Мистер и я (джен)

Жизнь, как это ни странно, налаживалась. Тихо, как после бури, когда улицы ещё мокрые, но уже пахнет чем-то мирным. Хлеб пёкся, зарплата приходила, Мистер разваливался на окне как король, и я научился наконец не сжигать гречку. Пекарня пахла дрожжами и мукой — и чем-то другим, что я не сразу мог распознать. Наверное, смыслом. Потому что впервые за долгое время я делал что-то, что имело прямой, тёплый результат. Люди ели — и улыбались. В меня никто не стрелял, никто не командовал, никто не просил «судьбу человечества спасти». Просто мука, вода, соль, время. И Аркадий, вечно хмурый и вечно справедливый, который теперь вместо «эй ты, безрукий» звал меня по имени. Иногда.

Всё шло своим чередом, пока я не решил… поэкспериментировать. Сказать, что это была плохая идея — значит ничего не сказать. Я прочитал пару старых рецептов в книге, которую нашёл у Нэтти до её отъезда, вдохновился и… добавил в тесто курагу, немного орехов, и щепотку корицы. Аркадий узнал сразу. Он — как пес на контрабанду. Выловил из печи мой противозаконный батон и огрел меня этой самой буханкой по плечу.

— Это тебе за ересь, Шеф-фантазёр.

— Протестую! — ответил я, но сам смеялся. Больно, но по-семейному.

Он отрезал кусок, попробовал, поморщился.

— На вкус как если бы булочка с похмелья пыталась вспоминать молодость. Но жрать можно.

С тех пор я продолжал эксперименты втихаря. Иногда получалось нечто несъедобное. Иногда — сносно. Один раз даже вкусно. Ну, по моим меркам. Мистер ел всё подряд, хотя ему, кажется, больше нравилась упаковка, чем содержимое. И вот — вечер перед Рождеством. Пекарня закрылась раньше, на столах остались крошки и запахи, Аркадий уже укатил с Розой на дачу, а я остался, чтобы закончить уборку и забрать домой свежевыпеченный рождественский хлеб. Фирменный, душистый, как будто в нём запекли не изюм, а воспоминания. Кстати шишка от Аркадия — не метафора. Он швырнул в меня половником, когда я опять сунул в опару ваниль и мёд.

— Ты или повар, или поэт! А я не люблю поэтов!

Но хлеб я успел вытащить. И он пах просто… чертовски правильно. Я шёл домой по вечернему снегу, с хлебом под мышкой, шишкой на лбу и глупой улыбкой на лице. Люди сновали туда-сюда, дети лепили не то снеговика, не то слона. Где-то играла музыка из магазина — навязчивая, но теплая.

Я поднялся на свой чердак, вставил ключ, открыл дверь. Мистер встретил меня у входа с недовольным мявом. Типа, «поздно пришёл, объясняйся». Но когда я поставил хлеб на стол, он сразу стал виться у него, как будто в нём был тунец. Я заварил чай. Настоящий, листовой, купленный в лавке, а не пыль в пакетиках. Нарезал хлеб, намазал сливочное масло. Сел у окна. Снег падал медленно, как в кино. Квартира больше не казалась чердаком — теперь это было место. Место, где я живу. Маленькое и тёплое. Где каждая вещь — моя, куплена за свой труд. Где в ванной (тазике) не страшно раздеться. Где не дует из щелей, потому что я сам замазал все трещины. Я подумал: «Вот оно. Самое лучшее Рождество.» Без ёлок, без подарков, без шума. Только я, Мистер, тишина, хлеб и улица, где всё, наконец, идёт своим чередом.

Это был один из тех дней, когда всё на грани: вроде обычный, а вроде… как будто что-то не так с атмосферой. Воздух липкий, как клей ПВА, и в нем будто свербит ожидание чего-то странного. Такой день, когда даже голуби глядят на тебя с подозрением. Утром я чинил холодильник. Точнее, пытался его запугать. В нём не работала лампочка, а еда внутри начала подозрительно пахнуть философией. Я уже было сдался, но в отчаянии — хлопнул дверцей со всей дури. И вуаля — лампочка зажглась. Вот оно, техническое волшебство. Почти расплакался от гордости. Или от того, что ударил слишком сильно и прикусил язык.

Весь день был такой: ничего не происходило, но каждый момент казался будто бы важным. Как будто бы жизнь притаилась за углом, чтобы сделать тебе подножку, а потом — сюрприз. К вечеру в пекарне я уже почти сдался. Тесто, как обычно, жило своей жизнью, Аркадий рыкал по делу и без, Роза щёлкала семечки у кассы. Но вдруг — я не знаю, что на меня нашло — меня охватила какая-то чёртова бравада.

Я вытер руки, подошёл к Аркадию, и, не дожидаясь, пока он отвлечётся от замешивания, выдал:

— Можно я попробую ещё один эксперимент? Последний. Клянусь.

Он уставился на меня, как будто я предложил нам обоим обмазаться тестом и побежать по улице в одних тапках. Я уже хотел отступить, но тут вмешалась Роза, глядя на меня исподлобья:

— Дай парню шанс, Аркадий. У него вон глаза горят.

— Это гастрит, наверное, — буркнул он, но отступил от миски. — Одну. Последнюю. Попробуешь что-то из разряда ‘священного хлеба драконьей эпохи’ — я тебя в тесто и запеку.

И я встал у миски. Впервые за долгое время я не думал. Я не читал рецепт. Не заглядывал в блокнот, не сверял пропорции. Я просто мешал. Руки двигались сами. Мука, дрожжи, вода — простые вещи. Никакой магии. Хотя… тесто под руками было каким-то другим. Теплее. Мягче. Податливее. Я ловил себя на том, что почти с ним разговариваю. А оно будто отвечало. Мягкое свечение — да, возможно, просто свет падал как-то особенно. Или… не просто.

Когда я вынул буханки из печи, воздух в пекарне стал густым от запаха. Серьёзно. Как будто ты вошёл в комнату, где кто-то только что открыл крышку чего-то давно забытого, но очень родного. Аркадий молчал. Подошёл. Отрезал ломоть. Надкусил. И вдруг — хряп! — и сдавил меня в медвежьих объятиях так, что у меня вылетел воздух из лёгких.

— Сука ты, Поттер. Ну как же ты… ну мать твою!

— Ты меня… душишь, — просипел я.

— Да ладно тебе! Это же шедевр! Завтра — ещё партию, понял? И если она такая же — половина выручки твоя!

Я шёл домой с головой, полной дрожжей и электричества. Радость была какая-то странная — не победная, не громкая. А тёплая, как хлеб в руках. И тревожная. Как будто я вдруг стал тем, кем мог бы быть. И это пугало. И где-то по дороге, пока я пинал снег и слушал, как Мистер мяукает с крыши, мне вспомнились слова Гермионы. Давно, в одном из тех вечеров, когда она часами могла объяснять вещи, от которых у меня глаза закатывались.

«Магия зависит не от палочки, а от тебя. Эмоции, психика, физическое состояние — это не шутки, Гарри. Магия — это ты. И если в тебе бардак — то и результат будет как у Станшунпа, когда он пытался трансфигурировать свою селёдку в дамскую шляпку.»

И вот, стою я посреди улицы, холодный воздух, пахнет дымом и хлебом, а внутри — тишина. Та самая. Настоящая. Впервые за долгое время. Я выдохнул. Закрыл глаза. И просто… попробовал. Без палочки. Без заклинаний. Что-то дрогнуло в пальцах. Еле заметно. Как если бы тебя тронул ветер. Или кто-то тёплый положил руку на плечо.

Я влетел на чердак как сумасшедший. Мистер подпрыгнул на своей подстилке, зашипел и вжался в угол, как будто я только что пришёл с головой в муке и ножом в руке. А может, именно так я и выглядел. Не знаю.

Я начал… ну, скажем честно — ломать. Переворачивать, швырять, хватать первое попавшееся и проверять, могу ли я сделать обратно. Старый будильник с сорванной пружиной — хлоп, и он снова тикал. Сломанная ножка табуретки — пальцы на ней задержались на пару секунд, и она уже стояла, будто никто её не трогал с восьмидесятых. Дверь, которая вечно скрипела и не закрывалась — я приложил руку и она тихо защёлкнулась, как будто извинялась за неудобства. Мистер наблюдал за этим шоу с видом «я знал, что ты ебанутый, но не на столько».

На великие дела, конечно, меня всё же не хватало. Я даже пробовал превратить таз в душевую кабинку. Ну, логика у меня железная — таз, вода, мне нужен душ — почему бы и нет? Он просто нагрелся и начал пахнуть пластиком, а потом развалился на две половинки, как скорлупа. Мистер нос воротил.

Но вот холодильник, который снова закосячил — теперь уже заело дверцу — послушно защёлкнулся. Стол и стул, купленные за какие-то смехотворные деньги с рынка, в которых болтались все шурупы, вдруг обрели устойчивость и даже начали казаться почти мебелью. Даже не верилось. Когда всё это улеглось, я рухнул на койку, в носу щекотал запах муки, Мистер, видимо, решив, что я пережил истерику и не опасен, пришёл ко мне и улёгся рядом. Я уснул.

На следующее утро я проснулся слишком рано и слишком нервный. Всё тело ныло, как будто я не спал, а таскал на себе Аркадия с мешком муки за плечами. Поправлял рукава каждые две минуты. Протирал руки. Потом опять мыл. Снова протирал. Мистер смотрел на меня с явным неодобрением, как будто хотел сказать: «Ты чё, опять начнёшь с тазом?» Но я молчал.

Пекарня встретила меня привычной суетой — скрип дверцы, запах дрожжей, голос Розы из-за стойки, приглушённый грохот Аркадия, сыплющего муку, как снег. И вот я снова встал у миски. Я не знал, вернётся ли то чувство. Не был уверен. Может, вчера просто совпало — состояние, настроение, атмосферное давление. Может, ничего не получится. Но стоило погрузить руки в тесто — и оно было тёплым. Не как обычно. Как будто бы — своим. Оно слушалось меня. Не спорило. Не скрипело под пальцами. Легло, как надо. Податливо. Умно. Мягко.

Я не чувствовал, как проходят часы. Я просто делал. Я работал. К вечеру, когда зал уже затих, запах стоял такой, что пару клиентов подходили не за хлебом, а просто понюхать. И вот — подсчёт выручки. Я стою у стены, усталый, но с каким-то глухим внутренним свечением, как догорающий уголь. Аркадий и Роза у кассы. Считают. Пересчитывают. Потом оба поворачиваются на меня, и я клянусь, будто передо мной жюри «Британия ищет таланты». Только британцы бы не смотрели на меня, как будто я восьмое чудо света, а они — его немые свидетели.

— Это… ты точно это сам сделал? — Роза смотрела на меня как на младенца Иисуса, который сказал «я сделал калач».

— Да кто бы ещё?! — буркнул Аркадий, хотя в голосе у него было больше… удивления, чем злости.

Он подошёл ко мне, почесал лоб, как будто не верил, что произнесёт это, и сказал:

— Поттер… Ты, конечно, всё ещё упрямый, как ржавый гвоздь в жопе, но… — Пауза. Такая, что я уже начал думать, не сбежал ли он. — .но, если ты завтра сделаешь то же самое — я напишу твою фамилию мелом у себя в подсобке.

А Роза, как ни странно, взяла и хлопнула меня по плечу.

— Ты молодец. Только не возгордись. Скромный хлеб вкуснее.

И в этот момент я понял — день удался. Вышел я в тёмную улицу, с батоном под мышкой и ощущением, что я… на своём месте. И пусть великие дела пока не для меня. Но стол у меня ровный, кот сыт, и хлеб — пахнет.