Испытание (гет)

— Со мной всё в порядке, — сказала Римма, кажется, уже в третий или четвёртый раз. — Правда...

— Конечно, в порядке, — согласился Володя. — У нас же обмороки в порядке вещей.

Голос его звучал ровно, но изменившийся тембр выдавал очень много разных эмоций. Муж сидел у Риммы в ногах, обхватив её за щиколотки. Это было не очень прилично, поскольку в спальне они были не одни, но очень приятно.

— Давление в норме, пульс тоже... — Нина убрала в футляр тонометр и стетоскоп. — Обмороки при беременности не редкость. Но тебе явно нужно больше отдыхать.

— Я постараюсь, — ответила Римма.

— Мы постараемся, — эхом отозвался Володя.

Нина оглянулась на него с пониманием, ласково похлопала Римму по руке и поднялась.

Они начали движение друг к другу ещё до того, как за Ниной закрылась дверь. Римма села, Володя пододвинулся к ней, скользнув тёплой ладонью от щиколотки до колена и выше. Остановились они на расстоянии дыханья друг от друга. Римма встретила горячий, растревоженный взгляд мужа — море нежности, чуть-чуть иронии и какая-то толика горечи на самом дне — почему?

— Хороши мы с тобой, ничего не скажешь: не заметили — оба, медиум и сыщик. И смех, и грех...

Он осторожно обнял её ладонями: одна бережно легла на живот, другая — на поясницу. И там, в пространстве между его руками Римма в первый раз почувствовала что-то... Она прерывисто вздохнула, почти всхипнула и прислонилась лбом к его плечу.

— А ещё я виноват — не понял, что ты всё-таки поверила в эту мерзость, — Теперь его голос зазвучал глухо и горько. — Ну как же так, лапушка?

— Ни в чём ты не виноват. Да и не поверила я до конца, я просто... решила не ждать.

То решение было болезненным, но несложным. Несколько месяцев после свадьбы Римма очень хотела ребёнка, заглядывалась на мам с колясками на улице, едва удерживалась, чтобы не связать что-нибудь миниатюрное. А потом в начале лета задремавшая на кухне соседка Клавдия Степановна вдруг посмотрела на неё пустыми глазами и совершенно чужим голосом сказала про "пустое чрево". Это было больно, как удар кнутом. В течение недели духи говорили с ней несколько раз — устами разных людей. Кроме кнута там был ещё и пряник — ей обещали другого, якобы предназначенного мужчину, с которым будет и потомство, и усиление дара, какая-то невероятная власть над людьми... То, чем соблазняли, казалось абсурдным и отталкивающим — до дурноты. Выбор был прост и очевиден: ей нужен был Володя и их общая "не судьба", и если платой за это оказывалось бесплодие, значит, так тому и быть. В конце концов, у него уже была дочь и внуки, а у неё — Мартуся, это больше, чем даётся многим.

Володя ту неделю провёл в командировке, ловил банду в карельских посёлках, так что с ним почти не было связи. Поначалу Римма вообще не хотела ничего рассказывать ему об этих визитах духов, но однажды среди ночи проснулась от нарастающего беспокойства за мужа и ужасной мысли о том, что принятое ею решение может стоить Володе жизни: его отберут, чтобы выбора у неё просто не осталось. Потом она летела к Штольманам, кричала в чёрное небо: "Только попробуйте!", тряслась с Платоном и Яковом в машине двенадцать часов по шоссе и просёлкам. Они успели тогда вовремя, всё обошлось, и Римма обрабатывала Володины синяки и ссадины, глотая слёзы, лежала рядом ночью, слушая его усталое ровное дыхание, и в ответ на его слова: "Давай, рассказывай уже, лапушка, что тебя мучает" не смогла промолчать⁽¹⁾.

— Решила не ждать? — Он шумно и досадливо выдохнул. — Вот привык я к тому, что ты у меня умнейшая женщина, а тут...

— Дурёха?

Вместо ответа он привлёк её к себе теснее.

— Скажи... — попросила Римма.

— Что?

— "Я тебе говорил!"

Володя тогда твердил ей, что "чёртовы духи" врут, проверяют их на вшивость и даже "берут на понт". Что если у них нет власти развести двух людей иначе, чем путём гнусных угроз и фантастических посулов, то и повлиять на то, кому в какой семье родиться, они не смогут. А тому, у кого есть для подобного и власть, и сила, незачем опускаться до шантажа.

— Лучше я скажу, что никогда ещё не был так рад оказаться правым. Да что там рад — просто счастлив!

Римма высвободилась, чтобы посмотреть Володе в глаза, а потом поцеловала его — первой. Провела ладонями по покрытым непривычно густой щетиной щекам.

— Ты совсем зарос, целый ёж.

— Так забыл, когда последний раз держал в руках бритву.

На самом деле, его щетина отросла так, что даже перестала колоться — непривычное чувственное ощущение. Римма знала, что Володе было не до бритья, потому что из-за болезни Мартуси он не находил себе места точно так же, как и она сама. За это его отношение к Марте — ничуть не вымученное, живое, почти отцовское — она любила его ещё больше, хотя в такие минуты, как сейчас, казалось, что больше невозможно.

— Пожалуй, сейчас самое время пойти навести красоту, — произнёс он.

Римма рассмеялась и поцеловала опять, наслаждаясь его вкусом, глубоким будоражащим звучанием любимого голоса, растекающимся по коже жаром и откуда-то взявшимся ощущением триумфа. Это было их любимой шуткой с той самой первой незабываемой ночи на двоих, когда он внезапно отправился бриться, испугавшись её исколоть. С тех пор они оба, конечно же, стали гораздо смелее.

— Римчик, тебе бы отдохнуть...

— Так мы и отдохнём — вместе.

— Обязательно, только сначала запрёмся, поспим, а потом уже... Э-эм, а нам вообще можно сейчас?

— Конечно можно, если хочется.

— И врача спросить не надо?

— Можешь пойти, Нину спросить, — прыснула Римма.

— Да уж, таких вопросов я ещё Нине не задавал.

— ... В армию я мог бы уйти или до аспиратуры, или после, а ведь это целых три года разницы. За эти три года мы бы наверняка поженились, поэтому гораздо вероятнее вариант "до". Но если я ушёл "до", то есть сразу после института, в семьдесят восьмом году, то приехать к тебе в отпуск я должен был бы в августе семьдесят девятого, а погибнуть — ранней весной восьмидесятого. Это значит, солнышко, что сейчас меня бы уже не было, зато, наверное, был бы наш Яшка.

— Ты есть, — сказала Мартуся так, что у Платона всё внутри перевернулось.

Она прилегла на край дивана, лицом к лицу с ним. Надо было идти завтракать, но они совершенно увлеклись разговором.

— Ну конечно, я есть, о чём и речь. Если я есть здесь и одновременно меня нет там, то ты точно видишь картины не из нашей с тобой жизни. Нужно просто найти какую-нибудь временну́ю зацепку, чтобы в этом убедиться.

— Но я не помню никаких дат. Это так странно...

— Мне это тоже сначала показалось очень подозрительным, но потом я подумал, что с цифрами в снах вообще беда. Мне иногда снится, что я задачки решаю по теоретической механике или сопромату. Причём интересная идея очень даже может прийти во сне, но вот записанное там на листке красивое решение при пробуждении оказывается чистой абракадаброй, бессмысленным набором знаков и цифр. Ещё там часы врут, все разное время показывают... Поэтому я боюсь, что тебе будет недостаточно просто посмотреть на календарь или, к примеру, на Яшкино свидетельство о рождении. Но это не значит, что даты краеугольных событий не получится восстановить. Можно попытаться привязать происходившее там с нами к каким-то другим событиям в жизни семьи или даже страны, даты которых нам здесь прекрасно известны.

— Например, к нашей поездке в Крым или... Олимпиаде?

— Умница.

Марта улыбнулась и тут же опять нахмурилась. Но это было не страшно, сегодня она в любом случае была больше похожа на себя, чем когда-либо с момента возвращения Платона из Саяногорска.

— Знаешь, что ещё очень странно? — спросила она немного погодя. — То, что там всё настолько больно.

— Понимаю...

— Нет, не понимаешь. Ударение должно быть не на "больно", а на "всё". — Марта закусила губу. — Так просто не бывает! Ведь даже о том периоде, когда погибли мои родители и мы с Риммочкой остались одни, я помню не только тяжёлое и горькое. Конечно, мне тогда было всего девять лет, а детям свойственно забывать плохое, но всё равно... — Она упрямо мотнула головой. — Ведь там, во сне, у меня есть Яшка, он замечательный — настоящий Штольман. Он же был маленьким, потом рос...

— А дети — это всегда радость, — кивнул понимающе Платон.

— Конечно. Почему же я ничего про это не вижу и не помню? Почему я вижу близких — Риммочку и Якова Платоновича — только в самые горькие или трагические моменты? Как будто кто-то нарочно показывает мне ту жизнь, обрезав всё, что могло бы меня как-то утешить.

Платон потянулся обнять Мартусю. Надо было перебираться к ней и завязывать с дурацким креслом.

— Всё верно, — сказал он хрипло. — То, что ты описываешь, и есть морок.

— "Морок" — это ведь то же, что и "мрак"?

— Почти...

— И его получится разогнать?

— Непременно. "Ночь пройдёт, наступит утро ясное..." Помнишь?

— Конечно, помню. "Знаю, счастье нас с тобой ждёт".

— "Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная".

— "Солнце взойдёт..." Тоша, ты совершенно не умеешь петь.

— Увы.

— Тебе надо взять несколько уроков у дяди Володи.

— Боюсь, это не поможет.

— Вот и я боюсь. А ещё тебе надо наконец сходить к себе домой.

— Я тебе надоел?

— Ну что за глупости! Ты не можешь мне надоесть, ты — моя жизнь... — Это было сказано убеждённо и просто, как нечто само собой разумеющееся. — Просто ты уже целую неделю носишься со мной, как наседка с яйцом.

— Марта-а... Честно говоря, сравнение с драконом и сокровищем мне нравилось больше.

— Хорошо, тогда сокровище напоминает дракону, что драконья мама за эту неделю видела сына всего два раза по полчаса, когда сама приходила, а ведь дракон и до этого два с половиной месяца... над Енисеем парил. А сегодня ещё и суббота, так что глава драконьего семейства тоже может быть дома. Сходи к родителям, Тоша.

Мартуся всё-таки отправила Платона на несколько часов к родителям. Сегодня это было можно. Сегодня вообще был хороший день, легко дышалось, в голове просветлело, так что получалось рассуждать, а не плакать и бояться. Все в квартире спали, "сонное царство", только соседка Клавдия Степановна делала свою гимнастику — из её комнаты доносились звуки радио и характерные "ухи" и "ахи"⁽²⁾. За окном опять навалило снега, оплывал под солнцем наскоро сооружённый соседскими мальчишками снеговик, но из распахнутой форточки почему-то отчётливо пахло весной. Марта покормила Штолика и Гиту, а потом и сама уселась на кухне с большой чашкой волшебно пахнущего Риммочкиного чая и куском запеканки.

За едой она размечталась о Платоне, который перед уходом дал ей два десятка наставлений, а потом замолчал и поцеловал её как-то иначе, чем обычно. Мартуся ни за что не смогла бы объяснить, в чём выражалось это "иначе", но при одном воспоминании занималось дыхание и шустрые мурашки разбегались по всему телу. Полчаса спустя на кухню вплыла Клавдия Степановна, ужасно обрадовалась присутствию Мартуси, но потом разворчалась из-за недостаточно внушительного завтрака, так что Марте пришлось "закусить" запеканку большой тарелкой жареной картошки с сосисками. Штолик смотрел укоризненно, поэтому пришлось восстановить справедливость и потихоньку скормить им с Гитой одну из сосисок.

После этого они с Клавдией Степановной сыграли несколько партий в дурака и девятку. Гита при этом устроилась спать у Мартуси в ногах, а Штолик сидел на табуретке, внимательно наблюдая за игрой, только время от времени осторожно трогал лапой отбой. Он очень вырос за год и стало ясно, что он с лёгкостью перерастёт Гиту, станет большим котом, в то время как та так и останется маленькой собачкой⁽³⁾.

В дурака Клавдия Степановна играла лихо и азартно, но когда Марте во второй раз чуть не достались две шестёрки на погоны, на кухню пришёл дядя Володя.

— О, Владимир Сергеевич! — радостно констатировала Клавдия Степановна. — И что вам не спится-то с любимой женой?

— Да вот, — усмехнулся тот, — почувствовал, что вы тут девочку нашу в карты обижаете.

— А потому что нечего было Мартусю плохому учить. И шахматы у неё, и покер, нет чтоб в дурачка потренироваться, как все люди. Вы как, на минутку заглянули или подольше с ней посидите? Я б тогда как раз на рынок смоталась, как с Риммой вчера договорились. А то гости у нас, кормить надо.

— Я б вас свозил, но... не спал всю ночь. Вы хоть на обратном пути такси возьмите, чтобы с сумками не таскаться. Я заплачу.

— Да какое такси, не хватало ещё! "Наши люди в булочную на такси не ездят!" Я Веронике с Белкиным⁽⁴⁾ на хвост упаду, они вчера сами предложили.

Клавдия Степановна распрощалась, дядя Володя сел напротив, а Мартуся застыла, пытаясь осознать, что только что вспомнилось ей при слове "такси". Немолодой смутно знакомый водитель, во сне подхвативший их с Яшкой у аптеки. Смутно знакомый? О-ох, мамочки!

— Солнце, ты чего такая, будто призрака увидела?

— Н-нет, не призрака, — пробормотала она растерянно. — Я просто только что поняла, что это именно вы в моём сне спасли нас с Яшкой от хулиганов.

— То есть как я? Вроде бы не было меня совсем в твоих снах?

— Вас почему-то не было там, где вы должны быть — рядом с Риммочкой. Но спасли нас именно вы, это точно. Только я вас сразу не узнала.

— ... Что-то я теперь понимаю ещё меньше, чем раньше, — хмурился дядя Володя, на которого Мартуся только что вывалила подробное содержание своего кошмара. — Что за чертовщина там у тебя творится? Почему всё настолько исковеркано?

— Что именно? То, что вы в такси?

— Да нет, это как раз могло бы быть. Если б, к примеру, ранили серьёзно и комиссовали по состоянию здоровья, то куда бы я подался, если ничего почти не умею, кроме как преступников ловить?

— В таксисты?

— Это нормальный вариант. Машину я вожу очень хорошо и город знаю как свои пять пальцев, так что почему бы и нет. У меня другое в голове не укладывается.

— Что именно?

— Если ты меня сразу не узнала, значит, давно не видела. И где я шлялся, чёрт меня побери?

— Дядя Володя, не ругайтесь, пожалуйста, лучше объясните.

— Ну, сама смотри. Допустим, не получилось у меня там с Риммой что-то. Трудно мне это представить, да и совсем не хочется, но в принципе такое могло бы быть. Люди мы с ней оба взрослые, непростые, характерные, допустим, что-то пошло не так и после Крыма она отсекла меня раз и навсегда. Но ведь другом семьи Штольманов я от этого быть не перестал бы! Я-то думал, что если меня в твоих снах нет, то, может, и в живых там уже нет или, другой вариант, к дочке я в Севастополь перебрался. Маша же меня очень уговаривала перевестись к ней поближе, и если бы не Римма, то не исключено, что ей в конце концов удалось бы меня убедить. Но выходит, что я живёхонек и в Ленинграде, но вы с пацаном меня не узнаёте. И как это, вашу мать, может быть? Извини, Мартуся, но ни злости, ни воображения у меня на это не хватает. Тошка мне как родной — был и есть. Эта его кошмарная гибель — катастрофа не только для тебя, но и для его родителей. Что с Августой от такого могло сделаться, помыслить страшно. У Якова инфакт, вы с Риммой его выхаживаете, а меня корова языком слизала. Чёрта с два!

Мартуся не выдержала, подскочила и пересела на другую сторону стола рядом с ним, взяла за руку.

— Не надо так, дядя Володя. Этого же всего нет и никогда не будет. Просто морок...

— Ничего себе "просто"! Чем дальше обдумываешь, тем страшнее. Вот чего вы там с Яшкой одни, а? Настолько одни, что лекарство некому привезти, тем более, если времена в стране настали такие тяжёлые? Хотя за страну я, честно говоря, отдельно с этих "альтернативщиков" спросил бы. Вот что, ты, если меня там ещё раз встретишь, ты мне набей от души морду, пожалуйста.

— Дядя Володя...

— Набей-набей, я это там честно заслужил, раз допустил, что дошло до такого.

— Ничего вы не заслужили. Перестаньте...

Мартуся обхватила его за локоть и прислонилась щекой к плечу.

— Заслужил, — упрямо и горько повторил дядя Володя через некоторое время. — Нельзя мне было Римму отпускать, надо было за неё бороться. А то легко сказать: "Так могло бы быть..." Не могло бы, если б мы сами не позволили.

Марта посмотрела в усталые светлые глаза, вздохнула и от души поцеловала его в щёку. Получился неожиданно громкий "чмок".

— Это правильно. Ни за что не надо было отпускать Риммочку. Ни за что и никогда.

— Вот ведь солнце... — усмехнулся он. — Даже жалко отдавать тебя Платону Яковлевичу. Как мы без тебя-то?

— Ну, это же ещё не завтра будет, до свадьбы не меньше чем полгода. И вообще, я думаю, что до отъезда в Саяногорск мы с Платоном будем жить здесь, с вами, если вы не против.

— Боишься перебираться к Августе под крылышко?

— Нет. Но там, во сне, мы с Яшкой жили в квартире родителей Платона, так что...

— Понятно. Чем больше отличий, тем лучше.

— Да. И ещё: мне кажется, что если у меня откроется дар, то в первое время мне будет лучше рядом с Риммочкой.

— Значит, ты тоже думаешь, что всё дело в твоём даре?

Она кивнула.

— Только я пока совсем не понимаю, каким он будет: таким же, как у Риммочки, или другим? Во сне я видела дух Платона, но...

— Чем больше отличий, тем лучше, — повторил дядя Володя.

— Именно.

— Ничего, Мартуся. Каким бы ни был твой дар, меньше любить мы тебя не станем.

— Даже если я стану... ведьмой? — хихикнула она.

— Ведьма в хозяйстве человек очень полезный, — усмехнулся дядя Володя. — А Платон Яковлевич сделает тебе метлу на реактивной тяге.

— Думаете, сможет? Это же не гидроагрегат.

— Он же Штольман, значит, сможет. Будешь свою сестрёнку катать, когда подрастёт.

Мартуся сразу поняла, о чём он, и чуть не взлетела от радости без всякой метлы.

— Дядя Володя, это просто... это...

— Замечательная новость, я знаю. Самое время сейчас для таких новостей.

1) Краткое содержание пока ещё не написанной повести "Не судьба").

Вернуться к тексту

2) Действие происходит в коммунальной квартире, в которой Володя с Риммой и Мартой занимают три комнаты, а Клавдия Степановна проживает в четвёртой.

Вернуться к тексту

3) Для тех, кто запутался в домашних животных: Гита — собачка Риммы и Марты, смесь балонки с чи-хуа-хуа, точно так же как Штолик — их кот, подаренный им Володей незадолго до свадьбы. А вот уже знакомый по "Дачной жизни" Цезарь (немецкая овчарка) — пёс Платона и живёт с ним и его родителями.

Вернуться к тексту

4) Вероника и Виктор Белкины — соседи этажом выше, герои других произведений цикла.

Вернуться к тексту