Карьерный рост Богини Очага (джен)

Гестия входила в лофт-пространство «Олимпа» не как просительница, а как равная. Её спокойная уверенность заставила ресепшионистку, собиравшуюся вежливо остановить «посетительницу без пропуска», замереть и лишь кивнуть.

— Я к Тимуру Романовичу, — сказала Гестия, и в её голосе прозвучала нота, от которой захотелось немедленно исполнить просьбу. — Он меня ждёт.

Секретарша, не задавая вопросов, проводила её по бесшумному коридору к двойным дубовым дверям. Гестия не ждала — постучала и вошла.

Кабинет был огромен. Одна стена — панорамное окно на город, другая — библиотека с книгами в одинаковых переплётах, третья — экран с бегущими цифрами котировок. За столом из чёрного дерева сидел мужчина. Он был погружён в документы, и Гестия увидела сначала только идеально уложенные седые волосы и дорогие часы на запястье.

— Тимур Романович, — начала она. — Я…

Мужчина поднял голову.

Время на мгновение остановилось. Глаза. Эти пронзительные, холодные, как горные озёра, глаза она видела тысячи лет назад. Но тогда они смотрели на мир с любопытством и дерзостью, а не с расчётом.

Прометей.

Похититель огня. Титан, бросивший вызов самим богам. Тот, кто принёс людям не только пламя, но и знание, ремёсла, надежду. И жестоко поплатившийся за это.

Он узнал её мгновенно. В его глазах мелькнул шок, затем — острый, ледяной интерес. Ни тени былого почтения.

— Гестия, — произнёс он. Голос был низким, бархатным, идеально поставленным. В нём не было ни капли тепла. — Какая… неожиданная встреча. Я слышал, ты сменила сферу деятельности. С Олимпа — в общепит. Довольно падение, даже для меня.

Укол был точным. Гестия не дрогнула.

— Я нашла новый очаг, Прометей. Или, прошу прощения, Тимур Романович. А ты, как я вижу, сменил огонь на золото. И, судя по всему, чувствуешь себя прекрасно.

Он жестом пригласил её сесть.

— Огонь примитивен. Он просто горит. А капитал… капитал даёт власть. Реальную власть над миром. Забудь про Прометея. Этот персонаж давно умер на той скале. Остался только я.

Разговор не задался с первых секунд. Они говорили на разных языках. Она — о душе места, о теплоте, о людях, которые приходят не за статусом, а за покоем. Он — о доле рынка, о монетизации аудитории, о лояльности бренду и драйве роста.

— Ты предлагаешь «договориться», — сказал он, откинувшись в кресле. — Но в чём суть твоего предложения? Ты хочешь, чтобы я перестал конкурировать? Это не в правилах игры. Ты можешь предложить мне поглощение. Я оценю твой актив — твой «душевный капитал», твой локальный фан-клуб — и предложу достойную цену. Ты становишься частью «Олимпа», получаешь долю, а я получаю твою историю для красивой легенды. «Кофейня с душой, вошедшая в нашу семью». Идеально.

— Мой «очаг» не продаётся, — холодно ответила Гестия. — Он не актив. Он дом.

Прометей усмехнулся. Усмешка была красивой и совершенно безжизненной.

— Дома тоже покупают и продают, дорогая. Всё продаётся. Просто цена разная. Твоя упёртость — это невысокая цена. А моё терпение не безгранично.

Разговор зашёл в тупик. Они смотрели друг на друга через стол — богиня домашнего уюта и титан, ставший капиталистическим хищником. Между ними лежала пропасть в три тысячи лет и совершенно разные системы координат.

Наконец Прометей вздохнул — устала, по-деловому.

— Знаешь что? Давай возьмём паузу. Полчаса. — Он посмотрел на часы. — Я даю тебе время осознать реальность. А мне… нужно сделать пару звонков.

Это была не уступка, а тактический ход. Он давил, давая понять, кто здесь диктует условия. Гестия кивнула, встала и вышла из кабинета.

Её отвели в небольшую стерильно-минималистичную переговорку с водой и видом на другой небоскрёб. Гестия села, не притрагиваясь к воде.

Шок от встречи проходил, уступая место холодной ярости. Прометей. Тот, кто когда-то был символом сострадания к людям, их защиты. Теперь он смотрел на них лишь как на потребителей, единицы в статистике. Он не просто стал смертным бизнесменом. Он стал циником, выжавшим из своей собственной мифологии все соки для создания бренда.

Она смотрела на город за стеклом. Её маленькая кофейня с мраморным очагом казалась песчинкой у подножия этих стеклянных гигантов. Но в песчинке теплился огонь. А эти гиганты были пусты и холодны внутри.

Полчаса. У неё было полчаса, чтобы найти слабое место в этой новой стальной броне Прометея. Он думал, что давит её своим превосходством. Но она знала его дольше, чем он сам себя помнил. Она помнила его до скалы, до орла, до славы и проклятия.

И она знала одно: даже у самого холодного и расчётливого титана должно остаться хоть что-то живое. Хоть тень былого идеализма. Или… хотя бы ахиллесова пята. Нужно было лишь вспомнить, где она.

Гестия закрыла глаза, отгородившись от блеска стекла и стали, и погрузилась в воспоминания, древние, как само мироздание. Ей нужно было оружие. И она знала, что найдет его не в бизнес-планах, а в мифах.

В стерильной тишине переговорки Гестия достала телефон. Не божественный луч, а обычный смартфон, который — по настоянию Виталика — купить. Она нашла в контактах номер, подписанный просто «Ф» с иконкой весов.

Трубку взяли со второго гудка.

— Фемида слушает.

— Это Гестия. Я у него. В «Олимпе».

Короткая пауза.

— И? Он согласен на диалог?

— Он — это Прометей.

На этот раз пауза была дольше. Гестия слышала, как Фемида набирала что-то на клавиатуре.

— Прометей — П. Тимур Романович Промыслов. Да, логично. Статуя у входа — титан, несущий факел, но из хромированной стали. Я всегда думала, что это просто пафос. Оказывается, автопортрет. Продолжай.

Гестия кратко изложила суть разговора: предложение о поглощении, холодный расчёт, тупик.

— Он дал полчаса, чтобы я «осознала реальность», — добавила она с лёгкой горечью.

— Классическая тактика давления, — безэмоционально констатировала Фемида. — Его реальность строится на праве сильного и на уверенности, что у тебя нет рычагов. Нам нужно найти рычаг. Или создать его.

— Я пытаюсь вспомнить что-то из прошлого. Что-то, что он хотел бы забыть, но не может.

— Личная жизнь богов редко является коммерческой тайной, — сухо заметила Фемида. — Его история с орлом и печенью — общеизвестна и даже романтизирована. Это его, прости за каламбур, бренд. Скажи, он выглядит… уязвимым? Есть ли что-то, что его явно раздражает?

Гестия закрыла глаза, вызывая в памяти образ за столом: безупречный костюм, холодные глаза, но…

— На столе у него стоит стакан. С водой. И лежит… яблоко. Одно, идеальное зелёное яблоко. Он его не ест. Оно просто лежит.

Ещё одна пауза на том конце провода.

— Яблоко… Это интересно. Прометей не имеет прямого отношения к яблокам. Яблоки — это Геспериды, это раздор, это Афродита… Подожди.

Гестия слышала быстрые щелчки клавиш.

— Есть версия, довольно маргинальная, что Прометей после освобождения Гераклом какое-то время скрывался в садах Гесперид. Неофициально, конечно. И что он был… впечатлён одной из сестёр-хранительниц. Эглой. Чьё имя, между прочим, означает «Блистающая». Вся история была крайне неудобна, так как сад охранял Ладон, а Геспериды были дочерьми Атланта… В общем, полный компромат для репутации титана-бунтаря. Никто не любит, когда герой внезапно оказывается влюблённым юношей, прячущимся в кустах от дракона.

Гестия почувствовала, как в её сознании что-то щёлкает.

— Ты думаешь, это яблоко — намёк? Ностальгия?

— Я думаю, это может быть ахиллесовой пятой. Не факт, что он до сих пор тоскует по ней. Но это — слабость. Пятно на идеальной биографии железного бизнесмена. История не про вызов богам, а про сантименты. Это может быть ключом.

— Но как это использовать? Угрожать рассказать прессе? «Глава «Олимпа» в юности прятался в саду от змея ради любви»? Звучит скорее мило, чем компрометирующе.

— Не угрожать. Напомнить, — поправила Фемида. — Создать ситуацию, где он сам вспомнит, кем был. Где его нынешняя броня даст трещину. Спроси его не о сделке. Спроси его о том, что он считал важным тогда. О том, ради чего он всё это затеял. Не ради власти. Ради… людей. Ты говоришь, он презирает «огонь» как примитивную технологию? Напомни ему, что этот огонь когда-то означал не контроль, а освобождение. Намекни на яблоко. На сад. На блеск, который не купишь за деньги.

Гестия молча обдумывала план. Это был тонкий, рискованный ход. Не давить, а поддеть. Не атаковать его бизнес, а апеллировать к призраку его прошлого «я».

— Есть ещё один юридический момент, — добавила Фемида. — Его сеть «Олимп» агрессивно расширялась, поглощая мелких игроков. Я быстро прогнала по базам. Есть как минимум два иска от бывших владельцев о нарушении условий договоров, о недобросовестной конкуренции при слиянии. Дела замяты, урегулированы. Но шлейф недовольства есть. Если ты сможешь вывести его из равновесия, заставить принять нерасчётливое решение… он может оступиться. А я, при необходимости, смогу подсказать этим самым бывшим владельцам, куда подать новые, уже более веские запросы.

— Ты предлагаешь сыграть на его гордыне и ностальгии одновременно, — подытожила Гестия.

— Я предлагаю использовать знание. Наше главное оружие. У нас нет его денег. Но у нас есть память. И в данном случае память может оказаться сильнее капитала. Удачи. У тебя осталось… семнадцать минут.

Связь прервалась. Гестия положила телефон на стол. Она больше не смотрела на бездушный город за окном. Она смотрела внутрь себя, собирая воедино образ того Прометея: дерзкого, сострадательного, влюбчивого и глупого. Того, кто нёс огонь не для того, чтобы им торговать, а чтобы согреть.

Она встала и поправила складки своего простого платья. Время «осознавать реальность» Прометея истекло. Теперь настало время напомнить ему его собственную. Не ту, что он построил из стекла и стали. А ту, что была высечена в мифе. И, возможно, до сих пор тлела где-то глубоко внутри, под холодным пеплом цинизма.

Она вышла из переговорки и твёрдым шагом направилась обратно к дубовым дверям. На лице её не было ни страха, ни подобострастия. Только спокойная уверенность хранительницы огня, которая знает: даже самое холодное сердце когда-то билось в такт с живым пламенем. И его можно разжечь снова.

Гестия вернулась в кабинет ровно через тридцать минут. Прометей сидел в той же позе, будто не двигался с места. Только яблоко на столе было повёрнуто другой стороной.

— Ну что, осознала преимущества моего предложения? — спросил он, не глядя на неё, листая документы.

Гестия села напротив. В её манерах не было и тени агрессии или мольбы. Была лишь тихая, непробиваемая твердыня.

— Я осознала, что ты предлагаешь мне кусок золота в обмен на мою душу. А душа, как ты сам знаешь, весит больше золота.

Он поднял взгляд, и в его глазах блеснуло что-то вроде усталого раздражения.

— Поэтично. Но нефункционально.

— Я подумала о компромиссе, — продолжила Гестия, её голос звучал ровно. — Ты оставляешь нас в покое. Не скупаешь здания вокруг, не переманиваешь наших сотрудников тройными зарплатами, не заваливаешь район рекламой «Олимпа». А мы… мы остаёмся маленьким, не конкурентным для тебя локальным местом. Анклавом. Ты даже можешь использовать это в пиар-акциях: «Уважаем традиции. Сохраняем уникальные места в городе». — Она сделала паузу, глядя прямо на яблоко. — Это придаст твоему бренду… глубины. Человечности. Вместо образа бездушного гиганта.

Прометей отложил документы. Он смотрел на неё, пытаясь понять, где подвох.

— Ты предлагаешь мне… спонсировать твоё существование в обмен на пиар-историю?

— Я предлагаю симбиоз. Ты получаешь красивую легенду о том, что даже титан уважает домашний очаг. Я получаю возможность этот очаг поддерживать. Без посягательств. — Она мягко улыбнулась. — Вспомни сады, Прометей. Не все ценные вещи должны быть за колючей проволокой и под охраной дракона. Некоторые просто растут. И их красота — в их недоступности для масс.

При упоминании садов его пальцы чуть заметно дёрнулись. Он отвёл взгляд к окну, но Гестия уловила мгновенную тень на его лице. Не боль, а нечто вроде щемящей ностальгии по чему-то, что нельзя купить.

— И что я получу кроме красивой картинки для годового отчёта? — спросил он, его голос чуть потерял стальную бесцветность.

— Ты получишь доказательство того, что не всё можно измерить KPI, — тихо сказала Гестия. — Иногда огонь в очаге ценнее всего освещения города.

Он долго молчал, глядя в окно. Битва титанов проходила в его голове: холодный расчёт против призрака былых идеалов.

— Ладно, — наконец выдохнул он, поворачиваясь к ней. — Пробный период. Три месяца. Никаких официальных договоров. Джентльменское соглашение. Если твоя «уникальность» начнёт хоть как-то влиять на мои ключевые показатели — всё аннулируется. И никаких садов в пресс-релизах. Чистая экономическая целесообразность сохранения локального колорита. Ясно?

— Как день, — кивнула Гестия. Это была не победа. Это было шаткое перемирие. Но это было лучше, чем капитуляция.

Она вышла из башни «Олимпа» с чувством тяжёлой, кислой усталости. Не от борьбы, а от самого процесса — от этой игры в кошки-мышки, от необходимости быть хитрой, от вида того, во что превратился когда-то благородный титан.

Раздражение, сдержанное во время переговоров, требовало выхода. И оно нашло его в лице идеальной мишени.

Кофейня «У Мельничного Руха»

Аркадий Семёнович, смертельно бледный, только что закончил составлять таблицу сравнения себестоимости «Канапе с икрой воспоминаний» и бюджетом небольшой космической миссии. Он увидел Гестию, и в его глазах вспыхнула надежда. Может, кошмар закончится?

— Аркадий Семёнович, — голос Гестии прозвучал сладко и ледяно одновременно. — Я рада, что вы так увлечены разработкой нового меню. Вижу огромный потенциал для вашего профессионального роста.

— Я… я тоже рад… — пробормотал он, чувствуя подвох.

— Поэтому, чтобы ускорить процесс, я расширяю круг ваших обязанностей. С сегодняшнего дня вы также отвечаете за полную инвентаризацию склада с пересчётом каждого зёрнышка кофе, каждой салфетки и каждой молекулы сиропа. Вручную. Дважды.

Составление подробного отчёта о поведенческих паттернах наших клиентов за последний год. С разбивкой по дням недели, погоде и фазам Луны.

Изучение санитарно-эпидемиологических норм для предприятий общественного питания за 1991-2024 годы. Конспект. На бумаге.

Проведение ежевечерних «летучек» с шефом Гельей по обсуждению каждой новой позиции меню. С подробным протоколом и анализом food-cost в реальном времени.

Лицо Аркадия Семёновича медленно сползало в немое отчаяние.

— И, — закончила Гестия, — для эффективности я рекомендую режим работы 22/2. Двадцать два часа труда, два часа на сон и личные нужды. Как вы знаете, в кризисные периоды менеджмент должен показывать пример самоотдачи.

— Два… два часа? — прохрипел управляющий. — Но это…

— Это ваша возможность проявить себя, — безжалостно продолжила Гестия. — Ведь вы же хотели быть полезным? Или я ошибаюсь?

В её вопросе висела невысказанная угроза: а не хочешь ли ты, шпион, чтобы я рассказала, кто тебя сюда прислал и с какими целями?

Аркадий Семёнович понял всё без слов. Его плечи опустились. Он кивнул, потер виски и побрёл к подсобке, где его ждала гора неучтённых крышек от стаканчиков.

Гестия смотрела ему вслед. Её раздражение немного поутихло, сменившись чувством… не справедливости, а баланса. Он пришёл её разрушать. Теперь он будет строить. Пусть даже это будет бессмысленная, каторжная работа. Пусть почувствует на своей шкуре вес каждой пылинки в этом царстве, которое он хотел захватить.

Она подошла к своему мраморному очагу и провела рукой по прохладному камню. Пламя электрической свечи ровно горело. Внешне всё было спокойно. Но она знала — перемирие с Прометеем хрупко. Ад на кухне продолжался. И где-то в городе Харон уже звонил Аресу, чтобы предложить тому пост министра обороны в государстве, которого нет.

Но её очаг всё ещё горел. И пока он горел, у неё был дом. И причина бороться. Даже если для этого приходилось превращаться в жестокую надсмотрщицу над вражеским агентом. Война есть война. Даже война за уют.