Заметки на полях. Хроники Цитадели Ханмару (джен)

В зале Соэны царила непривычная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц старинного свитка, который изучал Когицунэмару. Он погрузился в изучение «Хэйан-моногатари» — хроник, описывающих мастерство великого мечника Сандзё Мунечика, когда вдруг заметил лёгкое движение у своего плеча. Прядь его серебристых волос будто ожила и плавно поплыла в сторону.

— Ха-ха-ха... — раздался сбоку знакомый и почему-то чрезвычайно довольный смех.

Когицунэмару медленно поднял взгляд. Представшая перед ним картина на мгновение лишила его дара речи. Слева от него сидел Миказуки, который с видом великого творца, завершающего шедевр, держал его прядь и с невозмутимой элегантностью укладывал её себе над верхней губой, старательно закручивая кончик.

— Вот ведь, — с театральным вздохом провозгласил Миказуки, — я внезапно ощутил всю тяжесть прожитых лет. Ха-ха... Истинный облик мудрого старца являю я теперь. Разве не впечатляюще?

Когицунэмару молча смотрел на Миказуки. Он оперся рукой о щёку, переводя взгляд с нагло позаимствованной пряди волос на самодовольное лицо друга и обратно.

— Миказуки, — голос Когицунэмару прозвучал ровно, как отточенная кромка, — ты осознаёшь, что в данный момент используешь часть моей личности в качестве аксессуара?

— Но разве не в этом высшая форма искусства? — парировал Миказуки, грациозно поправляя свой новый аксессуар. — Преобразить обыденное в нечто возвышенное.

В этот момент из-за двери послышался отчётливый, полный скепсиса голос:

— ...И что это, если не секрет, за высшая форма искусства?

На пороге, скрестив руки на груди, стоял Кашуу Киемицу. Его критический взгляд скользнул со взъерошенного Когицунэмару на безмятежного Миказуки с «усами», и брови Кашуу медленно поползли вверх, выражая бездну недоумения и лёгкой тревоги за общее психическое здоровье старших мечей.

— А, Кашуу! — просиял Миказуки, будто демонстрировал очередной шедевр чайной церемонии. — Ты как раз вовремя. Как тебе мой новый образ?

Кашуу, не двигаясь с места, истощил весь запас своего красноречия в одном-единственном, но явно многословном вздохе. Звук был настолько красноречив, что в нём уместились и вопрос «за что?», и констатация «опять...», и горькое пророчество «и это ещё только начало!»

— Миказуки-сама, — начал он, тщательно подбирая слова, — это... часть какой-то новой утонченной эстетики, недоступной моему пониманию?

— Ха-ха… Можно и так сказать, — величественно кивнул Миказуки, словно ему только что предложили блестящую интерпретацию. — Я обретаю облик, соответствующий внутреннему ощущению мудрости.

— Внутреннему ощущению... — повторил Кашуу без всякой интонации. — И ты участвуешь в этом добровольно? — Он посмотрел на Когицунэмару.

— Я участвую в этом как жертва! — выпалил Когицунэмару, наконец выдернув свою прядь из рук Миказуки. — Он действует быстрее, чем я успеваю сообразить! Это не участие, это нападение!

— Ой, ну что ты, — мягко пожурил его Миказуки, ни капли не смутившись. — Это же просто минутная шалость. Разве не весело?

Кашуу закрыл глаза, поднёс руку к переносице, как бы отгоняя навязчивую головную боль, которая ещё даже не успела начаться, и сделал глубокий, размеренный вдох.

— Ваши «минутные шалости», Миказуки-сама, — произнёс он, открывая глаза, в которых плескалась беспомощная ярость, — обладают свойством перерастать в полномасштабные происшествия, для разбора последствий которых Хасэбе отправляет именно меня. Видимо, он считает, что как первый меч Цитадели я способен повлиять на ваше неуёмное воображение. Хотя лично я начинаю сомневаться в эффективности любых методов, кроме срочного назначения вас смотрителем конюшни на месяц.

— Не сомневаюсь в твоей компетентности, Кашуу-кун, — абсолютно искренне ответил Миказуки, отчего у того нервно дёрнулась бровь. — Но пока всё под контролем. Видишь? Ничего не сломалось.

— Если под «контролем» подразумевается ситуация, когда пострадала только моя причёска, то да, — мрачным эхом отозвался Когицунэмару, с подозрением косясь на Миказуки и поправляя свои волосы. — Но он только начал. Я чувствую это своим лисьим нюхом!

Кашуу закатил глаза с таким видом, будто видел это безумие уже тысячу раз и заранее знал, что так и будет.

— Я даже спрашивать не буду, — вздохнул он, поднимая ладони в жесте, говорящем о капитуляции перед неизбежным хаосом. — Просто постарайтесь не уничтожить зал, пока развлекаетесь. И если можно, чтобы в объяснительной Хасэбэ мне не пришлось упоминать слова «усы» и «волосы Когицунэмару» в одном предложении. Моя репутация ещё не полностью восстановилась после инцидента с летающим зеркалом.

— Знаешь... — задумчиво произнёс Миказуки, проводив Кашуу взглядом. — А из двух прядей можно было бы сделать усы ещё пышнее... И куда более исторически достоверные. В эпоху Хэйан ценилась именно пышность!

— НЕТ! — рявкнул Когицунэмару, с такой скоростью хватая свои свитки, что один из них вылетел и размотался через весь зал. — Я лучше пойду... проверю конюшню! Или напишу доклад! Или залягу на дно реки до следующей эпохи!

И Миказуки остался сидеть в одиночестве.

Но на его лице играла лёгкая, озорная улыбка. Он поймал свою собственную прядь тёмных волос и закрутил её над губой, придавая ей изысканный изгиб.

— Одиночество — удел стариков... — с комичной пафосностью вздохнул он в пустой комнате, а затем его взгляд упал на забытый Когицунэмару свиток. — Хм-м... А ведь из свитка можно было бы соорудить весьма стильную бородку... Ха-ха-ха!

Сегодняшнее утро в цитадели Ханмару определённо удалось.

В одном из тренировочных залов Цитадели сегодня царила необычная атмосфера. Пространство преобразилось до неузнаваемости: вдоль стен горели на изящных бронзовых подставках десятки ламп, отбрасывая мягкие золотистые блики на тёмное дерево панелей и аккуратно разложенные на подставках деревянные катаны. Воздух вибрировал от нежных аккордов вальса, льющихся из современных музыкальных колонок — непривычное сочетание для места, где обычно слышны лишь звон стали и отрывистые команды. Скрипка и флейта переплетались в сложной партии, наполняя пространство волнующей магией предстоящего бала в резиденции Совета Времени.

В центре зала, на обычно строгом тренировочном полу, плавно двигались две фигуры. Но это были не два тоукен данши, отрабатывающих боевые приёмы, а Хигэкири и сама хозяйка Цитадели Ханмару — Ханако. Контраст между воинственным назначением зала и изящным танцем создавал особое, почти сюрреалистическое настроение.

Хигэкири в своём белом спортивном костюме выглядел современно и изысканно. Плотная, эластичная ткань облегала широкие плечи, подчёркивая атлетическое телосложение, но не сковывая движений. При каждом повороте свет ламп выхватывал из полумрака его лицо с острыми чертами, а незакреплённые волосы золотисто-медового оттенка колыхались в такт музыке, словно живая аура.

— Раз-два-три, раз-два-три. — Голос, обычно звучащий чёткими командами на тренировках, сейчас был мягким и размеренным, идеально сливающимся с ритмом вальса. — Вы прекрасно чувствуете музыку, госпожа.

Ханако, стараясь следить за сложными шагами, подняла на него встревоженный взгляд. В золотистых глазах Хигэкири плясали отблески ламп, и это зрелище заставляло её сердце биться чаще обычного. Её пальцы слегка дрожали в его тёплой ладони, но его твёрдая, уверенная хватка создавала ощущение безопасности.

— Это только благодаря вам, — прошептала она, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Но что, если на балу Совета я всё испорчу? Все эти важные гости и советники будут смотреть... А я такая неуклюжая! Меня непременно осмеют.

Внезапно, как будто в подтверждение этих слов, нога Ханако запуталась в персиковом подоле бального платья. Она ощутила, что теряет равновесие, но прежде, чем успела испугаться, сильные руки Хигэкири уже ловко подхватили её. Он мягко притянул Ханако к себе, не нарушая танцевальной позиции, и ослепительно улыбнулся — на мгновение в его улыбке обнажились характерные острые клыки, так знакомые всем в Цитадели. Делая вид, что ничего не произошло, Хигэкири не спешил отпускать её.

— Видите? — Его голос прозвучал ободряюще, хотя в уголках глаз плясали озорные огоньки. — Даже если вы оступитесь, я всегда буду рядом, чтобы поддержать. На балу всё будет точно так же.

Он мягко вернул её в ритм вальса, оставаясь воплощением грации и изящества. Ханако отметила про себя, что при свете ламп глаза Хигэкири отливают жидким золотом, совсем как клинок легендарного меча в лучах заходящего солнца. Его безупречность казалась ей недостижимой, но тепло его рук и подкупающая уверенность передавались ей с каждым движением, и напряжение отступало, капитулируя под натиском робкой надежды. В груди рождалось новое чувство — смесь облегчения и чего-то тёплого, трепетного, что заставляло сердце биться в унисон с музыкой. Её движения становились легче, а па — увереннее, как ровные нити на ткацком станке, сплетающиеся в прекрасный узор.

Когда музыка внезапно смолкла, Ханако замерла в объятиях Хигэкири, чувствуя, как их дыхание сплелось в едином ритме. Сердце её колотилось не от усталости, а от странного сладкого волнения, что разлилось по жилам теплом. Она ощущала каждый жест сильных рук, каждое движение плеч под тонкой тканью костюма — и это осознание заставляло кровь приливать к щекам, окрашивая их в нежный розовый цвет.

— Госпожа, я никому не позволю обидеть вас ни словом, ни взглядом, — проникновенно и твёрдо сказал Хигэкири, не выпуская её из объятий. Его пальцы слегка сжали ладонь, и этот почти невинный жест заставил Ханако снова покраснеть. — Даже если бы мы танцевали среди лезвий настоящих катан, я бы не допустил, чтобы вы оступились.

Хигэкири медленно поднял руку и невесомо очертил контур её горящей щеки. От этого мимолётного жеста, почтительного и в то же время бесконечно нежного, у Ханако перехватило дыхание. В золотистых глазах она прочла не только безграничную верность и преданность, но и что-то более глубокое, личное, отчего в груди защемило.

А затем, словно очнувшись от чарующего сна, Хигэкири быстро отстранился и изящно поклонился, ставя тем самым завершающий штрих в сотканном ими танцевальном узоре. Ханако, всё ещё чувствуя на щеке призрачное тепло его прикосновения, присела в ответном реверансе. В воздухе витало невысказанное, но оттого ещё более волнующее обещание, что этот танец — лишь первая нить в их общем полотне.

— Не переживайте, госпожа. Пока я с вами, ваш танец будет прекрасен.

Голос Хигэкири прозвучал тихо, но с той самой стальной уверенностью, что заставляла врагов отступать на поле боя. Он изящно выпрямился и приложил руку к груди в почтительном жесте, сохраняя дистанцию, но его взгляд по-прежнему был прикован к ней.

— Мы сплетём такое полотно, что все затаят дыхание. Каждый шаг, каждый взгляд — всё это станет частью узора, который запомнят на века.

И в тишине тренировочного зала, где обычно звенела сталь и раздавались воинственные крики, между двумя протянулась тонкая нить понимания. Она трепетала в воздухе, подобно паутинке, но с каждым мгновением обрастала новыми смыслами и обещаниями, сплетаясь в крепкий и прекрасный узор. Золотые нити доверия переплетались с серебряными нитями зарождающейся нежности, создавая ткань прочнее любых доспехов. И где-то в глубине души и Хигэкири, и Ханако чувствовали — это только начало их общей истории.

В Цитадели, где каждый помнил звон стали и шепот веков, не было ни величественного трона, ни короны, усыпанной самоцветами. Но был некоронованный король, чей венец, сплетённый из лунного света и тихой неоспоримой власти, покоился на нём так же естественно, как ночь сменяет день.

Его тронным залом был лунный сад, а скипетром — глубокое понимание человеческих душ. Его власть не нуждалась в приказах — она струилась в тишине между словами, в мягком взгляде, который видел суть вещей.

Когда он сидел на энгаве, провожая закат с чашкой чая в руках, казалось, само время замирало в почтительном поклоне. Лунный свет скользил по тёмным волосам, ложился на простое одеяние, превращая его в живое воплощение ночной тайны. Его улыбка, загадочная и глубокая, словно хранила ответы на вопросы, которые ещё не были заданы. А смех, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков, пробуждал в душах что-то древнее и тёплое, напоминая о вечной гармонии мира.

Он был искусным стратегом, способным одной фразой перевернуть ход сражения. Его решения, казавшиеся порой причудливыми, всегда вели к неожиданному, но единственно верному исходу. Но его истинная сила заключалась не в хитросплетениях интриг.

Его державой были глаза — два озера цвета затмения, где золото солнечной короны сливалось с бездонной синевой ночного неба. В их глубине таилось знание всех радостей и печалей этого мира. Именно этот всепонимающий взгляд и был его истинным венцом. Взгляд, лишенный осуждения, видел не ошибки, а причины; не грехи, а боль; не слабости, а незаживающие раны. В нём отражалась странная двойственность его природы: древний меч, несущий смерть, и мудрец, способный на бесконечное сострадание. Он носил в себе память о бесчисленных битвах, но выбирал видеть в мире не хаос, а сложную, совершенную гармонию.

И под этой короной из мудрости и прозрения билось сердце, полное тихой всеобъемлющей доброты. Он, проживший больше веков, чем многие могли себе представить, как никто другой понимал хрупкую драгоценность жизни. И потому с особым благоговением останавливал мгновения: ловил взглядом лепесток сакуры, прежде чем тот коснётся земли; задерживал дыхание, встречая первый луч солнца; хранил в памяти беззаботный смех товарищей; с нежностью отмечал веснушки на щеках мальчишек-танто. Для него эти мимолётные детали были не менее важны, чем ход великих сражений.

Иногда к нему на веранду приходили те, чьи души были изранены воспоминаниями. Он не задавал вопросов. Его присутствие становилось тихой гаванью, а понимающий взгляд — якорем спасения. Молча подвигая гостю чашку чая, он вселял уверенность, что даже самая глубокая рана когда-нибудь затянется.

Он сидел в саду, увенчанный лунным сиянием, и его бездонные глаза видели не звёзды над головой, а бесчисленные возможности грядущих рассветов. В этой тишине он и был настоящим правителем — не земель и народов, а человеческих сердец. Некоронованным королём, чья власть рождалась не из силы, а из безграничной способности понимать, принимать и любить этот мир во всей его сложной и прекрасной противоречивости.

Сон настиг его, как удар сзади — внезапно и беспощадно. И не было в нём ни начала, ни конца, только бесконечное, удушающее сейчас.

Ад. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий. Воздух был не воздухом, а густым бульоном из дыма и жары. Он врезался в лёгкие крючковатыми когтями, выдирая каждый вдох сдавленным хрипом. Цурумару пытался кричать — не мог. Пытался бежать — ноги тонули не в земле, а в раскалённой жиже из расплавленного камня и собственной плоти. Он рванулся вверх, отчаянным усилием воли заставив свои крылья взметнуться, но они, всегда такие лёгкие, предали его. Они стали чудовищно тяжелы, будто каждое перо было выковано из свинца и припаяно к костям раскалённым железом. Он оглянулся и увидел — не белизну, а сплошную липкую чёрную массу. Сажа. Она покрывала всё плотным уродливым саваном. Небесный посланец. Горькая, ядовитая насмешка.

«Лети!» — отчаянно просил чей-то голос, знакомый, но давно умолкший.

Но Цурумару не мог. Небеса, которые он так любил, обрушились на него дождём из пепла, забивая глаза, нос и рот. Он захлёбывался собственной беспомощностью, а в ушах стоял оглушительный гул — симфония рушащихся миров и затухающих криков.

* * *

Цурумару проснулся с резким звуком, который был чем-то средним между надрывным стоном и хрипом. Он выпутался из пропитанного потом одеяла, и его тело, холодное и липкое, застыло в центре комнаты. Грудь судорожно вздымалась, а сердце бешено колотилось, ударяясь о рёбра, словно пытаясь вырваться из клетки. Внутри всё горело. В горле застрял ком, а по спине стекали ледяные капли. Он вцепился пальцами в волосы, словно пытался вырвать из себя призраков, которые терзали его разум.

Нет. Нет. Нет!

Комната была погружена в гробовую предрассветную тишину. За тонкой бумагой сёдзи царил неподвижный хрустальный мир — ни ветерка, ни шороха, лишь беззвёздное небо, тяжёлое и безразличное. Лунный свет, бледный и холодный, струился в щель, ложась на пол мёртвой полосой. Эта совершенная давящая безмолвность была полной противоположностью тому огненному хаосу, что бушевал у него внутри. Пламя не угасало, оно пожирало остатки чистоты и света, выжигая душу дотла.

Цурумару ринулся к выходу и с силой распахнул сёдзи. Дерево треснуло, ледяное дуновение ночи обожгло разгорячённую кожу, но было бессильно против внутреннего пожара. Он посмотрел на свои руки, ожидая увидеть черные обугленные пальцы, но они остались чистыми, почти фарфоровыми в бледном свете. И это была самая чудовищная пытка — внешнее спокойствие, когда внутри всё разрывалось от вопля.

— Чистые белые одежды — это хорошо… — Собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко, разрывая хрупкую ткань тишины.

Он произносил эту фразу сотни раз, смеясь над собственной судьбой. Но сейчас она резала горло, как осколки стекла, заставляя заходиться хриплым беззвучным кашлем.

Цурумару сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы на коже.

— ...Но когда на поле боя они окрасятся в красный, я стану похож на журавля, не так ли?..

Тишина не ответила. Она лишь сгустилась, стала осязаемой и тяжёлой. Но в ней стоял гул — отзвук давнего пожара, который никогда не утихал.

Цурумару не был похож на журавля. Он был журавлём. Загнанным, испачканным, с перебитыми крыльями. Его белизна — ложь. Его лёгкость — притворство. Под ней — вечная всепроникающая сажа, которую не смыть ни дождём, ни кровью, ни слезами. Он — журавль, чьё истинное оперение не белое и не алое, а обугленно-чёрное.

Цурумару метнулся к стене, прижался к ней лбом, чувствуя спасительную шершавость и холод дерева. Ему хотелось биться головой, лишь бы заглушить этот вой внутри, этот вечный рёв ада, который звучал только для него.

Он глубоко, с надрывом вдохнул, заставляя дрожь в руках утихнуть. Скоро рассвет. Скоро придётся снова натягивать маску, улыбаться и шутить. Но в эту мрачную, беспощадную тишину, в этот промежуток между кошмаром и реальностью он позволил себе просто быть — журавлём в саже, тоскующим по небесам, которых больше не существует.

Тишина в его покоях была обманчивой. Снаружи — лишь шепот ветра в кронах деревьев да отдалённый перезвон колокольчиков. Но внутри... внутри звучали крики.

Он сидел, сгорбившись над низким столиком, пальцы до побеления костяшек сжимали рукав кимоно. Для Цитадели и его обитателей он был Санивой, но в этот миг у него не было имени. Он был просто сосудом. Сосудом, в который сочилась боль его мечей.

Удар в плечо был внезапным и жгучим, заставив Саниву содрогнуться, стиснуть зубы и закрыть на мгновение глаза. Боль. Он её ждал. Тонбокири. Копьё яри приняло на себя атаку, предназначенную кому-то другому. Металл скрипел, яростно сопротивляясь, но лезвие уже пронзило плоть, и обжигающая волна боли прошла сквозь пространство прямо в тело Санивы. Он невольно прижал ладонь к плечу, чувствуя, как по коже расползается липкий невидимый жар. Он тяжело дышал, ощущая, как что-то тёплое и металлическое поднимается к горлу. Санива знал этот вкус — вкус чужой крови, что не была его собственной.

Едва он попытался перевести дух, как новая боль пронзила его — острая костоломная агония в кисти левой руки. Кашуу Киёмицу. Санива почувствовал, как хрустнули кости, а следом волной накатила ярость — не своя, чужая. Горячая, слепая, смешанная с горьким негодованием от собственной неловкости.

А потом... потом пришла настоящая боль. Та, что заставила его сдавленно вскрикнуть, сползти на пол и сжаться в комок на циновках. Острая, пронзительная, несущая с собой целую бурю отчаяния и страха. Гокотай. Хрупкий, робкий меч-танто, чьё присутствие обычно ощущалось лёгким, трепетным вихрем. Сейчас этот вихрь был пронзён насквозь. Санива почувствовал, как нечто маленькое и беззащитное разрывается внутри него самого — не столько физическая рана, сколько душевная, крик о помощи, полный детского недоумения и ужаса. Это было невыносимо. Слезы сами потекли по его щекам, смешиваясь с потом, стекающим со лба. Санива обхватил себя руками, раскачиваясь на полу, словно пытаясь успокоить того, кто был так далеко, но чья боль стала его собственной.

Он закрыл глаза, пытаясь хоть ненадолго отсечь себя от этого потока, найти в себе тихую гавань и передохнуть. Но его тут же пронзило не остриё, а нечто иное.

Пронизывающий абсолютный холод, заморозивший кровь в жилах. Не боль, не ярость — лишь безжалостная, кристально чистая решимость. Цурумару. Это чувство не причиняло физической боли. Оно было куда страшнее. Оно проникало вглубь, обнажая всю глубину его собственного страха — страха потерять их. Не успеть спасти. Увидеть, как они рассыпаются в пыль.

Санива распластался на циновке, беззвучно рыдая и затыкая рот рукавом кимоно. Его тело сотрясали спазмы чужой боли, а сердце разрывалось от любви, которая и была источником всех этих мучений.

Именно так он и жил. Через него проходили все раны тоукен данши. Каждый шрам, оставленный на лезвии, отзывался шрамом на его душе. Каждая трещина — надломом в его сердце. Он был не просто Хозяином. Он был живым щитом, громоотводом для их страданий. Его тело, редко покидающее покои, было картой всех сражений Цитадели, написанной невидимыми чернилами агонии.

Он пронзал сам себя снова и снова каждый раз, отправляя их в бой. И он знал — не выдержать этого он не мог. Потому что это была его единственная, самая страшная и самая прекрасная миссия — чувствовать. Быть их болью, чтобы они могли оставаться своей славой.

И в кромешной тьме его личной битвы он снова поднялся. В наступившей тишине раздался тихий, почти неслышный стук в сёдзи. Верный Хассэбэ. Как всегда, в нужный момент, с ароматным чаем и сладостями. Санива медленно, с тихим стоном выпрямил спину и тыльной стороной ладони смахнул влагу с лица. Затем глубоко вздохнул и натянул на свои губы тонкую тень улыбки — ту самую, кроткую и всепонимающую, которую ждали от него все обитатели Цитадели.

— Войдите, — прозвучал спокойный и ровный голос, будто в этой комнате ничего не произошло. Будто его душа в этот самый момент не рвалась на части от боли и отчаяния.

Он снова был Санивой. Чтобы принять следующую рану.

Вечерний воздух был густым и сладким, как невысказанная тайна, пах влажной землей и цветущей вишней, а вдали слышался тихий плеск воды из ручья, что протекал через Цитадель. Саё Самонджи сидел на энгаве рядом с Окурикарой, разложив на чистой ткани инструменты для заточки. На подносе аккуратно лежали мелкозернистый камень, фарфоровая чашечка с маслом и его танто — они только начали свой вечерний ритуал, когда взгляд Саё привлекла огромная старая сакура, растущая вдалеке. Её мощный, искривлённый ствол был испещрён шрамами времени, как тело старого воина, пережившего бесчисленные битвы, а ветви, усыпанные нежно-розовыми цветами, тянулись к небу, словно тысячи рук, воздетых в безмолвной молитве о защите.

Рядом, прислонившись спиной к ступенькам, лениво потягивался Кашагири. На его плече, свернувшись калачиком и греясь в лучах заходящего солнца, мурлыкал маленький чёрный котёнок. Кашагири почесал его за ухом, и котенок довольно зажмурился.

— Она никогда не увядает, — тихо заметил Саё, отрываясь от созерцания сакуры.

Кашагири с интересом проследил за взглядом маленького танто.

— Как говорит Иманоцуруги, — Кашагири прищёлкнул языком, — не увядала никогда на его памяти. А память у него длиннее, чем у этого ствола. Думаешь, сакура — это просто красивое деревце для нашего услаждения? Верно я говорю, Кара?

Окурикара, не прерывая движения точильного камня по своей утигатане, коротко кивнул. Методичный скрежет стали заполнял пространство между словами.

— Эй, Кара-бо! — Цурумару Кунинага появился из-за угла внезапно, как большая белая бабочка, выпорхнувшая из сумерек. Его юката переливалась всеми оттенками оранжевого и розового, глаза сияли озорным любопытством, а на лице играла привычная беззаботная улыбка. Он принёс едва уловимый запах скошенной травы, словно только что кувыркался в поле. Прежде чем кто-либо успел опомниться, он уже удобно устроился на энгаве рядом с Окурикарой, похлопав того по плечу с той бесцеремонной фамильярностью, которую не позволял себе никто другой в Цитадели.

Кашагири фыркнул, пряча улыбку в шерстку своего кота. Он уже привык к выходкам Цурумару, но каждый раз не мог не поражаться, как суровый Окурикара — тот самый, чье молчание могло быть страшнее любого крика — позволял так обращаться с собой. Это было одним из немногих явлений в Цитадели, которое всё ещё вызвало у Кашагири лёгкое недоумение, приправленное снисходительной усмешкой.

Саё же наблюдал за происходящим с тихим благоговением. Для него Окурикара был воплощением сосредоточенности и силы, строгим наставником, чьё молчаливое одобрение значило больше громких похвал. Видеть, как этот самый наставник безропотно терпит фамильярности беззаботного старшего товарища, было для Саё откровением. В его голубых глазах читалось немое удивление, смешанное с детским восторгом — словно он невольно подсмотрел за чем-то сокровенным, тайной дружбой двух великих воинов.

— Никак новую сказку рассказываешь? — Цурумару весело подмигнул Саё и Кашагири, абсолютно игнорируя каменное лицо Кары. — Ну-ну, продолжай, продолжай. Я с удовольствием послушаю.

Окурикара лишь слегка вздохнул, но не стал отстраняться. Все знали — Цурумару был единственным, кому дозволялось подобное. Между ними существовало давнее, прочное соглашение, рожденное в бесчисленных битвах плечом к плечу.

— Это не сказка, — поправил Кара, но в его голосе не было раздражения, только сухая констатация факта. — Это древняя легенда.

— А я разве спорю? — Цурумару беззаботно рассмеялся, снова похлопав Кару по плечу. — Просто смотрю на тебя и радуюсь, что у меня такой умный напарник. Ну же, не тяни, просвети молодежь. Или ты ждешь, пока я начну вместо тебя?

Окурикара бросил на него короткий взгляд, в котором мелькнуло что-то отдаленно напоминающее тихую ярость, которая, впрочем, очень быстро потухла.

— Это не просто дерево, — наконец начал он, и Цурумару довольно кивнул, улегся на спину на энгаве и закинул руки за голову.

Окурикара отложил точильный камень, и его пальцы на мгновение сомкнулись на рукояти меча в том самом жесте, что Саё видел во время их утренних занятий — проверяя связь с металлом, с историей, с самой сутью их существования. Когда он заговорил снова, его голос обрёл ту же мерную ритмичность, что и движение точильного камня:

— Его ствол — хребет нашего мира. Не просто опора, а стержень, вокруг которого вращается время в этих стенах. — Он провёл ладонью над лезвием, не касаясь его, словно ощущая исходящую от сакуры энергию. — Корни пьют не просто воду из земли, а саму её жизненную силу. А ветви... — Кара на мгновение замолчал, его взгляд устремился сквозь розовые лепестки к невидимому барьеру, — ...они ткут не просто тень, а купол, что скрывает нас от чужих глаз и враждебных временных потоков.

Цурумару, лежа на спине с закрытыми глазами, время от времени кивал, словно подтверждая каждое слово — то ли потому что уже слышал эту историю, то ли потому что чувствовал её правду на уровне, недоступном другим.

— Пока стоит этот ствол, — голос Кары прозвучал особенно весомо, — стоим и мы. Пока течёт по нему сок — мы держим клинки в руках и помним, зачем нас выковали.

— Сок? — осторожно переспросил Саё так же, как когда-то спрашивал о тонкостях заточки. Он невольно провел пальцами по лезвию своего танто, вспоминая урок о весе камня и правильном нажиме.

— Погоди, — Кашагири поднял руку, пытаясь осмыслить услышанное, — то есть ты имеешь в виду, что?..

— Сила, — просто ответил Кара. — Сила, что позволяет нам сражаться с теми, кто хочет переписать историю. Она исходит от ствола. Но её источник… — он снова замолчал, и в этой паузе был весь смысл.

Цурумару медленно кивнул, подтверждая сказанное напарником, и его улыбка слегка померкла, уступив место задумчивости.

— Источник — Санива-сама, — произнёс он тихо, и в его голосе исчезли все следы привычной лёгкости. Он снова сел и взглянул на цветущую сакуру с выражением, в котором чувствовалась и тоска, и благоговение, и боль. — Мы — его лезвия. Но он — наша рукоять. И наша опора. Всё, что мы из себя представляем — это его воля, его дух и его жертва.

— Жертва? — насторожился Кашагири.

— Дерево живёт, пока живы его корни. — Цурумару поднял руку, словно хотел прикоснуться к стволу. — Каждая ветвь — надежда Санивы-сама. Каждый цветок — его молитва о нашем возвращении. А вот ствол… — его голос стал серьёзным, — это его стойкость, решимость нести груз всех наших битв. Когда тяжело, когда клинок дрожит в ослабевших руках, когда тьма Ревизионистов накатывает на нас… мы вспоминаем сакуру. И видим не просто дерево. Мы видим душу Санивы-сама, его жертву, его любовь. И понимаем, что не имеем права сдаваться.

Он опустил руку, и в его глазах промелькнуло то же выражение, что Саё видел у Окурикары, когда тот читал сказку о Момотаро — глубокая, безмолвная ответственность.

Воцарилась тишина, полная нового понимания. Даже Кашагири не нашёл, что сказать. Теперь сакура виделась иначе — не просто цветущим и благоухающим украшением, а молчаливым стражем, древним алтарём, на котором приносилась жертва ради их существования.

Окурикару снова взял в руки точильный камень.

— Такова легенда, — произнёс он, и скрежет камня о сталь снова заполнил пространство. — Пока стоит сакура — мы сражаемся.

Саё посмотрел на дерево, и его пальцы сомкнулись на рукояти танто. Теперь он видел не просто цветущую сакуру. Он видел душу Хозяина, чьё сердцебиение отдавалось в каждом лепестке, чья боль запечатлелась в шрамах на коре. И понимал, что заточка клинка — это тоже молитва. Молитва о том, чтобы этот ствол стоял вечно.

Всё началось с той самой нелепой, но неизбежной случайности — той, что подбрасывает судьба, чтобы проверить на прочность не только нервы, но и самые незыблемые устои Цитадели.

Ханако, наконец-то выбравшаяся из своего кабинета с твёрдым намерением изучить лабиринты собственных владений, шла в сопровождении Хашекири Хасэбэ. Тот неотступно следовал рядом с ней, зачитывая расписание дел на день и делая карандашом пометки в своём блокноте.

— …и после полудня советую посетить новый сад камней, — вёл неторопливый рассказ Хасэбэ, подстраиваясь под шаг Ханако. — Соза и Косэцу Самонджи проделали невероятную работу и…

Не успел он договорить, как из дверного проёма вышли Цурумару и Хизамару, оживлённо жестикулируя.

— И представляешь, — увлечённо говорил Хизамару, — если бы Аниджа тогда не нашел тот проход…

В этот критический момент Ханако, погруженная в свои деловые заботы, а именно, в мысленное составление списка принадлежностей для рисования, которые нужно докупить по просьбе Саё, младшего брата Созы и Косэцу, и в размышления о том, как бы потом не забыть обо всех этих важных бытовых мелочах, — оступилась, неловко запутавшись в складках кимоно, и её нога предательски поехала в сторону. С тихим удивлённым «Ой!» она полетела вниз, инстинктивно выбросив вперёд обе руки, чтобы смягчить неизбежное столкновение.

— Госпожа! — в отчаянии выкрикнул Хасэбэ, отбросив блокнот в сторону. Он рванулся вперёд, машинально протягивая руку, чтобы поддержать Ханако, которая теряла равновесие, но понял, что его усилия напрасны. С отчаянным видом он застыл, наблюдая, как его рука рассекает пустоту. Это означало одно: Хашекири Хасэбэ, Хранитель Цитадели, будет навсегда опозорен. Его репутация, выкованная годами безупречной службы, рушилась на глазах из-за такой мелочи, как неспособность защитить драгоценную хозяйку от банального падения.

Но ладони Ханако нашли совершенно иную опору. Сначала они проскользили вниз по спине идущего впереди Цурумару, а после с естественной силой сжали нечто весьма выпуклое и упругое, скрытое под знакомой белой тканью.

— Ками-сама… — ошеломленно прошептал Хизамару в воцарившейся тишине, нарушаемой лишь приглушённым стуком деревянных мечей в додзё и звонким смехом мальчишек-танто, игравших в мяч на поляне. — Цурумару, твоя... твоя неприкосновенность...

Цурумару замер, будто его поразило небесным безмолвием. В его широко распахнутых золотистых глазах читалось полное отсутствие мыслительных процессов — лишь чистая, необработанная информация о случившемся катастрофическом нарушении личного пространства.

Хасэбэ ошеломлённо застыл с разинутым ртом.

«ЭТО НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ПРОТОКОЛУ!» — вопило всё его существо. Его безупречное спокойствие дало трещину — карандаш в руке тихо, но отчётливо хрустнул.

— Ой, прости! — Ханако тут же отдёрнула руки, но вместо того, чтобы встать, удобнее уселась на пятки, готовясь к детальному изучению неожиданной находки.

Цурумару не двигался, превратившись в статую самого себя. Он моргнул. Затем ещё раз, медленно, будто перезагружая зрение. Его рот приоткрылся, а мозг, способный в долю секунды просчитать траекторию удара клинка, сейчас выдавал лишь белый шум.

А вот аналитические способности Ханако, напротив, работали на полную мощность. Её мозг, привычно настроенный на сбор и обработку данных, уже завершил первичный анализ тактильной информации, формируя гипотезы.

— Хм, — невольно вырвалось у неё. Её пальцы всё ещё сохраняли чёткий отпечаток упругой поверхности. Ханако с искренним любопытством разглядывала свои собственные ладони, будто впервые обнаружила у них такой полезный научный потенциал. — А у тебя, оказывается, очень приятная на ощупь и упругая... кхм, попа.

Не в силах устоять перед порывом провести повторный эксперимент, она снова протянула руки. На этот раз её движения были лишены случайности — с методичной дотошностью учёного, ставящего решающий опыт, Ханако обследовала ягодицы Цурумару, оценивая их форму и упругость. Её взгляд стал отстранённым, словно она видела перед собой не часть тела, а ценный объект исследования. Она осторожно надавливала и проводила нежные поглаживания, чуть сжимая и разжимая пальцы, как будто проверяла качество спелого персика на рынке.

— Да-а-а… — протянула она с явным одобрением, ещё раз слегка сжав пальцы. — Идеальная упругость. Не слишком твёрдые, не слишком мягкие.

Обычно невозмутимый насмешник, привыкший парировать любое замечание, сейчас Цурумару молчал, словно его язык намертво прилип к нёбу. Его лицо, всегда озарённое хитрой ухмылкой, залилось таким ярким румянцем, что даже кончики белых волос, казалось, порозовели. А в глазах читалась одна-единственная мысль, пульсирующая с панической частотой: «Госпожа… руки… трогает…» Остальное тонуло в густом тумане всепоглощающего стыда.

— Г-гспож-жа?.. — Его голос был сдавленным и едва различимым. Цурумару медленно, как во сне, сделал неуверенный шаг вперёд, инстинктивно пытаясь устраниться от смущающего контакта. Он с опаской оглянулся на хозяйку через плечо, готовясь в любой момент броситься наутёк.

— Очень даже… — заключила Ханако, и в её голосе прозвучала неподдельная, почти профессиональная оценка. — Очень. Делаешь приседания?

Цурумару, не в силах произнести ни слова, просто кивнул.

Хизамару, с явным интересом наблюдавший за происходящим, фыркнул в кулак, и его плечи затряслись от сдерживаемого, но все равно прорывающегося смеха. Но этот звук, подобно щепотке соли на открытую рану, заставил Хасэбэ вздрогнуть. Он бросил на собрата уничтожающий взгляд, полный немого возмущения и личного оскорбления, как будто это его собственную честь попрали. «Не смей насмехаться над… над… над несправедливостью мироздания!» — читалось в его глазах.

— Госпожа, позвольте выразить своё глубочайшее возмущение подобным… неподобающим контактом! — Голос Хасэбэ дрожал от смеси шока, профессиональной тревоги и… внезапно вспыхнувшей жгучей ревности?

«Мои ягодицы ежедневно проходят строжайший визуальный и тактильный контроль на соответствие стандартам цитадели! Я бы счёл за честь предоставить их для вашего сравнительного анализа!» — пронеслось в его голове.

Но Ханако, казалось, не слышала своего верного хранителя. Её взгляд был прикован к Цурумару, который медленно отходил, неловко, но решительно прикрывая руками место, удостоившееся столь пристального внимания хозяйки.

Она, не глядя, оперлась на предложенную руку Хасэбэ и встала.

— Кажется, пронесло… — тихо, но отчетливо выдохнул Цурумару, расправляя складки на хакама.

Но, к изумлению всех присутствующих, Ханако вдруг похлопала себя по ягодицам, будто сравнивая ощущения. А затем её взгляд снова встретился с испуганными глазами Цурумару. Она шагнула вперёд с сосредоточенностью хищника, который уже выбрал свою добычу.

— Цурумару, повернись, пожалуйста. Хочу ещё раз пощупать, чтобы сравнить, — решительно и непоколебимо потребовала она.

Со стороны донесся странный звук — смесь бульканья и сдавленного мычания. Это Хизамару, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, громко икнул, а затем медленно сполз по стене, беззвучно зайдясь в истерическом смехе. А бедный Хасэбэ так сжал в руке несчастный карандаш, что тот с треском осыпался деревянными щепками прямо на его блестящие туфли, добавляя печальную нотку к общему хаосу.

— Н-нет!.. — Голос Цурумару сорвался на высочайшую ноту, став пронзительным и почти детским от чистого, беспримесного ужаса. Он отпрянул так резко, что споткнулся о ноги хохотавшего Хизамару, с глухим стуком шлёпнулся на пол и уставился на приближающуюся Ханако с видом загнанного зверька.

— Госпожа, умоляю, остановитесь! — Его голос дрожал, а взгляд метался между решительным лицом Ханако и её целеустремлённо протянутыми руками. — Это… это неправильно! Так нельзя!

— Но я же почти ничего не успела понять! — с искренним огорчением воскликнула Ханако, делая ещё пару шагов и приседая перед ним. — Всего одно прикосновение! Для чистоты эксперимента!

В глазах Цурумару вспыхнула настоящая паника. С проворностью, достойной его легендарной скорости, он вскочил на ноги и отпрыгнул назад, будто от него только что потребовали непосильного. Бегло осмотрелся, отметив обиженно поджатые губы Хасэбэ и корчащегося от смеха Хизамару, выпалил: «Простите, Ханако-сама!» и, не теряя ни секунды, бросился прочь, оставляя за собой шлейф унижения и разбитых надежд на неприкосновенность.

* * *

Они влетели во внутренний двор, где на энгаве, залитой мягким утренним солнцем, сидели Миказуки и Угуисумару, наслаждаясь размеренным чаепитием. На низком деревянном столике между ними стоял изящный фарфоровый чайник, из которого медленно поднимался пар, и тарелочка со сладостями, аккуратно разложенными по размеру. Воздух был наполнен спокойствием и ароматом зелёного чая.

К лёгкому изумлению старших мечей, первым промчался Цурумару — его белое хаори развевалось, как знамя, а на лице застыла маска чистого отчаяния. За ним, подобрав полы своего розового кимоно, неслась Ханако с горящими глазами одержимого исследователя.

— Цурумару-кун, постой же! — Её голос звенел неподдельным азартом. — Я просто хочу ещё разок потрогать! Это для науки!

— Никогда! — срываясь на фальцет, выкрикнул тот, закладывая крутой вираж вокруг высокой сосны и в панике оглядываясь через плечо. — Ни за какие сокровища мира!

— Ха-ха-ха! — мягко рассмеялся Миказуки, даже не сдвинувшись с места. — Кажется, наша новая хозяйка со всей серьёзностью подошла к знакомству с традициями Цитадели. И, судя по всему, некоторым из них потребуется более… глубокое изучение, чем ожидалось.

— Да уж, — кивнул Угуисумару, со снисходительной усмешкой наблюдая, как эксцентричная парочка исчезает в противоположном конце двора. — Давно пора было кому-то поставить нашего резвого журавля на место. Его лёгкость бытия, видимо, стала слишком уж… ощутимой.

— Похоже, — Миказуки прикрыл глаза, с удовольствием вдыхая аромат чая, — Цурумару наконец-то встретил охотника, которого не может перехитрить. И, надо сказать, этот охотник проявляет поистине восхитительную настойчивость. В такие моменты понимаешь, что истинное познание природы вещей порой требует самых неожиданных практических занятий.

* * *

Преодолев конюшни и едва не сбив с ног Бузена и Мацуи, которые тут же что-то возмущенно крикнули, Цурумару выскочил к озеру, где Касэн Канесада как раз степенно развешивал для просушки только что выстиранное бельё. Взгляд Цурумару метался в поисках спасения. Идея родилась мгновенно. Сдёрнув с верёвки первую попавшуюся простыню, Цурумару неуклюже закутался в неё с головой, пытаясь прикинуться Яманбагири или, на худой конец, призраком. Он замер, стараясь дышать как можно тише, хотя сердце пойманой птицей колотилось в груди.

— Касэн, — раздался голос Ханако, подбежавшей к озеру. В щель между развешанными юкатами, Цурумару видел, как она крутила головой во все стороны. — Ты случайно не видел Цурумару?

Касэн медленно повернул голову. Его спокойный взгляд скользнул по неестественно застывшей фигуре, с головой закутанной в простыню и с торчащими из-под неё знакомыми сандалиями. Он удивлённо поднял бровь, с едва заметным вздохом подмечая, что свежевыстиранное белье используются весьма нетрадиционно.

Из-под импровизированного капюшона на него взглянули испуганные золотистые глаза. Цурумару беззвучно прошептал: «Не выдавай меня», высовывая руку из-под простыни и лихорадочно хватая первую попавшуюся юкату из корзины. Быстро, но неуклюже, он повесил её на верёвку рядом с собой, стараясь слиться с окружающим пейзажем.

— Не видел, госпожа, — невозмутимо ответил Касэн, едва скосив глаза на белую макушку, мелькавшую среди веревок с бельем. Его взгляд лишь на мгновение задержался на ней. — Возможно, стоит поискать его на конюшне… или в додзе?

Ханако, проследив за его взглядом, понимающе кивнула. Слегка нахмурившись, она с разочарованным видом повернулась, чтобы уйти. Ей казалось, что она улавливает какой-то подозрительный шелест, но убедительных доказательств, а тем более цели для исследования, не находилось.

— Госпожа ушла, — через какое-то время тихо произнёс Касэн, сдвигая подальше от Цурумару только что повешенную юкату. — Не хочешь рассказать, что произошло и почему ты прячешься от нашей госпожи?

Цурумару с облегчением стянул с себя простыню и, не глядя, сунул в руки Касэну. Наклонившись, он упёрся ладонями в колени и тяжело задышал. Его лицо исказила гримаса отчаяния, смешанного с полным истощением.

— Ханако-сама... Она... Она... — он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Она облапала мою задницу и теперь хочет еще! — выпалил он скороговоркой. — Если бы не эта простыня, я бы... — его передернуло от ужаса. — Наверное, нужно будет найти Яманбагири и поблагодарить.

— Нашла! — с детским восторгом и одержимым азартом настоящего исследователя воскликнула Ханако, словно из ниоткуда выныривая из-под свисающих простыней, где она терпеливо караулила, присев на корточки. Её глаза сияли торжеством охотника, наконец-то выследившего дичь. Она широко раскинула руки, готовая обнять загнанную в ловушку добычу и снова приступить к исследованиям. — Иди ко мне, Цурумару!

С громким вскриком, похожим на крик раненого журавля, Цурумару рванул прочь, оставляя позади Касэна в полном замешательстве.

* * *

Кашуу Киёмицу и Ясусада Яматонаками стояли на пороге додзе, полотенцами вытирая пот с лиц после интенсивной тренировки. Мышцы приятно гудели от напряжения, а прерывистое дыхание только начало восстанавливаться. Воздух вокруг них ещё пах деревом и потом от отработанных ударов.

— Эй, Цурумару! — крикнул Кашуу, заметив быстро приближающуюся белую фигуру. — Это что, новая тренировка на скорость? Выглядит напряжённо!

— Спасаюсь от госпожи! — Цурумару пронёсся мимо них, даже не поворачивая головы, но его голос был полон неподдельной паники и какого-то отчаянного фальцета.

— ЧТО?! — в унисон выдохнули Кашуу и Ясусада, остановившись как вкопанные.

Они с изумлением проследили за исчезающим за поворотом Цурумару и за хозяйкой, которая бежала за ним, энергично размахивая руками и не отставая ни на шаг. Цепочку бегущих завершал Хасэбэ. Он бежал с идеальной осанкой, но с таким суровым и мрачным выражением лица, что Кашуу инстинктивно предпочел не комментировать увиденное: взгляд, устремлённый на спину Цурумару, излучал такое немое, но красноречивое осуждение, словно Хасэбэ хотел прожечь дыру в белом хаори. И было очевидно, что для него это не просто погоня, а вопрос принципа.

Ясусада задумчиво почесал затылок.

— Госпожа преследует Цурумару с таким азартом… — в его голосе послышалась неподдельная зависть. — Это явно что-то серьёзное. Или очень, очень необычное. Как считаешь, Киёмицу?

— Считаю, что нам срочно надо посмотреть, чем всё закончится, — твёрдо заявил Кашуу, когда погоня скрылась из виду. — К тому же не припоминаю, чтобы видел Хасэбэ в таком состоянии.

Тем временем Цурумару уже мчался в сторону спасительных жилых покоев. Хасэбэ, не отстававший ни на шаг, в душе ликовал и страдал одновременно.

«Всего одно слово, госпожа! Скажите “Хасэбэ, ваша очередь!”, и я с готовностью подставлю всё что угодно для ваших исследований! Даже свою жизнь, если потребуется! Почему же вы смотрите только на этого белого пустомелю?!»

И вот, когда впереди уже виднелся спасительный поворот в комнату, путь Цурумару преградила знакомая чёрная фигура. Окурикара стоял, прислонившись к косяку двери, с невозмутимым видом поедая мандарин. Казалось, его янтарного цвета глаза были поглощены лишь цитрусовой долькой.

— Кара-бо, подвинься! — взмолился Цурумару, в голосе которого впервые зазвучали отчаянные нотки.

Но в этот момент сзади раздался звонкий, полный непоколебимой решимости крик Ханако:

— Окурикара, поймай его! Держи Цурумару!

Золотистые глаза медленно поднялись на Цурумару, будто оценивая траекторию летящего насекомого, которое он наблюдал уже давно. В их глубине на секунду мелькнула редкая искра — не злобы, но холодного, выстраданного за долгие месяцы терпения торжества. Это был тот самый миг, о котором Кара, возможно, и не молился, но определённо мысленно берёг, как драгоценный артефакт.

С нарочитой медлительностью он отправил в рот дольку мандарина, давая Цурумару время осознать неминуемое. Движение было настолько демонстративным, что даже Кашуу, последовавший за погоней из любопытства, одобрительно крякнул, наблюдая со стороны.

— Ты не посмеешь… — начал Цурумару, приближаясь на полной скорости, но было поздно. Его мозг, перегруженный паникой, проигнорировал все признаки надвигающейся мести.

Окурикара, движимый годами накопившейся мелкой мести за все эти «Кара-бо!», внезапные объятия, когда он пытался сосредоточиться, наглое воровство еды с его тарелки и привычку Цурумару вешать на него, спящего, табличку «Будите осторожно: в спящем режиме может кусаться», сделал одно стремительное, но почти небрежное движение. Выставил руку, словно хотел остановить Цурумару дружеским жестом. А когда тот инстинктивно дёрнулся в сторону, уклоняясь от неожиданного препятствия, Кара с невозмутимым видом просто случайно подвинул ногу вперёд.

Цурумару, не ожидавший такого коварства от собрата, чья прямолинейность всегда казалась такой предсказуемой, споткнулся, беспомощно взмахнул руками и с грацией падающего журавля растянулся во весь рост прямо у ног по-прежнему невозмутимого Кары.

Этого мгновения хватило, чтобы Ханако, запыхавшаяся, но сияющая от азарта, будто зверь, готовый наброситься на свою добычу, настигла его.

— ПОЙ-МА-ЛА! — торжествующе воскликнула она, с лёгкостью запрыгнув Цурумару на спину, словно покорительница горы, достигшая вершины.

Цурумару замер, лёжа на земле и чувствуя, как две ладони крепко хватаются за его плечи. Он поднял голову и увидел перед собой присевшего на корточки Кару. Тот молча протянул Цурумару оставшуюся дольку мандарина, предлагая полакомиться сочной мякотью, будто демонстрируя победу через акт щедрости. Но Цурумару отчётливо видел едва уловимую тень удовлетворённой улыбки на обычно бесстрастном лице собрата. Это был безмолвный, но самый сладкий триумф в жизни Окурикары.

Цурумару отрицательно мотнул головой, понимая, что он окончательно и бесповоротно влип. Поражение было безоговорочным.

— Спасибо, Окурикара! — просияла Ханако. — Ты мой герой!

Кара лишь кивнул, развернулся и пошёл к себе, оставляя их вдвоём.

Цурумару, окончательно сбитый с толку и смущённый, не знал, как реагировать. Атаковать госпожу? Немыслимо. Продолжать позориться? Тоже не вариант!

Он глубоко вздохнул, ощущая на себе десятки любопытных взглядов собратьев, неофициально присоединившихся к погоне.

— Госпожа... — тихо начал он, стараясь сохранить остатки достоинства. — Может, вы всё-таки слезете с меня? И мы обсудим ваши... исследовательские потребности где-нибудь без лишних зрителей? — Он умоляюще посмотрел на неё через плечо. — Обещаю выполнить любую вашу просьбу. Но только... не здесь.

В голосе Цурумару звучала такая искренняя мольба, что Ханако наконец ослабила хватку. Её азарт немного утих, уступив место замешательству. Без свидетелей? Ханако подняла голову, полностью осознавая ситуацию. Они были не одни — за финалом их импровизированной погони наблюдали множество горящих глаз.

Хасэбэ стоял неподалёку с выражением затаённого негодования. Его осуждающий взгляд был устремлён на Цурумару, словно тот украл у него нечто ценное. Ясусада, оказывавший Хасэбэ молчаливую поддержку, тоже с оттенком зависти наблюдал за происходящим. Стоявший рядом напарником Кашуу скрестил руки на груди и саркастично хмыкнул:

— Наконец-то Цурумару нашёл достойного противника.

Бузен и Мацуи вышли из-за угла, привлечённые громкими звуками. Увидев, что Цурумару лежит на земле, а его хозяйка сидит у него на спине, они обменялись взглядами и рассмеялись с явным удовлетворением, словно говоря: «Так ему и надо!»

Чуть поодаль с корзиной высушенного белья в руках стоял Касэн. Тяжело вздохнув, он сокрушенно покачал головой, сожалея о судьбе постиранных вещей, и, ничего не сказав, молча ушёл, решив больше не участвовать в происходящем.

Цурумару, ощущая на себе пристальные взгляды, тихо произнёс:

— Госпожа?

Ханако наконец поднялась и протянула ему руку, чтобы помочь встать.

— Хорошо, — сказала она с тёплой, но многозначительной улыбкой. — Однако помни о своём обещании. И учти, мой научный интерес всё ещё не удовлетворён.

— Я помню, — обречённо повторил Цурумару, принимая её руку.

Он бросил последний взгляд на собравшихся, не ища ничьей поддержки — на ухмыляющегося Кашуу, на спокойного Окурикару, на печального Хасэбэ, и тяжело вздохнул. В его голове уже складывался план, как сохранить хоть часть своего утраченного авторитета и объяснить остальным нелепое положение вещей. Пусть сейчас он потерпел поражение, но битва ещё не была завершена. Главное — уйти с минимальными потерями чести и как можно дальше от любопытных глаз.

Стоявший поодаль Хасэбэ наблюдал за всей сценой с лицом, выражавшим всю гамму человеческих страданий — от профессионального унижения до личной трагедии. Он считал, что проиграть в столь важном деле легкомысленному журавлю абсолютно неприемлемо. И пока Ханако помогала Цурумару подняться, а вокруг них радостно смеялись зрители, Хасэбэ отвернулся и, используя огрызок сломанного карандаша, сделал новую запись в своём вечном блокноте. На этот раз он подчеркнул её так сильно, что бумага едва не порвалась:

«СРОЧНО: ВНЕСТИ В ЕЖЕДНЕВНЫЙ РАСПОРЯДОК:

1. Приседания — 5 подходов по 50 раз.

2. Выпады — 3 подхода по 30 раз.

3. Ягодичный мостик — 10 минут без перерыва.

4. Поручить Додануки Масакуни контролировать технику выполнения. Особое внмиание — форме и упругости».

Хасэбэ захлопнул блокнот и проводил удалявшихся госпожу и Цурумару взглядом, в котором пылала непоколебимая решимость. И пусть сегодня победа осталась за беловолосым нахалом, но он, Хашекири Хасэбэ, вернёт себе расположение госпожи. Даже если для этого придётся превратить свои ягодицы в эталон совершенства, одобренный самим Додануки!

Так неожиданно было положено начало Великой Гонки за звание обладателя лучших ягодиц Цитадели.