Заметки на полях. Хроники Цитадели Ханмару (джен)

Вечерний воздух был густым и сладким, как невысказанная тайна, пах влажной землей и цветущей вишней, а вдали слышался тихий плеск воды из ручья, что протекал через Цитадель. Саё Самонджи сидел на энгаве рядом с Окурикарой, разложив на чистой ткани инструменты для заточки. На подносе аккуратно лежали мелкозернистый камень, фарфоровая чашечка с маслом и его танто — они только начали свой вечерний ритуал, когда взгляд Саё привлекла огромная старая сакура, растущая вдалеке. Её мощный, искривлённый ствол был испещрён шрамами времени, как тело старого воина, пережившего бесчисленные битвы, а ветви, усыпанные нежно-розовыми цветами, тянулись к небу, словно тысячи рук, воздетых в безмолвной молитве о защите.

Рядом, прислонившись спиной к ступенькам, лениво потягивался Кашагири. На его плече, свернувшись калачиком и греясь в лучах заходящего солнца, мурлыкал маленький чёрный котёнок. Кашагири почесал его за ухом, и котенок довольно зажмурился.

— Она никогда не увядает, — тихо заметил Саё, отрываясь от созерцания сакуры.

Кашагири с интересом проследил за взглядом маленького танто.

— Как говорит Иманоцуруги, — Кашагири прищёлкнул языком, — не увядала никогда на его памяти. А память у него длиннее, чем у этого ствола. Думаешь, сакура — это просто красивое деревце для нашего услаждения? Верно я говорю, Кара?

Окурикара, не прерывая движения точильного камня по своей утигатане, коротко кивнул. Методичный скрежет стали заполнял пространство между словами.

— Эй, Кара-бо! — Цурумару Кунинага появился из-за угла внезапно, как большая белая бабочка, выпорхнувшая из сумерек. Его юката переливалась всеми оттенками оранжевого и розового, глаза сияли озорным любопытством, а на лице играла привычная беззаботная улыбка. Он принёс едва уловимый запах скошенной травы, словно только что кувыркался в поле. Прежде чем кто-либо успел опомниться, он уже удобно устроился на энгаве рядом с Окурикарой, похлопав того по плечу с той бесцеремонной фамильярностью, которую не позволял себе никто другой в Цитадели.

Кашагири фыркнул, пряча улыбку в шерстку своего кота. Он уже привык к выходкам Цурумару, но каждый раз не мог не поражаться, как суровый Окурикара — тот самый, чье молчание могло быть страшнее любого крика — позволял так обращаться с собой. Это было одним из немногих явлений в Цитадели, которое всё ещё вызвало у Кашагири лёгкое недоумение, приправленное снисходительной усмешкой.

Саё же наблюдал за происходящим с тихим благоговением. Для него Окурикара был воплощением сосредоточенности и силы, строгим наставником, чьё молчаливое одобрение значило больше громких похвал. Видеть, как этот самый наставник безропотно терпит фамильярности беззаботного старшего товарища, было для Саё откровением. В его голубых глазах читалось немое удивление, смешанное с детским восторгом — словно он невольно подсмотрел за чем-то сокровенным, тайной дружбой двух великих воинов.

— Никак новую сказку рассказываешь? — Цурумару весело подмигнул Саё и Кашагири, абсолютно игнорируя каменное лицо Кары. — Ну-ну, продолжай, продолжай. Я с удовольствием послушаю.

Окурикара лишь слегка вздохнул, но не стал отстраняться. Все знали — Цурумару был единственным, кому дозволялось подобное. Между ними существовало давнее, прочное соглашение, рожденное в бесчисленных битвах плечом к плечу.

— Это не сказка, — поправил Кара, но в его голосе не было раздражения, только сухая констатация факта. — Это древняя легенда.

— А я разве спорю? — Цурумару беззаботно рассмеялся, снова похлопав Кару по плечу. — Просто смотрю на тебя и радуюсь, что у меня такой умный напарник. Ну же, не тяни, просвети молодежь. Или ты ждешь, пока я начну вместо тебя?

Окурикара бросил на него короткий взгляд, в котором мелькнуло что-то отдаленно напоминающее тихую ярость, которая, впрочем, очень быстро потухла.

— Это не просто дерево, — наконец начал он, и Цурумару довольно кивнул, улегся на спину на энгаве и закинул руки за голову.

Окурикара отложил точильный камень, и его пальцы на мгновение сомкнулись на рукояти меча в том самом жесте, что Саё видел во время их утренних занятий — проверяя связь с металлом, с историей, с самой сутью их существования. Когда он заговорил снова, его голос обрёл ту же мерную ритмичность, что и движение точильного камня:

— Его ствол — хребет нашего мира. Не просто опора, а стержень, вокруг которого вращается время в этих стенах. — Он провёл ладонью над лезвием, не касаясь его, словно ощущая исходящую от сакуры энергию. — Корни пьют не просто воду из земли, а саму её жизненную силу. А ветви... — Кара на мгновение замолчал, его взгляд устремился сквозь розовые лепестки к невидимому барьеру, — ...они ткут не просто тень, а купол, что скрывает нас от чужих глаз и враждебных временных потоков.

Цурумару, лежа на спине с закрытыми глазами, время от времени кивал, словно подтверждая каждое слово — то ли потому что уже слышал эту историю, то ли потому что чувствовал её правду на уровне, недоступном другим.

— Пока стоит этот ствол, — голос Кары прозвучал особенно весомо, — стоим и мы. Пока течёт по нему сок — мы держим клинки в руках и помним, зачем нас выковали.

— Сок? — осторожно переспросил Саё так же, как когда-то спрашивал о тонкостях заточки. Он невольно провел пальцами по лезвию своего танто, вспоминая урок о весе камня и правильном нажиме.

— Погоди, — Кашагири поднял руку, пытаясь осмыслить услышанное, — то есть ты имеешь в виду, что?..

— Сила, — просто ответил Кара. — Сила, что позволяет нам сражаться с теми, кто хочет переписать историю. Она исходит от ствола. Но её источник… — он снова замолчал, и в этой паузе был весь смысл.

Цурумару медленно кивнул, подтверждая сказанное напарником, и его улыбка слегка померкла, уступив место задумчивости.

— Источник — Санива-сама, — произнёс он тихо, и в его голосе исчезли все следы привычной лёгкости. Он снова сел и взглянул на цветущую сакуру с выражением, в котором чувствовалась и тоска, и благоговение, и боль. — Мы — его лезвия. Но он — наша рукоять. И наша опора. Всё, что мы из себя представляем — это его воля, его дух и его жертва.

— Жертва? — насторожился Кашагири.

— Дерево живёт, пока живы его корни. — Цурумару поднял руку, словно хотел прикоснуться к стволу. — Каждая ветвь — надежда Санивы-сама. Каждый цветок — его молитва о нашем возвращении. А вот ствол… — его голос стал серьёзным, — это его стойкость, решимость нести груз всех наших битв. Когда тяжело, когда клинок дрожит в ослабевших руках, когда тьма Ревизионистов накатывает на нас… мы вспоминаем сакуру. И видим не просто дерево. Мы видим душу Санивы-сама, его жертву, его любовь. И понимаем, что не имеем права сдаваться.

Он опустил руку, и в его глазах промелькнуло то же выражение, что Саё видел у Окурикары, когда тот читал сказку о Момотаро — глубокая, безмолвная ответственность.

Воцарилась тишина, полная нового понимания. Даже Кашагири не нашёл, что сказать. Теперь сакура виделась иначе — не просто цветущим и благоухающим украшением, а молчаливым стражем, древним алтарём, на котором приносилась жертва ради их существования.

Окурикару снова взял в руки точильный камень.

— Такова легенда, — произнёс он, и скрежет камня о сталь снова заполнил пространство. — Пока стоит сакура — мы сражаемся.

Саё посмотрел на дерево, и его пальцы сомкнулись на рукояти танто. Теперь он видел не просто цветущую сакуру. Он видел душу Хозяина, чьё сердцебиение отдавалось в каждом лепестке, чья боль запечатлелась в шрамах на коре. И понимал, что заточка клинка — это тоже молитва. Молитва о том, чтобы этот ствол стоял вечно.