Перехвалила (гет)

Возможно, Дамблдор действительно многое знал о магии любви, а, может быть, его слух, натренированный десятилетиями преподавания и директорства, подсказывал ему, когда по коридорам на своих мягких лапах крадется диковинный зверь трындец. В любом случае, Дамблдор не удивился, когда на первую беседу о Вольдеморте Гарри и Гермиона пришли к нему вдвоем. Дамблдор только тихонько охнул, глянув на Гермиону и поняв по выражению ее лица, что в свое время она исправит ошибку своих родителей и за своих детей попьет немало кровушки преподавателям Хогвартса, чтобы те не спали на боевом посту. Впрочем, к тому времени Дамблдор давно собирался пребывать в лучшем мире, а если уши будут болеть у его портрета, то он этого почувствовать не должен. Вроде бы. Предположительно. Лучше было, конечно, не рисковать.

— Я должен предупредить, что не могу вам всего рассказать, — сказал Дамблдор. — Вы, вероятно, знаете выражение — «самосбывающееся пророчество», — Дамблдор дождался, когда Гермиона кивнула в ответ, — но обратная ситуация встречается еще чаще. Тот, кто уверен, что выживет, может стать неосторожным; жертва, которую приносят с расчетом получить все назад, может не быть принята небом как жертва.

— Кроме того, я не могу доверить вам чужих тайн, — продолжал Дамблдор, — но могу приоткрыть их. Возьмем самый простой пример: я могу сказать вам, что доверяю Снейпу как самому себе и что он на нашей стороне. Вы можете поверить моим словам — или потребовать у меня доказательств. Допустим, что доказательствами я с вами поделюсь — это будет значить, что, попади один из вас в руки хорошему легилименту, он погубит и Снейпа. А если вы поверите мне на слово, то погубить Снейпа вы не сможете: легилимент узнает от вас только, что я верю Снейпу, а вы верите мне. Насколько я помню, Гарри, научиться у Снейпа окклюменции у тебя не получилось? Но это и не нужно, если вы не будете знать чужих тайн, а будете просто верить мне на слово.

— Мы будем учиться окклюменции, этому можно научиться вдвоем по книгам, — сообщила Гермиона, это прозвучало резко, словно она не собиралась верить Дамблдору на слово, но Дамблдор как раз от нее этого и не ожидал, он, напротив, подозревал, что скоро ему придется есть землю из горшка с цветами и многократно клясться Гермионе, что Гарри обязательно останется жив.

— Это довольно отважное решение, — заметил Дамблдор. — Нужно особое доверие, чтобы рискнуть случайно раскрыть начинающему легилименту некоторые воспоминания и мысли, которыми ни с кем не хотел бы делиться.

— Можно, я поверю вам не до конца и лучше буду доверять Гермионе, чем Снейпу? — спросил Гарри, для него ответ на этот вопрос был очевиден, а вот Дамблдор был постарше.

— Если Снейп увидит в твоих мыслях, Гарри, то, что ему сильно не понравится, я думаю, ты не будешь особо горевать об охлаждении ваших отношений, — довольно прозрачно намекнул Дамблдор на содержание подростковых мыслишек. — Возвращаясь к нашему разговору о вере и доказательствах: некоторые вещи могут служить доказательством для одного человека, но не для другого. Пожалуй, я доверю вам одну чужую тайну, если вы пообещаете ее хранить: девичья фамилия матери Снейпа — Принс. Мой дорогой Северус был весьма удивлен, когда ты, Гермиона, так уверенно применила созданное им заклинание — надеюсь, применила все-таки в последний раз. Я вот как-то запамятовал ему сказать, что его старый учебник Гораций по моей просьбе отдал тебе, Гарри. Но раз уж вы, очевидно, читали его оба — заметили ли вы, что некоторые записи в нем слишком подробны? Почти нет сокращений, разве что среди заметок о заклинаниях — а вот среди ремарок о зельях частенько попадается повелительное наклонение: мое любимое там — «Просто суй им в глотки безоар!» Автор заметок, юный сын Эйлин Принс, обращается не сам к себе, а к читателю — ведь рядом с ним на Зельях сидит его единственная подруга Лили Эванс, которую он знает с детства и всегда выручит. Как ты думаешь, Гарри — является ли это доказательством того, что Снейп не мог желать твоей матери зла, а вот отомстить Вольдеморту за ее смерть он хочет очень сильно?

— Мне даже интересно, что вы оба ответите, — признал Дамблдор. — Если ты не против, Гермиона, я сначала послушаю ответ Гарри.

— Мне нужно подумать, — медленно сказал Гарри, ему было неприятно учиться по учебнику Снейпа, и вся помощь, которую ему учебник уже оказал, была теперь отравлена этим знанием. Но мысль о том, что учебник — в каком-то смысле письмо к его матери, делала учебник для Гарри очень дорогим. — Мне неприятно представлять свою маму вместе со Снейпом…

— Они не были вместе, если ты имеешь в виду возможность романа, — мягко сказал Дамблдор. — К сожалению, в прошлом году ты увидел в воспоминаниях Северуса прискорбный конец их дружбы — твоя мама, увы, очень неохотно прощала людей, а Северусу тогда очень нужны были прощение и принятие, в них всегда нуждаются те, кто их в данный момент и не заслуживает.

— Скорее всего, я верю вашему доказательству, — решил Гарри.

— А я нет! — резко сказала Гермиона. — Это не любовь, а зависимость — они не понимали друг друга и были совсем непохожими людьми. Нельзя любить того, кого до такой степени не знаешь и даже не умеешь узнать за столько лет. Такая зависимость может смениться другой манией — например, отомстить Вольдеморту — но пока я у Снейпа вижу только манию навредить Гарри.

— Это безжалостный взгляд здорового человека на больного, а поэтому я с тобой согласиться не могу, — возразил Дамблдор, он понял, что его ремарка про прощение прошла мимо Гермионы. Про ее жалость, например, к домовым эльфам, можно было бы точно так же сказать, что нельзя жалеть того, кого не понимаешь и не знаешь, и вот это было бы уже полностью правильно: от головы была ее жалость, даже Малфою, которого Гермиона видела пять лет подряд и неплохо знала, никакой жалости от сердца Гермионы не досталось. Зато было видно, что с такой женой Гарри не проиграет мир, если выиграет войну: Гарри был слишком отзывчив и в чем-то доверчив, и к нему стоило бы добавить жестокой требовательности к людям и умения к плохому человеку применить плохую мораль, чтобы многие запомнили, что добро-то посильнее зла.

— Давайте поговорим о чем-нибудь более добром, — с черным юморком предложил Дамблдор, он все-таки в юности дружил с Гриндельвальдом и до сих пор с ним переписывался. — Например, вы знаете, что такое хоркруксы?

— Да, — ответила Гермиона.

— Ох, Господи! — тут же отозвался Дамблдор. — Кто подписывал допуск к Запретной Секции?

— Локхарт.

— Боже мой! Боже мой! — покачал головой Дамблдор, с некоторым трудом представляя себе милую тринадцатилетнюю девочку с переводом Герпия Злостного в руках. Конечно, про василисков там тоже было, но, вероятно, этого не хватило, чтобы напугать такого любознательного ребенка. — Право, лучше бы я держал в Запретной Секции порнографию.

— Порнография в маггловском мире есть в сравнительно свободном доступе, — поделился Гарри. — Извините, сэр, я просто в интересах истины.

— С вами весело, ребята, — признал Дамблдор, наблюдая за тем, как Гермиона немного порозовела, улыбнулась и пихнула Гарри ногой под столом. — Пойдемте смотреть воспоминания про юного Риддла и его семейку.

Задание добыть у Слагхорна истинное воспоминание про разговор с Томом Риддлом о хоркруксах Дамблдор давал Гарри и Гермионе с некоторым сердечным трепетом, думая о том, как бы отсоветовать Слагхорну запираться, чтобы воспоминание не доставили вместе с головой. Но прагматичные люди гуманны, если их не злить, и через день Дамблдор получил от Гарри записку с просьбой сказать, в каких сосудах можно держать яд василиска. Дамблдор обрадовался, что Гарри догадался о том, что дневник Тома Риддла был хоркруксом и, значит, хоркруксы можно уничтожать клыком василиска, и не заглянул в справочник по зельеварению, чтобы уточнить, почем идет унция яда василиска — а цена такого редкого яда все росла и росла, он еще во времена Тома Риддла был дорог, и Том сколотил на нем неплохой стартовый капитал, а вскорости и Слагхорн наварил драгоценнейших зелий на хорошую прибавку к пенсии.

Гермиона всерьез говорила о том, чтобы учиться окклюменции по книгам, ей хотелось добиться того, чтобы Гарри мог всегда разорвать слишком болезненный контакт с Вольдемортом, от которого у него вспыхивал жуткой болью шрам, но и предостережения Дамблдора она услышала, только восприняла их с молодым задором. Она была готова столкнуться с любыми болезненными воспоминаниями Гарри, сколько бы слез они ей ни принесли, только не хотела увидеть в его мыслях других девушек, если у Гарри есть неприличные фантазии — то пусть в них будет только она.

Может, это и было с ее стороны немного самонадеянно, но не Гарри было на это жаловаться — у него после первого раза временно были на уме только ванная для старост и Выручай-комната, да еще трансфигурация, в которой и попрактиковаться негде: нельзя же среди дня в гриффиндорской гостиной или в коридоре из рюкзака и мантии странсфигурировать двухспальную кровать романтического вида, с матрасом и подушками. Вряд ли кто, увидев такое, поверит, что Гарри выбрал карьеру мебельщика.

Выручай-комната всегда готова была выручить, и с кроватью, и со всем остальным, только они оба еще не знали, чего они хотят, поговорить о своих фантазиях им было еще сложно, да и не так уж нужно, пока даже самые простые вещи казались такими новыми и захватывающими. Чего стоил один небольшой бассейн в форме чаши в ванной для старост, в котором купальник теперь Гермионе был ни к чему, и можно было начать с невинного плескания в воде и объятий, не стыдясь своей наготы, а потом целоваться все жарче, представляя вокруг себя теплое море и необитаемый остров неподалеку. Это была первая фантазия, о которой они решились заговорить: мечта броситься в тропическое море нагишом, — а потом в ней появился и купальник, который можно снять стоя в воде, если дно будет плоское и людный пляж окажется довольно далеко. Никто не увидит, что делают под водой их руки, это будет жарко и запретно, и пусть этот пологий берег не то озера, не то моря был еще от них очень далеко, в этих мечтах Гермиона уже заняла свое место, даже если раньше Гарри представлял кого-то еще, хотя на самом деле нет.

А на четвертый или пятый раз Гермиона все-таки решилась, ей попалась когда-то еще дома книжечка в мягком переплете, о том, чего хотят мужчины, там начиналось с простых, но сомнительных утверждений, что мужчины не хотят спрашивать дорогу, а хотят героически преодолевать трудности, а потом как-то быстро дошло до того, где для неопытных девочек лучше бы с картинками. Теперь, конечно, у нее было целое учебное пособие в виде Гарри, только было боязно даже спуститься вниз щекой по его груди и животу, не говоря уж языком пройтись. Вряд ли ему не понравится, понравится наверняка, и ничего плохого он о ней не подумает — только вот мысли эти занимали слишком много времени, нужно было попасть в ситуацию, когда надо быстро решить и сделать, гриффиндорский характер — он такой.

Гарри уже вылезал из бассейна в ванной старост, он оперся руками о край бассейна, все еще сидя к краю спиной, поднял свое тело, словно отжимаясь на брусьях, и сел на край — и вот тогда Гермиона решилась, ткнулась ему лбом в низ живота, обхватила руками за бедра и сразу почувствовала по реакции, что это она правильно угадала мужские мечты.

Если бы Гарри так попался в самом начале, все получилось бы очень быстро, он бы даже не понял, что произошло, просто что-то замечательное, предмет для смутных грез о следующем разе — а теперь, когда он вроде бы был и не готов, он многое запомнил из движений губ и языка, запомнил этот прекрасный вид сверху, когда для тела в воде, словно на большой кровати, есть простор, и можно скользить глазами по его изгибам, пока губы доводят твое возбуждение до предела. Нет привычного тебе движения, ты не добиваешься удовольствия, а его тебе дарят, и от подавления желания двинуться навстречу напряжение чувств только нарастает, пока не взорвется фейерверком.

А через четверть часа по дороге к гриффиндорской гостиной разговор зашел и об окклюменции, теперь Гермиона была почти уверена, что в мыслях Гарри будет только она, и даже расслабилась настолько, что смогла с ним шутить: обхватила губами его большой палец, когда они в очередной раз остановились, поцелуев им всегда было мало и хотелось целоваться еще, и сказала, что вот это, что только что случилось, поможет ему с очищением разума.

И тут Гарри все-таки скрутил хохот: он успел сказать Гермионе, что Снейп в прошлом году убеждал его, что очищать разум нужно каждый вечер перед сном, и Гермиона рассмеялась вместе с ним, хотя и сказала, что он может на такое все же не рассчитывать. Так они и шли по коридору седьмого этажа, все еще не отсмеявшись, перебрасываясь короткими намеками, что «специалисты рекомендуют», «а ты освободишься так от эмоций?» — когда столкнулись в коридоре с Джинни, ее вообще-то после отбоя в коридоре не должно было быть.

У Джинни было шестеро старших братьев, и по меньшей мере четверо из них не пропускали красивых девочек, а один так и вовсе собрался жениться и отхватил себе красавицу-чаровницу. Так что у Джинни был немалый опыт наблюдения за старшими парами, чьи отношения последовательно переходили от стадии робких смущенных касаний до ночевок в одной постели. Джинни увидела Гарри и Гермиону с мокрыми волосами, увидела, как они смеются и привычно уже обнимают друг друга, когда им не надо ни от кого прятаться и скрывать степень своей близости, — и Джинни правильно догадалась, что Гермиона с Гарри спит. Летом ничего подобного и близко не было, их тогда и в начинающемся романе можно было заподозрить, только не зная, как давно и близко они дружат — видно было в августе, что они не то что еще не целовались, не собирались даже. А теперь пожалуйста, только середина октября, а первый раз у них явно был не вчера и не позавчера. И если они, с их гипертрофированной ответственностью за себя и за других, рискнули испортить свою дружбу, но не только не испортили, а обнимаются теперь и смеются, как раньше не смеялись вместе, то их можно и к венцу тащить, ничего нового друг о друге, что могло бы поколебать их решение, они уже не узнают.

— Да как ты смогла только? — закричала Джинни, глядя на Гермиону испепеляющим взглядом. — Когда ты успела задумать-то такое?

Гарри думал, что Гермиона смутится, расстроится из-за неизбежной ссоры с подругой, может, даже оправдываться станет, но он явно недооценил, насколько он Гермионе важен и насколько остальные, по сравнению с ним, не важны — и то, как жестко она может идти к своей цели, не считаясь ни с чем и ни с кем, недооценил тоже.

— Ты же сама мне Гарри расхваливала целый месяц, — с холодной насмешкой сказала Гермиона, тут впору было бояться, что Джинни сейчас прилетит что-нибудь почти такое же, что Малфою недавно прилетело, стоит ей только направить на Гарри палочку или попытаться силой его отбить. — И про смелость его говорила, и про красоту, и даже про постель. Ну вот, убедила. Что теперь не так?

— Да я его тебе сватала, что ли? — в ярости крикнула Джинни, и Гарри понял, что уже пора вмешиваться, отрезáть их обеих друг от друга при помощи Протего, а то и обездвиживать.

Внезапно над ними взорвался фейерверк, с потолка посыпались сердечки, золотые снитчи, розовые лепестки, девушки смотрели на фейерверк как зачарованные, да и Гарри с трудом отвел глаза, что-то гипнотическое было в этом зрелище.

— Мистер Поттер! — окликнул его Флитвик, и Гарри увидел, как маленький Флитвик летит к ним на зачарованном щите и все еще ворожит в пути, добрый старый волшебник. — Мистер Поттер, хватайте свою девушку и бегите. И ради Господа Бога, возьмите завтра в библиотеке хороший учебник для выпускников и начинайте уже изучать Чары для взрослых.