фильме о Древнем Риме, а Джим, похоже, знал историю достаточно хорошо, чтобы помнить слово «фибула»…

Машинально — как будто это могло ей помочь — она сняла медальон, подхватив его за цепочку. Совсем как Джарет:

«Но тебе он не повредил, не так ли?»

«Потому что я знал, чего ожидать. И держался за серебро. Но всё равно не сумел не порвать… Видишь, как даже тонкая серебряная линия липнет к нашим пальцам? А монета въедается насмерть, не давая выбросить, когда железо внутри принимается жечь ладони. Так мешают кислоту с маслом, прежде чем плеснуть в лицо⁽³⁾. Нет обещания, которое эльф не даст, чтобы избавиться от этой пытки…»

— Покажи!

И куда только делась его прежняя аккуратная манера? Джим, не дожидаясь разрешения, сцапал медальон из её рук и принялся его разглядывать, водя пальцем по рисунку.

— Точно! Ну как я не вспомнил, что тени нанесены чернением? И ведь видел, что объём куда-то пропал, но…

Белиберда, которую он нёс, к счастью, напоминала не исповедь маньяка, а скорее бормотание огорчённого неудачей мастера. Как сказал Саре по секрету один психиатр, настоящие психопаты профессионалами не бывают, потому ведёт их по дороге преступлений вовсе не холодный расчёт, а грубый импульс… Никаких вам Мориарти и Ганнибалов Лекторов. Так что увлечённость Джима, безусловно, успокаивала, но… ничуть не делала происходящее понятнее. Сара демонстративно кашлянула:

— Может, объяснишь, наконец, что произошло?

Джим моргнул, как олень, застигнутый врасплох фарами. Откинулся на сидении и со вздохом протянул медальон обратно:

— Прости. Он… когда он ко мне попал, то был очень грязным. В земле. И… я его почистил. Видимо, стёр всё чернение. Ужас просто. Нельзя так обращаться с историческими вещами. Если бы я только был внимательнее… Я всё верну, честное слово!

«Земля!»

Сердце Сары, только что успокоившееся, снова подскочило, как только до неё дошёл смысл сказанного.

— Так ты… — недоумённо поморщилась она, — не подобрал его на полу мастерской?

Джим только покачал головой.

— Нет, его притащили дети. Сказали, что нашли в траве за старой церковью. Ну, там где берёзовая роща.

* * *

Прежде, чем он её догнал, Сара успела пройти по шоссе чуть ли не ярдов пятьдесят. Злополучный медальон, зажатый в кулаке, резал ладонь, но она едва замечала.

Мэй, когда они вдвоём вдруг поняли, что подвеска выглядит как-то странно — слишком светлая и блестящая — предположила ровно это, слово в слово:

«Что, если его подобрали где-то на земле? Джиму ведь носят всё, что похоже на «монетки» даже издалека».

А Сара только качала головой, убеждённая, что крохотный медальон никогда не нашли бы в тот же день, не порвись цепочка где-то в помещении. Теперь ещё и берёзы… Те кривые замшелые деревья за развалинами… ну и пусть бы с ними — подсознание сумеет распознать породу дерева в считанные секунды — не по коре, так по листьям. Но Сара не ездила к старой церкви в первый день! Только на второй, когда амулет ей уже вернули!

— Сара! Сара, прошу тебя!!!

Джим обогнал её и преградил путь, не давая идти дальше. Его глаза, казавшиеся огромными и чёрными на фоне побледневшего лица, были наполнены мольбой и непониманием. Какая, чёрт подери, искренность. Так и не догадаешься, что он замешан в розыгрыше вместе со всеми. Дескать, «Ты не верила в паранормальное? А как тебе такое, специалист по страхам доктор Уильямс?»

— Мне… — он выставил перед собой вскинутые в примирительном жесте ладони, словно пытаясь утихомирить лошадь или дикого быка, — мне очень жаль, но прошу тебя…

— «Жаль»? — яростно выдохнула Сара, закипая ещё сильнее. — За что тебе жаль?

Он смешался и замолчал, а она с каким-то утробным рыком рванулась в сторону, пытаясь его обойти.

— Пропусти меня!

— Сара! Ну Сара!

Он схватил её за руку и тотчас отпустил — и правильно, ему же лучше…

— Я… я не знаю! Скажи мне, что произошло, пожалуйста! Ну пожалуйста! Что я сделал не так?

Лучше бы она успела уйти. Потому что в следующую секунду Джим умудрился упасть коленями в пыль и обнять её за ноги, мешая сдвинуться. Просто чудесно. Фарс обратился обратно в мелодраму, к тому же самого низкого пошиба. «Итальянцы у него были в роду, что ли?» — пронеслась в голове глупая мысль, пока Сара лихорадочно соображала, что ей делать с этой нелепой и удивительно унизительной ситуацией. «Если он сейчас ещё и расплачется, мне, похоже, останется его только усыновить».

До Сары с запозданием дошло, что детишки вполне могли и соврать: ведь ходить за «проклятый мост» им запрещали… И тогда Джим, возможно, ни в чём не виноват. Просто дурацкое совпадение… Провела разведку, ничего не скажешь. Выяснила сведения… И что стряслось с её нервами в последнее время?

— Встань, — устало выдохнула она сквозь зубы. — Встань, и идём уже обратно в машину.

* * *

Какое-то время они ехали молча. За окном мелькали деревья, пахло хвоей и солнцем. Идеальный день для пикника. Лучше не придумаешь.

— Я тебе расскажу, если ты не расскажешь никому. Ни единой душе, даже твоим родителям или тёте, — собственный голос показался ей хриплым и чужим.

Джим нахмурился, кивая.

— Разумеется.

— Мне кажется, кто-то пытается свести меня с ума. Кто-то мстит мне с тех пор, как я приехала, а я даже не знаю, за что…

Ничего лучше ей в голову не пришло. «Свести с ума» звучало куда драматичнее и беспомощнее, чем «проучить и разыграть». На это и был расчёт: участвовать в подобном согласится не каждый. И если вдруг его тётка замешана в творящейся чертовщине… Джим начнёт как минимум сомневаться, стоит ли подыгрывать.

— А меня пытаются убедить, что я всё себе придумала… Я уже не знаю, кому доверять. Прости, что сорвалась.

Он нащупал её ладонь своей и сжал.

— Мне ты можешь доверять всегда.

Саре пришлось потупиться, чтобы не усмехнуться.

* * *

Стоило отдать должное Джиму, заказ он исполнил в точности: сногсшибательный вид, вкусная еда — и никаких людей. Озеро Шелан серо-голубым зеркалом лежало между поросших лесом берегов. И вполовину не такое широкое, как воды её сна, но всё-таки удивительно знакомое.

«В ледниковый период оно разливалось гораздо дальше, — сказал он. — И этот пригорок, и половина берега лежали под водой».

«А где был берег?» — спросила она.

«Где-то неподалёку от старой церкви и дороги на Стехикен», — ответил Джим.

На солнце словно упала тень. Нет, Сара понимала, что просто зацепила краем глаза какую-то геологическую справку, пока рылась в библиотеке, вот и всё. Но как же смертельно ей надоели совпадения! И это напомнило Саре, что она приехала сюда вовсе не валяться на солнце и есть копчёного лосося.

— В тот раз я не рассмотрела твой медальон как следует, — она приподнялась на локте и скользнула взглядом по его шее. — Можно?

Он без слов подался вперёд, а она вытащила за чёрный плетёный шнурок «лепреконскую монетку» с кроликом. По очертаниям чеканки — сталь. Но не по блеску, нет. Слишком яркий и мягкий отсвет для стали или никеля. Что бы это ни значило, Джим тоже носил посеребрённый амулет. А в шнурке поблёскивали металлические искры.

— Как странно… — Сара будто невзначай коснулась его закрытой только тонкой футболкой груди, — вы продолжаете использовать серебро. Хотя могли бы покрыть её хромом, например... Или титаном. Или выбрать нержавеющую сталь. Разве это не «опасно»? Разве серебро не «приманивает фей»?

Она сжала амулет в пальцах, испытывая себя. Не почувствует ли тяжесть? Или дрожь? Не сведёт ли руку?

Медальон согревался от её тепла, но ничего другого она не чувствовала. «Как удобно… Никаких доказательств, только дым и зеркала».

Впрочем, а даже если бы ладони вдруг покрылись ожогами — убедило бы её это хоть в чём-то? Ведь существует же истерическая психосоматика. Почти как стигматы религиозных фанатиков. По ощущениям, Сара как раз дозрела до чего-то подобного.

— Только ты не начинай, — фыркнул Джим, отбирая у неё медальон и пряча его обратно. — Меньше всего я хочу разговаривать об этой чепухе. Тем более, сегодня.

Он подставил лицо солнцу, высоко стоявшему над озером. В профиль он казался мужественнее и, пожалуй, старше: выпуклая спинка носа и то ли горький, то ли презрительный изгиб губ — делали его похожим едва ли не на индейского воина.

«Пожалуй, я бы его сфотографировала». Странная мысль. Сара снимала только пейзажи. В крайнем случаи — птиц. Они хорошо смотрелись неподвижными, в отличие от людей и животных, сразу теряющих всё своё обаяние, стоит остановить мгновение. Но всё же бывают лица, которые только выигрывают от уподобления ландшафту, камню, статуе… Лица, которые жизнь или цвет делают слишком банальными или слащавыми — и только благородный монохром превращает в искусство.

А Джим всё молчал, буравя неподвижным взглядом противоположный берег озера. Что бы ни было причиной его размышлений, но настроение она ему явно сбила… знать бы, почему. Поразмыслив, Сара решила, что иногда лучшая стратегия — молчать и ждать, пока человека заговорит сам. Так и вышло:

— Ты не знаешь, что значит жить здесь… — пробормотал он, склоняя голову и с неожиданной злостью выдёргивая «колосок» из травы на пригорке. — Ты так легко злишься, споришь, обижаешься… Спрашиваешь. О чём угодно. Тебе всё равно, прилично ли, не причиняешь ли ты кому-то боль. С тобой так легко забыть обо всём и вести себя так же. Забыть о том, что каждый из нас знает, но никогда не скажет, чтобы случайно не залезть в чужие дела. Кто выпивает больше, чем следует. Кто режет себя. Кто изменяет жене или мужу. Но всё хорошо. Всё всегда «хорошо»… То, о чём не сказано, не существует. Не может навредить.

«Как не существовало пьяниц и дебоширов, живших в развалюхе и хоронивших своих детей в саду».

Сара нашла его руку и сжала в ободряющем жесте. Чтобы он говорил дальше, а вовсе не потому, что понимала, как можно жить с головой, засунутой в… песок.

— А ещё страхи, — продолжил он. — Суеверия, мифы, сказки, привычки, обычаи, ритуалы, приметы… Красные цветы в палисаднике. Новый шарф за неделю до Рождества. Ключевая вода от всех болезней. Никто не признается, зачем. Никто не расскажет, почему. Но каждый знает. В детстве ты вначале просто видишь, как учительница бледнеет, стоит кому-то наступить на трещину, а потом сам начинаешь избегать швов между плитками. Не потому, что веришь. А потому что не хочешь никого огорчить.

«Почему же ты тогда не уезжаешь?»

И словно в ответ её мыслям:

— Наверно, ты думаешь, почему же я не уехал, как твоя подруга? Я… — Джим яростно выдохнул свозь сжатые зубы. — Дурак, конечно. Мне нравится каждый водопад, каждая роща. Холмы, поросшие соснами. Озеро на рассвете. Мои друзья. Даже моя семья… И знаешь, по-моему, я пропустил момент, когда мог укатить куда-нибудь в закат, — он выкинул измочаленный колосок. — Я заразился. И теперь мне и впрямь кажется, что дурацкое звание «кузнеца» что-то значит. Что стоит мне исчезнуть — и всё развалится. Мания величия, да?

Он попробовал усмехнуться ей, но улыбка вышла кривой и невесёлой.

У Сары засосало под ложечкой. Она не забыла, что обещала Мэй «не быть Элен», то есть не кидать динамит в здешние спокойные воды и не усложнять никому жизнь. «Реальность — не кино», — сказала бы подруга. Но сопротивляться драматургии момента иногда бывает бесполезно. Потому что ты вовсе не толкаешь другого на поступок: он сам всё давно решил, а тебя просто выбрал, чтобы помочь озвучить то, что сложилось в его голове.

— Никогда не поздно, — проклиная себя за этот доверительный тон, прошептала Сара. — Уезжай. Такой автомеханик как ты, пригодится везде. А медальоны… спорим, ты можешь выковать целый ящик «лепреконских монеток», чтобы хватило всем, кто есть и кто ещё будет, даже внукам и правнукам, а?

Джим не выдержал и рассмеялся. Немного истерически, но с явным облегчением.

— Это я могу. Но я буду скучать.

— Мы всегда по чему-то скучаем.

— Или по кому-то, — взгляд Джима снова стал серьёзным и остановился на ней. — Почему тебя волнует серебро?

— Да так, начиталась всякого…

Её смешок прозвучал неестественно или показалось? Джим вдруг почти перестал моргать — знак беспокойства или агрессии, а не симпатии — и это вкупе с самим вопросом застало Сару врасплох и заставило потупиться прежде, чем до неё дошло: реакция выдаёт её с головой. Но, как говорили в «Театре» Моэма, «если взял паузу, то держи её до конца». Она отвернулась уже сознательно, копируя его недавнюю позу, обращённую к озеру: человек склонен считать, что если другой ведёт себя так же, то и чувствует в этот момент то же. Так Джим скорее ей поверит.

— Я думала, что, возможно… это как-то связано с тем, с чем я столкнулась, — хмуро поведала она, поджав губы. — Здесь столько крутится вокруг фей, медальонов… всего этого. Я подумала… может, кто-то принял мой кулон за… знак, — раздражённо передёрнула плечами. — Знамение. Предвестник. Как в каком-нибудь пророчестве. Звучит глупо, но я была в отчаянии… И только ещё больше запуталась.

Она добавила в голос горечи. Прослезиться бы, но играй Сара настолько хорошо, она не стала бы тратить время на социологию. «Я расписалась в собственной беспомощности, Джим. Теперь можешь успокоиться и начать вешать мне лапшу на уши. Сделай ту же ошибку, что сделала я, посчитай меня дурочкой — и проговорись сам».

— И что же ты узнала? — осторожно спросил он.

— Что кельты считали, будто серебро притягивает фей ещё сильнее, чем железо отпугивает. Но зачем тогда серебрить медальоны?

Сара сидела, не поворачивала головы, вся обратившись в слух. Тишина. Сдерживаемое дыхание. А потом вздох. Как будто он принял какое-то решение.

— В курсе, как работает громоотвод?

— Смотрела пару фильмов о Франкенштейне, — невесело ухмыльнулась она, расслабляясь и переводя на него взгляд. — А что?

— А то, — медленно и как-то веско проронил Джим, хмурясь и пожёвывая нижнюю губу, — что «лепреконская монетка» — нечто вроде такого громоотвода. Он притягивает молнию. Но чтобы отвести беду, а не накликать.

— И что же её — кинуть, как гранату, а самой убежать? — нервно хихикнула Сара.

— Почти, — кивнул Джим, продолжая глядеть на неё слишком внимательно и пристально, будто что-то решая для себя. — Не спросишь, почему именно здесь?

Он мог сколько угодно твердить, будто лишь подчиняется неписанным правилам общества, но Сара ясно слышала, как изменилась его речь. Весь скепсис, подшучивание и сарказм испарились без следа. «Ты всё-таки веришь…» Он спросил «почему здесь»? Она тоже хотела бы узнать. Почему именно здесь чертовщину пытались выдать за реальность так старательно, что это начинало походить на какую-то религию или секту, хотя даже их хвалёный мост ничем подобному не способствовал. Поэтому, хоть тётка Джима и сказала, что эльфов можно повстречать «где угодно, если не в мегаполисе», Сара решила не играть в незнание, а пойти напрямик, выложив, что выяснила:

— Залежи серебра. Больше, чем в Чевеле, но здесь национальный парк, туристы, граница… и коренное население против разработок. Стехикен стоит на серебре. Ты это имел в виду, когда говорил о «целебной воде»?

Она сама не знала, какой реакции хотела на свой пассаж. Удивлённого смешка, словно от хорошего фокуса? Уважительно приподнятой брови? Просто кивка-подтверждения: дескать, это было просто, идём дальше? Но явно не того, что произошло: Джим словно поперхнулся воздухом. И прошептал — сдавленно, полузадушено, испуганно:

— Кто ты?

За 2 дня до этого. Ночь шахматной игры

…— Ты сама не знаешь, кто ты!

Джарет расхохотался, катая в ладонях чёрную пешку, взятую Сарой. Вторую пешку. Сара хотела уязвить, взбесить, натянуть ткань подсознания до предела, заставив сознаться напрямую, что он мираж. Отомстить за хитрости и отговорки.

— Ты очень похож на одного известного рок-музыканта, Джарет. Но почему?

Вот что она спросила, не сдержав улыбку хищного восхищения, стоило представить сценарий: Дэвид Боуи — король гоблинов! Идеальное дополнение к инопланетянину и вампиру, прекрасный повод для саундтрека, а может — и целого альбома… Фильм вышел бы легендарным — и никто, кроме неё, не подозревал бы, настолько даже великие и непревзойдённые проигрывают фантазиям.

Глаза Джарета сузились. Он подался ближе и выдохнул, едва ли не ей в лицо, быстрым просверком показывая мелкие и острые зубы меж тонких губ:

— Скучно!

Он сомкнул пальцы на чёрной пешке, только что поставленной Сарой на край стола, и без особого труда оторвал верхний шарик, заменявший фигуре голову. Лопнув, как спелая смородина, шарик выпустил в воздух крылатую кляксу, корчащуюся, будто феррофлюид, к которому поднесли магнит.

— Просто признай: без меня в тебе нет ни крупицы дерзости или оригинальности, Сара…

Жидкость дёргалась и масляно поблёскивала, становясь то летучей мышью, то смазанными очертаниями двух борцов, то пейзажем над озёрной водой. Лицо Джарета по ту сторону зависшей в пустоте ажурной тьмы словно обрамила маска. По чёрной поверхности пробегали сполохи красного или тусклая нефтяная радуга, снова и снова повторяя одни и те же узоры. Маска… два борца… женщины с корзиной… великан с мечом… летучая мышь… Сара вдруг поняла, почему они выглядели такими знакомыми. Пятна Роршаха. Все десять, одно за другим: абстрактные кляксы с зеркальной симметрией, что больше восьмидесяти лет были синонимом нормы или безумия. Издевательски подмигивающий глазок в подсознание.

— Ты говоришь, что пришла за великими тайнами, а сама топчешься в прихожей, как неопытная прислуга… «Почему»? Серьёзно? — почти прошипел он. — «На твоём языке» доктор Фрейд уже всё сказал, а я не попугай, чтобы повторять чужую чушь. И на это ты потратила целый вопрос? Возможно… — он опустил взгляд на доску и едва заметно усмехнулся, нараспев продолжая: …последний, потому что твой слон безнадёжно отстал от своих…

Чёрная ладья прочертила доску стремительно как молния — и белый слон улетел в траву. Фланг защиты белых оголился.

— Подожди!

Сара яростно взмахнула рукой, прогоняя глумливое мерцание Роршаховской кляксы, и та прыснула в стороны роем потревоженных бабочек.

— Что тебе нужно, чтобы ответить?

— Что мне нужно?

Джарет приподнял бровь, явно забавляясь горячностью, с которой она вцепилась в вопрос, не желая потерять возможность, которую он мог и не давать. «Эдакая жадная торговка, отчаянно пытающаяся оставить себе сдачу с крупной купюры». Его снисходительность, словно ушат холодной воды, одновременно остудила её и взбесила.

— Чтобы не нарушить ещё одно обещание… — процедила Сара. — «Данное магом или магическим созданием свободно, по доброй воле».

«Я тоже знаю, как работают старые истории».

Пощёчина попала в цель. Джарет брезгливо поджал губы и отвернулся в сторону, являя, как ходит желвак на чётко очерченной скуле. Прикрыл глаза и со вздохом помассировал переносицу, облокотясь о столик, как будто внезапно устал. Удивительно человеческий жест, почти абсурдно беззащитный.

— Какая жалость, — глухо произнёс он, — что ты вспоминаешь о «сказках» только когда тебе удобно. У подсознания нет обязательств. А фейри не обязаны верить в доктора Фрейда. Кажется, квантовая физика называет это «суперпозицией». Впрочем, — он отвёл руку от лица, усмехнулся и подмигнул ей, как ни в чём не бывало, — даже не знаю, должен ли я понимать её суть: ведь ты же гуманитарий.

Что означало «выбирай». Сара могла бы спросить, что именно он считает «чушью» в воззрениях Фрейда, но решила отпустить поводья:

— Тогда ответь так, как ответил бы в любую другую ночь. Так, как сам хочешь.

— У подсознания нет собственных желаний, — сварливо отозвался Джарет.

— Но у короля гоблинов есть, — усмехнулась Сара, протягивая руку вперёд и кладя поверх его ладони. — Или ты просишь чего-то взамен?

Её пальцы чертили узоры по тыльной стороне его ладони.

— Только если мой ответ тебя устроит, — неожиданно широко улыбнулся Джарет, перехватывая её руку. Быстро, почти невесомо поцеловав, он сейчас же бросил её, будто обжёгшись. — Итак… — он взял со стола вторую чёрную пешку и принялся задумчиво вертеть её в пальцах, не глядя на Сару, — «король гоблинов» ответил бы тебе, что ты неверно задаёшь вопрос: я не похож ни на кого. Но! Кто-то может быть похож на меня. Ведь я был раньше. Впрочем, да… наследие предков иногда и правда играет с потомками забавные шутки.

Всё верно. Архетип был всегда и будет всегда, но иногда бывают люди, настолько полно воплотившие его в себе, что кажутся живыми богами. Они — словно тени на стене из платоновского учения о «мире идей»: тени, по которым разум… («или подсознание?») воссоздаёт прототип.

— Скажем, — продолжил Джарет, глядя на неё пристально и мечтательно, — я знал когда-то фейри с таким же изящным носиком и огромными зелёными глазами, с длинными волосами, чёрными как ночь и прямыми как стрела…

Его голос, словно приёмник, уходящий с одной волны, чтобы найти другую, плавно скользнул ниже, ниже… — пока не нащупал глубокий, вибрирующий, гипнотический тон, от которого по телу проходила дрожь.

— «Знал»? — с трудом вынырнула из транса Сара. — С ней что-то случилось?

Джарет безразлично пожал плечами:

— Нет, насколько мне известно. Впрочем, я давно её не видел: Сира всегда любила путешествовать…

Первую букву он произнёс где-то по середине между «С» и «Ш», но всё равно звучало слишком похоже на её собственное имя.

— И кто же она? Царица фей, принцесса лепреконов, графиня гномьих подземелий?

— Почему сразу царица? Может… — лукаво прищурился Джарет, — простая девчонка-фейри?

— Что-то не очень верится, что среди вас есть «простые девчонки и мальчишки», — жёстко усмехнулась Сара. — В народных преданиях иносказание для эльфов «дамы и господа».

— Как благоразумно с их стороны… Если хочешь знать, она фейри-оборотень. Ирландцы называют таких «бан-ши».

— Вестник смерти? — приподняла бровь Сара.

Вопреки старательно взращённому в себе скепсису, она ощутила неуютный холодок.

— О нет, не просто «вестник», — расхохотался он и продолжил едва ли не нежно, как говорит профессионал о другом профессионале, одновременно восхищаясь и досадуя, что не ему первому пришла та или иная идея. — Менестрель смерти. Банши поёт о гибели так сладко, что живое существо замирает, завороженное, и само сдаётся на милость тлену и распаду. Голос банши затмевает в сознании человека верещание голой обезьяны, от которой он произошёл, убеждающей его бежать, спасаться, бороться, драться и размножаться до последнего. Заставляет шагнуть навстречу тому, что пугает…

— Сирин… — внезапно догадалась Сара. — Птица Сирин из восточноевропейской мифологии?

— Она самая. Ну не прелестно ли тасуется колода крови, «специалист по страхам»?

Сара дёрнулась, словно получив пощёчину. Конечно, она должна была догадаться.

— Так, по-твоему, я — банши? Фейри-подменыш?

Тот, кто оживляет архетипы. Почти доктор Франкенштейн. Или сама — оживший архетип. Как считали древние, на роль богинь, богов, аватаров и прочих «майских королев» годятся лишь те, кто не живут своей жизнью. Кто боятся посмотреть себе в лицо, а потому прячутся за маски и образы. Пустой дом проще занять.

— О нет. Чего никогда не будет ни у одной фейри, так это такой фигуры… или таких губ, — его взгляд блуждал по её лицу и телу почти осязаемо. Эдакое прикосновение на расстоянии, «магнетизм» шарлатанов конца девятнадцатого века. — Но феи любят мир людей. Кто-то приходит потанцевать на праздник. Кто-то живёт среди вас долгие годы. А кто-то остаётся навсегда. Совсем как шведы в Тайланде, — хмыкнул он и ехидно продолжил: — Тепло, дёшево, красочно, вокруг услужливые туземцы — рай! Но почти всегда такие путешествия имеют… последствия. Последствия с «двойным гражданством». Кто осудит, если когда-нибудь они решат эмигрировать?

— «Эльфы забирают тех, кто похож на них»?

«И кафе называется «Белая королева»… я должна была догадаться. Впрочем… о чём? Я же не верю, что прабабка Миранды… или моя, если на то пошло, — фея!»

— Именно. В твоём окружении о тебе слишком многое подозревают, но слишком многого не знают. Это опасное состояние, Сара… — вздохнул Джарет и покачал головой, глядя на неё пристально и тревожно, едва ли не… испуганно? Беспокойно? — Лучше иметь дело с врагами: их можно обезвредить, перехитрить, переманить, уничтожить… Но от бесхитростного дурака, который думает, что всё понимает, защититься нельзя. А хуже всего то, что ты и сама не понимаешь кто ты!

2 дня спустя, берег озера Шелан

… — Кто ты?

Сара могла ответить как угодно.

Прикинуться дурочкой:

«В смысле? Ты видел моё водительское удостоверение, Джим. Что за вопросы?»

Или расхохотаться и выплюнуть в лицо рвущееся с языка:

«Фея!»

Ведь её так оскорбило и разозлило, что Джим просвечивал медальон. Всерьёз решил, будто Сара — эдакая хульдра, явившаяся шпионить за людьми с серебряной обманкой-пустышкой на шее, чтобы не привлекать внимание? Придумал историю о детях, а медальон выкрал сам, чтобы проверить? При одной мысли об подобном безумии её начинало тошнить от болтанки между злостью — и дурацкой жалостью к этому мальчишке, которому с детства пудрили мозги страшными сказками.

Или… вообще ничего не говорить. Сара ясно различила за настороженностью и недоверием Джима жгучую потребность обмануться: он отчаянно не хотел, чтобы она оказалась «злодейкой», что бы ни вкладывал в это понятие, а значит — вместо ответа она могла бы его поцеловать. Ощутить ни с чем не сравнимое пьянящее чувство, когда тебя опасаются — но желание настолько сильнее страха, что на какой-то момент он перестаёт иметь значение. И тебе сдаются, с отчаянным, всхлипывающим вздохом «будь что будет»… Наверное, в каждой женщине есть что-то от Клеопатры.

Если бы у неё и правда был секрет, который следовало спасать, Сара бы так и поступила. Но её волновали чужие тайны, а даже самый лучший секс не стоил молчания, которое за ним последует. Поэтому она удержала себя — на острие тишины и неподвижности. Всего на пару секунд, но их оказалось достаточно.

«Люди вокруг тебя слишком много подозревают, но слишком многого не знают», — сказал Джарет, а подсознание не лжёт. Вопрос лишь в том, что именно они подозревают?

— Чёрт подери, ты кто угодно, то только не фотограф!

Напряжение лопнуло, как перетянутая струна, и Сара расхохоталась.

— Да ну? Я взяла приз National Geographic, между прочим…

«Утешительный. И не в самой престижной номинации». Впрочем, не суть… Как он догадался? Ах, ну да: мальчишка с детства насмотрелся на туристов всех мастей — что в кафе, что в музее, что на заправке. Фотографы ни с кем не спорят, то и дело замыкаются в себе и молчат… И готовы доверчиво слушать любую чушь, лишь бы беспрепятственно стрелять глазами по окрестностям и щёлкать всё, что попадётся под руку. Так бы она и поступила, если бы сумела вовремя успокоиться и укротить своё раздражение всем и вся. «Ладно, парень. Ты тоже заслуживаешь приз. Утешительный. Вместо поцелуя: ложь, что покажется правдой лишь тебе».

— …но на жизнь я зарабатываю не этим, — гладко продолжила Сара. — Я — писатель.

Глаза Джима сощурились. Ага. Удар попал в точку. Причина, почему она не выбрала гораздо более простую легенду в том и состояла, что писателей подозревают. Вечно подозревают в подлом намерении украсить свой новый роман наблюдениями за окружающими. И шарахаются от них как от чумы. Боже, какое самомнение. Жизнь 99% людей не годится даже на пролог, а «пятнадцать минут славы» гораздо более гнусная ложь, чем мир во всём мире, торт с нулевой калорийностью и верность до гроба.

«Но где-то в глубине души они всё-таки понимают, что писатель для них безопасен — в отличие от исследователя, которого скукой не напугать. Поэтому Джиму достанется ложь, неотличимая от правды во всём, кроме самого главного. Если дым не сработал, всегда сработает зеркало, о которое любопытный расшибёт нос».

— И кто мог знать об этом, кроме Мэй и… тебя? — лучшая защита всегда нападение, напомнила себе Сара, глядя на Джима с хмурым подозрением. — Я пишу мистические романы. «Ты так легко к этому относишься…» Так ты, кажется, выразился?

— Я не… — он возмутился и, кажется, искренне. — Я не знал точно. А догадками ни с кем не делился. Ты думаешь, я стал бы?..

— Почему нет? — с жёсткой улыбкой продолжила Сара. — Всего лишь забавный розыгрыш, милый и безобидный. Вполне подходящий, чтобы проучить калифорнийскую фифу, зарабатывающую на потустороннем, не веря в него ни на грош…

И любой, кто не знал, насколько сильно Сара боялась сойти с ума, — а об этом не подозревал никто, даже Мэй, да что там: особенно Мэй, которая насмотрелась на работе на такой парад фриков и неврастеников, что меньше всего Сара хотела бы присоединиться в её глазах к их числу… Любой и правда не мог заранее предугадать, что «лекарство от скепсиса» окажется слишком сильным. Даже ближайшая подруга могла без задней поучаствовать в чём-то подобном: просто потому что Сара со своим странным чувством юмора и привычкой пугать других иногда перегибала палку и буквально напрашивалась на матч-реванш.

— Я… — беспомощно пожал плечами Джим, проводя рукой по волосам и часто моргая, — даже предположить не мог, что ты писатель. Такая ухоженная, худенькая… То есть…

Он окончательно смешался, выглядя настолько ошарашенным, что Сара не сдержалась и фыркнула:

— Да уж, хотелось бы думать!

Хотя ей было совсем невесело. Слова Джарета сигнализировали об угрозе. Реальной, близкой, всамделишной опасности. И источником служило что-то, в чём Сару подозревали, не зная подробностей до конца.

— Я не…

— Всё-всё, хватит, не извиняйся! — упреждающим жестом подняла ладони Сара. — Тогда помоги. Ты знаешь местных. Кто не такой благонамеренный шовинист, поэтому мог догадаться — или попросту читать мои книги? Кто знает «Королеву» достаточно хорошо, чтобы войти и выйти незамеченным?

Один вопрос на две версии. Профессия — самый простой и безобидный вариант. Не впадая в паранойю и не подозревая Мэй во всех грехах («хотя её язык без костей когда-нибудь да должен был аукнуться»), кто угодно мог увидеть в журнале фото Сары на вручении «Сатурна» или «Эмми». Но если профессия ни при чём, а у кого-то — хоть бы у Джима — засело в голове, что Сара «фея»… Тогда любой из жителей просто побоялся бы специально играть с мистикой. Значит, странное состояние Сары, перемены настроения, дикие, невменяемые совпадения, окружившие её со всех сторон… — не газлайтинг, а реальное безумие. Только вот люди не сходят с ума внезапно. Так может действовать разве что какой-нибудь психотроп — в еде, питьё, солнцезащитном креме… по углам, в вентиляции… И здесь особенно неприятно вспоминать, что половина «магических» и «охранных» растений — яды и галлюциногены. Красавка под матрасом, отвар мухоморов в кофе, дверные ручки, натёртые раздавленными семенами дурмана… — кто знает, что из этого предпочтёт дремучее невежество даже не чтобы отравить, а чтобы «защититься»?

— Пф-ф… — выдохнул Джим, задумчиво постукивая пальцем по нижней губе. — А дело точно в «Королеве»? Не хочу свидетельствовать против себя, но… Тётя нанимает девушек только в высокий сезон, так что сейчас в кафе из персонала никого. Посетителей она не пускает дальше зала и кабинета на первом этаже. Задняя дверь всегда открыта, но там камера! Тётя ворчала и возмущалась, когда я её установил, — смущённо улыбнулся он, — но сейчас это её любимая игрушка: она каждый вечер смотрит запись за день, прежде чем стереть кассету.

Две ночи — одну вначале и одну вчера — Сара провела под крышей Голлуэев, но если Мэй и могла бы разыграть её, травить точно не стала бы. «Хоть она и мой душеприказчик… Чёрт подери, во всяком случае Мэй не дура! И никто из её семьи тоже». Значит, или «Королева» или… или кто-то сделал что-то с её таблетками и средствами гигиены ещё в Лос-Анджелесе! «Гель для душа и зубную пасту я могу купить заново, но как быть со снотворным?»

— Да, кстати: тётя предпочитает книги о путешествиях. И, кажется, любовные романы, если я правильно догадался по обложке… Одним словом, никаких детективов и мистики.

— Я и не думала… — чисто из вежливости изобразила возражение Сара.

Джим кивнул, но продолжил говорить, как ни в чём не бывало, видимо, немало не заблуждаясь, на кого пало первое подозрение:

— Да и в любом случае, она бы обязательно со мной поделилась, когда… — в эту паузу, такую короткую, но бездонную, будто Марианский жёлоб, можно было уложить пару-тройку теорий заговора и ещё осталось бы место для статуи Свободы, — …мы разговаривали, — нейтрально закончил он.

«То есть, когда Миранда перемывала мне кости, пытаясь отговорить своего беспечного жертвенного агнеца водиться с «плохими девчонками». Да уж, если она упустила возможность назвать меня лгуньей, значит, ни о чём не подозревает, хотя, разумеется, её книжные вкусы здесь ни при чём».

— Прости, — вымученно улыбнулась Сара, словно вдруг выдохлась и утратила запал к допросам. — Я уже говорила, что схожу с ума от той ерунды, что вокруг творится? Скоро, чего доброго, поверю, будто я — фейри…

— Фейри не водят машину, — рассмеялся Джим, с явным облегчением ухватившись за подброшенный ей повод сменить тему. — И не могут держать в руках железные медальоны.

— Поверю на слово.

Она подмигнула, потянувшись за недоеденным и забытым сэндвичем с лососем. Откусила и пробормотала с набитым ртом — чтобы не следить за мимикой — как бы совсем в шутку, дразня и рисуясь:

— А если я эльф-полукровка? Знаешь, на родине моей бабушки, говорят, таких полно…

«Я пыталась разговаривать со сном на языке яви и это не сработало. Может, стоит теперь поговорить с явью на языке сна?»

— Я бы сказал, что это можно проверить, — в тон ей заметил Джим, — но если что-то пойдёт не так, ты же вряд ли поверишь, что это не фокус…

Сара мгновенно подобралась на одеяле, едва успев притушить маниакальный блеск в глазах и чуть не подавившись злополучным бутербродом.

— Ну-ка, расскажи!

— Холодное железо.

Он принялся рыться в карманах, выкладывая ключи, бумажки, куски проволоки, игральные кости…

«Словно мальчишка с бездонными залежами хлама за пазухой. Не хватает только пары-тройки ракушек и красивой пуговицы».

Наконец, он извлёк на свет небольшой тускло поблёскивающий брусок — не ровную отливку, а кривоватый, похожий затвердевший пластилин комок серого металла, которому придали грубую прямоугольную форму чем-то вроде молота.

— Говорят, полукровки и подменыши сами выбирают, кем им стать, но если кровь фей побеждает… Железо начинает разрушаться в их присутствии.

Он протянул ей брусок. Сара едва не одёрнула руку, охваченная внезапным иррациональным страхом. Но сейчас же отвесила себе мысленный пинок, без дальнейших размышлений хватая эту мини-пародию на премию «Сезар»⁽⁴⁾ обеими руками.

— И? — она немного подождала, но металл, нагретый его телом, просто медленно остывал в её ладонях, не спеша рассыпаться прахом. «Впрочем, чего я ожидала?» — Сколько мне так сидеть?

— Уф! Понятия не имею… — приподнял брови он. — Но, думаю, уже достаточно. Позволь?

Джим отобрал у неё металлическую палочку, тщательно осмотрел и даже зачем-то поколупал ногтем.

— Никаких следов коррозии.

«Если он сейчас рассмеётся, то я ему врежу». Но он поднял на неё вполне серьёзный взгляд, разве что слегка смущённый:

— Если честно, я чувствую себя по-идиотски.

— Не ты один.

Они поглядели друг на друга и вдруг расхохотались. Бурно, неудержимо, до слёз и колик в животе, не в силах остановиться, даже если небо упадёт на землю. Они смеялись и смеялись, пока не изнемогли и не затихли, подвешенные в зачарованной тишине после шторма, утомлённой и нежной, как затуманенный взгляд влюблённых.

Кажется, Джим потянулся к ней первым.

1) Парижское кабаре, шоу которого славятся своими световыми эффектами: танцовщицы, «одетые в свет».

Вернуться к тексту

2) Стехикен стоит на берегу озера Шелан.

Вернуться к тексту

3) Действительно: чистую кислоту есть шанс быстро смыть большим количеством воды и уменьшить вред. Но если смешать её с маслом, то водой она не смывается, и до оказания помощи пострадавший успевает получить очень сильные ожоги, часто не совместимые с жизнью.

Вернуться к тексту

4) https://www.kinopoisk.ru/awards/cesar/

Вернуться к тексту