Университет Хокинса (гет)

Стив Харрингтон — легенда Хокинса

Ныряем в его мир: капитан команды пловцов и студент университета Хокинса

Нэнси Уилер

Главный редактор

Знаете, как улыбается Стив Харрингтон? Сначала глазами.

Издали не разглядеть — только вблизи. Я осознала это за столиком кафе: между нами всего расстояние вытянутой руки. Стив часто улыбается, но для меня это не новость. Меня не видно, но я — тот самый голос, что ведет этот рассказ, — знала его еще подростком. Ему было всего семнадцать.

Для школы Хокинса Стив стал легендой: король выпускного, капитан команды пловцов, баскетбольная звезда и мечта всех девчонок. Как вы уже поняли, я тоже была среди них.

Тогда я знала его лишь издали, как и большинство. Как нашего директора, Тома Круза или Папу Римского, если уж на то пошло. Он излучал энергию: яркую, блестящую, искрящуюся. Казалось, он жил где-то над нами, в своем мире. Все, что я знала о нем, строилось на сплетнях, домыслах и моих фантазиях. В общем, доверять этому не стоило.

Стив пришел на интервью в кафе на Пятой улице минута в минуту, а то и раньше. Я еще не успела сориентироваться, и, быть может, в том подростковом оцепенении могла просто пройти мимо него.

В знак приветствия мы обнялись. Неожиданно? Да. Но мне не показалось это странным.

Есть в Стиве что-то до боли знакомое… Он — ну прямо обаятельный «парень из соседнего дома»: растрепанные волосы, теплый взгляд. Да и ростом он в самый раз — не настолько высокий, чтобы рядом с ним ты чувствовал себя маленьким. На нем синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами и старые «Ливайсы», наверное, еще с 1986 года. На запястье — серебряные часы, те самые, что он носит со школы. Удивительно, но за все время разговора он ни разу не опустил взгляд на циферблат, хотя большинство собеседников невольно косятся на запястье.

Я начала с простых вопросов, которые он наверняка ожидал, а возможно, даже успел продумать ответы. Но я уже знала, что он скажет: часть выяснила по своим заметкам после изучения его биографии, часть подсказало само совпадение наших детских лет. Мы росли порознь, но почти рядом: в одно время, в соседних районах города.

Стив Харрингтон начал плавать в десять лет. Сначала это был лишь социальный маневр — попытка скрыть растерянность на вечеринках у бассейна, где он чувствовал себя чужим, не в своей стихии. Но со временем плавание стало чем‑то большим — способом обрести внутреннюю опору.

Когда Стив говорит о плавании, его голос полон уверенности. Не пугающей, не подавляющей, а осознанной. Он точно знает, на что способен. При этом без труда признает, в чем не силен: в красноречии и точных науках, в бытовых делах (вроде стирки) и в обращении с фотоаппаратом.

И справедливости ради: он не ограничивается плаванием. Виртуозно паркуется параллельно, легко справляется с детьми, знает толк в вине и без проблем находит общий язык с родителями.

— Не хочу звучать как придурок, — сказал Стив, покачивая головой, словно зная, что все равно выглядит именно так. — Но тут у меня реально выходит лучше, чем в других видах спорта… Это единственное, что я сам выбрал.

Возможно, это звучит дерзко, но не без оснований. Стив действительно хороший пловец — даже выдающийся. Я это видела. Через несколько дней после интервью он пригласил меня на тренировку команды. И хотя я не вправе судить о спорте (сама никогда не увлекалась), но отлично понимаю, что такое настоящая скорость. Стив держит десятиметровую фору на протяжении всего заплыва. Кажется, он плывет в отдельной гонке. Но это не так. Просто он настолько хорош.

По ходу разговора мы тратим немало времени на «наверстывание». Я использую это слово с оговоркой, ведь оно подразумевает, что у нас уже было общее прошлое, на которое можно опираться. Но его не было.

До этой недели я разговаривала со Стивом Харрингтоном лишь однажды. Мы стояли в очереди на съемку для школьного альбома, я тогда была в предпоследнем классе, а он уже заканчивал школу. Это был обычный вежливый, ни к чему не обязывающий разговор из тех, что сами собой завязываются в очереди на съемку для школьного альбома, в шеренге на выпускном, в туристической группе или в застрявшем лифте. Но Стив сумел придать ему искренность. Если бы кто-то подслушал тот разговор — или нашу беседу в прошлую субботу, если уж на то пошло, — он мог бы, честно говоря, принять нас за давних друзей.

На самом деле мы знали друг друга, как помнят ребенка, с которым когда-то ходили в воскресную школу, или учителя естествознания: лишь по имени и лицу, и по прошлому соседству.

Как он сам говорит, после школы он чувствовал себя потерянным.

У него были настоящие желания и те, что он полагал «правильными». Они существовали в его сознании как два отдельных мира, и он терзался, не мог решить: попытаться их соединить или выбрать что‑то одно. Чтобы наконец найти свой путь, он взял годовой перерыв перед колледжем.

— Мне повезло, — признался он. — Без отсрочки я бы просто не знал, что делать. Для спортивных стипендий это вообще редкость, так что я особо и не рассчитывал, но мне нужно было время, чтобы навести порядок в голове. И сработало.

Удивительно, что он говорит об этом так прямо. Отсрочка поступления никак не вяжется с идеальным образом его жизни, который сложился о нем в школе. Его откровенность, похоже, еще один кусочек к тем крохам, что я знала о нем.

— Как тебе это удалось? — спросила я, в основном из собственного любопытства. — Ну, как ты навел порядок в голове?

Каждый раз, отвечая на мои вопросы, он наклонялся ближе, будто пускал меня в тайную часть своей жизни, которой не делился ни с кем. Наверное, у него талант: он умеет заставить человека почувствовать себя особенным. И всякий раз, когда мы разговаривали, он словно выделял меня среди остальных. Еще с той очереди за фото для ежегодника.

— Слушай, — тихо сказал он. — Все, что нам твердят про старшую школу, — полная брехня. Мне нужно было оттуда вырваться, понимаешь? Познакомиться с новыми людьми, увидеть, как живут другие, чтобы осознать: я жил не своей жизнью.

— Ну что, порядок в голове наведен? — спросила я чуть позже.

— Да нет, конечно! — ответил он. — Иногда приходится маме звонить, без нее не разберу, что значат эти значки на стиральной машине.

— Их никак не разгадать, — согласилась я. — Кто бы мог подумать, что треугольник — это отбеливатель?

Честно говоря, мы проговорили о стирке дольше, чем стоило бы. Я вижу в этом признак нашего взросления: мы явно изменились с последнего разговора, раз уж можем десять минут всерьез обсуждать цвета, отбеливатель и кондиционер.

Разговор плавно тек дальше, и мы находили новые точки соприкосновения. Ну, знаете, как в долгих беседах, которые сами собой складываются, вот как эта. И вот что выяснилось: в детстве ходили в одну церковь, винных знатоков терпеть не можем, а мороженое с пеканом — наше все!

— Одно время я работал в магазине мороженого, — небрежно обронил он. — Ты удивишься, но его почти никто не заказывал.

Я рассмеялась, наверное, громче, чем следовало.

— О, поверь, я не удивлена. Никому это мороженое не нравится. Моя соседка вечно шутит, что у меня вкус как у восьмидесятилетней.

— Есть у меня человек, который твердит то же самое! — ответил он.

(Прим. автора: Позже выяснилось, что мы говорили об одном и том же человеке. Но тогда, конечно, ни мне, ни ему не пришло в голову сложить два и два).

Я все‑таки постаралась вернуться к своим вопросам.

— Ну и как у тебя с графиком тренировок?

— Полный ад, — ответил он, не переставая улыбаться. — Ни одного свободного дня. Четыре дня в бассейне, три — в зале. Обычно два-три часа плаваю, час-два занимаюсь силовыми. А еще почти каждое утро бегаю, но скорее от переизбытка энергии, чем ради тренировки.

Наверняка он за неделю тренируется больше, чем я за последние шесть месяцев.

— Выматывает? — спросила я. Просто звучит как что-то очень утомительное!

— Меня нет. Для меня это способ выпустить пар.

— А когда не плаваешь, чем занимаешься?

— Ем. Сплю. Зависаю с двумя друзьями. Порой делаю вид, будто учусь, лишь бы почувствовать, что занят чем-то «умным». А по факту, все еще разбираюсь, как все устроено.

— У тебя есть ритуал перед соревнованиями?

— Не сказал бы. Разве что напрыгиваю целую кучу разножек перед тем, как в воду зайти. Но это, скорее, обычная разминка.

— А талисманы на удачу?

— Не припомню. Но может, еще отыщу.

— Самый преданный болельщик?

— Боже… — сказал он, уткнувшись лицом в ладони. — Дастин Хендерсон. И ведь приходит на все мои соревнования.

Дастин — этот «малыш», хотя ему уже восемнадцать, он выпускник. Стив присматривал за ним, еще когда сам был школьником. И вот что интересно: Дастин — лучший друг моего младшего брата. Очередное странное совпадение, на котором нам со Стивом пришлось ненадолго задержаться.

Поскольку мы выросли в одном маленьком городке при университете, эти совпадения, пожалуй, не столь удивительны. Но я все снова и снова ловлю себя на мысли о его вопросе, заданном буквально пару дней назад. А именно: есть ли нечто вроде судьбы, что тянет нас друг к другу? Как вышло, что мы всегда были так близки — и все же так далеки? Ответов у меня нет.

После этого небольшого отступления именно он жестом указал на мой список вопросов.

— Клянусь, обычно я веду себя очень профессионально, — сказала я ему.

Он кивнул, но, кажется, лишь бы потешить мое самолюбие. Все мое профессиональное самообладание, с которым я вошла в кафе, растаяло, как только он улыбнулся. Впрочем, может, так и лучше.

— Что бы ты предпочел: никогда больше не плавать — или (по какой-то необъяснимой причине это его любимый фильм) — никогда, ни разу больше в жизни, не пересматривать «Рискованный бизнес»?

— Не могу ответить, это невозможно. — Он замолчал, затем вздохнул. — Ладно, пусть будет «никогда больше не плавать». Не пиши об этом. Буду выглядеть обманщиком.

(Прим. автора: Стив, прости!)

— Где ты видишь себя через пять лет?

— После выпуска я хочу запустить программу спорта для молодежи в [досуговом] центре, — признался он с легким смущением. — Когда есть время, я участвую в их детских программах. Уже обсудил с директором подобный проект, и похоже, идея ей понравилась. Так, что, надеюсь, все сложится. Или хотя бы что-то похожее. Думаю, в целом мало что изменится. Друзья, надеюсь, останутся со мной. А еще, может, женюсь.

Он только что заявил, что — совершенно — свободен, так что его слова о женитьбе прозвучали неожиданно.

— Разве для этого сначала не нужны отношения? — заметила я, хотя в другой ситуации это могло бы прозвучать обидно. Но я ведь тоже была совершенно свободна, так что, полагаю, Стив уловил мое искреннее любопытство.

Его смех, легкий и воздушный, разлился по кафе.

— Я работаю над этим, — признался он, быстро подмигнул — да-да, именно подмигнул! — и улыбнулся так мягко и тепло, что, клянусь, девушка за соседним столиком едва не подавилась кофе.

Кому бы ни выпало счастье стать его женой через пять лет, ей повезет. В этом даже сомнений нет.

Под конец наш разговор словно сделался тягучим, как мед, плавный, неторопливый поток слов о жизни, потерянных возможностях и причудливых совпадениях. И все это время Стив смотрел на меня, не отрываясь, твердо, без тени страха. Признаюсь, я даже не догадывалась, что так еще умеют. Это был медленный, почти невесомый танец — нежный вальс: взгляды скользили друг по другу, слова текли в мягком ритме, и во всем этом ощущалась незамысловатая грация.

Когда мы наконец взглянули на часы — разговор все лился своим чередом — оказалось, что прошло уже три часа! Стив чуть не опоздал на трехчасовую тренировку по плаванию. Он поспешил из кафе на Пятой улице, а я так и осталась сидеть — оглушенная, потрясенная, и еще… было что-то, чего не выразить словами.

За пять минут я торопливо записала целый ворох заметок, лишь бы не забыть, каким он был настоящим. Он был так близко, на расстоянии вытянутой руки, достаточно, чтобы ощутить тепло его присутствия. Я видела его улыбку, слышала его смех, чувствовала его дыхание.

Вот что я поняла про школьные влюбленности: они быстро рассеиваются, стоит лишь сказать себе, что он точно не такой, каким ты его себе вообразила. Когда между вами ничего не происходит, где-то внутри ты почти надеешься, что он ужасный человек. Что он отвратительный, от него плохо пахнет, и он никогда даже не задумывался о благотворительности. Ты убеждаешь себя: он эгоистичен, бездушен и зол. После школы ты чувствуешь облегчение: повезло, что все позади, и ты идешь дальше.

Ты забываешь его, но иногда он неожиданно возникает в памяти. Ты встречаешься с другими, но невольно сравниваешь их с ним. Тебе кажется, что ваши пути разошлись навсегда, но в глубине души еще живет надежда, что когда-нибудь они пересекутся снова.

Ты смиряешься с реальностью.

Втайне все равно мечтаешь о несбывшемся.

И вот какая штука: Стив, к моему вечному разочарованию, невероятный человек. От него пахнет дорогим древесным одеколоном, с легким оттенком хлорки. Он вкладывает в досуговый центр Хокинса не только деньги, но и время. Когда друзья на пределе, он готовит им ужин, моет посуду, придерживает двери для незнакомцев, а порой оставляет чаевые больше самого чека. В темноте он провожает до машины, оставляет записки на холодильнике. И он улыбается. Сначала глазами.

Вот что я поняла о Стиве Харрингтоне: он абсолютно не такой, каким я его представляла.

Он лучше.

Нэнси Уилер, главный редактор «Хокинс Дейли» и студентка третьего курса факультета журналистики (Хокинс, Индиана).