Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Всё началось с запаха кофе.

Лиза проснулась не от окрика и не от грохота двери, а от горьковато-сладкого аромата, который плыл по комнате, смешиваясь с привычным холодом лаборатории. Она открыла глаза и увидела Дотторе. Он сидел на краю её кровати, не стоял над душой, не расхаживал нетерпеливо, а именно сидел, закинув ногу на ногу, и держал в руке маленькую дымящуюся чашку. В другой руке вторая такая же.

 

— Доброе утро, — сказал он, и голос прозвучал почти по-домашнему. — Я подумал, тебе нужно взбодриться после вчерашнего.

 

Вчерашнее она помнила смутно: порталы, снова порталы, кровь из носа, его руки, поднимающие её с пола. «Ты справилась. Моя храбрая девочка». И вот теперь он сидит на её кровати и протягивает ей кофе, как будто ничего не было. Как будто он не запирал её в карцере позавчера. Как будто не кричал на неё неделю назад.

Лиза села, принимая чашку. Их пальцы соприкоснулись, и она вздрогнула от тепла фарфора, от его близости, оттого, что он смотрел на неё не как на подопытную, а как на… кого-то важного. Или ей просто хотелось так думать.

 

— Спасибо, — прошептала она, делая глоток. Кофе был обжигающим, чуть сладким, с привкусом чего-то незнакомого — может, специй, может, ликёра.

— Ты сегодня красивая, — сказал Дотторе, и его взгляд скользнул по её лицу — лениво, изучающе, но с какой-то новой, незнакомой теплотой. — У тебя румянец. И волосы растрепались. Тебе идёт.

 

Лиза залилась краской до корней волос. Он никогда не говорил ей таких вещей. Никогда. «Красивая». Слово звенело в ушах, как маленький колокольчик.

 

— Я… я даже не причесалась…

— Вот именно, — Дотторе улыбнулся и, поставив свою чашку на пол, протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Его пальцы задержались на её щеке — дольше, чем нужно. — Естественная красота — самая редкая. Не порти её причёсками.

 

Лиза забыла, как дышать. Его лицо было так близко, ближе, чем обычно. Она видела каждую чёрточку его маски, чувствовала запах его кожи. Видела его губы, которые целовали её в висок, в лоб, в макушку, но никогда, никогда не касались её губ. И сегодня, сейчас, когда он сидел так близко и смотрел так тепло, ей вдруг отчаянно захотелось это исправить.

Она подалась вперёд совсем чуть-чуть, самую малость. Её губы приоткрылись, сердце заколотилось где-то в горле. Она почти коснулась его губ, почти почувствовала их тепло даже сквозь дрожащий воздух между ними.

Дотторе отстранился.

Не резко. Не грубо. Просто плавно, как вода, ускользнул на миллиметр назад, ровно настолько, чтобы поцелуй не случился. Его пальцы всё ещё лежали на её щеке, его улыбка всё ещё была тёплой, но расстояние между их губами вдруг стало непреодолимым.

 

— Какая ты нетерпеливая, — прошептал он, и в голосе промелькнула усмешка — не злая, скорее озорная. — Кофе остынет.

 

Лиза замерла, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Он заметил. Он всё заметил. И отстранился. Не захотел.

 

— Прости… — пролепетала она, отводя глаза. — Я не…

— Не извиняйся, — Дотторе убрал руку с её щеки и взял свою чашку, как ни в чём не бывало. — Ты просто очень… искренняя. Это мило.

 

Слово «мило» что-то царапнуло внутри неё. Не «желанна», не «прекрасна», не «я тоже хочу», а «мило». Как котёнок, который пытается поймать солнечный зайчик.

Она допила кофе молча, стараясь не смотреть на него. Но мысли уже крутились как белка в колесе.

 

— Почему он не дал? — думала она. — Почему отстранился? Что я сделала не так? Может, он не хочет меня целовать? Может, я ему противна? Но он же сам сказал, что я красивая. Сам заправил прядь за ухо. Сам сидит на моей кровати. Что я делаю не так?

 

День прошёл почти идеально. Но «почти», ясен пень, не считается.

Дотторе был нежен, насколько вообще мог быть нежен человек вроде него. Он показывал ей чертежи, объяснял принципы работы какого-то устройства для копирования порталов, даже дал подержать прототип — маленький чёрный диск, который слабо пульсировал в ладони. Лиза слушала, кивала, задавала вопросы и каждые несколько минут ловила себя на том, что смотрит не на чертежи, а на его губы.

Она попробовала снова ближе к полудню. Они стояли у стеллажа с образцами, и Дотторе объяснял разницу между двумя типами рунных заклинаний. Лиза почти не слушала. Она следила за движением его губ, как они складываются в слова, как растягиваются в усмешке, как поблёскивают в полумраке. И когда он замолчал, сверяясь с какой-то таблицей, она снова подалась вперёд.

На этот раз она почти успела. Почти коснулась уголка его рта, такого близкого, такого невозможного.

Дотторе повернул голову ровно в тот момент, когда её губы должны были встретиться с его. Не раньше, не позже. И её поцелуй пришёлся в щёку, в холодное стекло маски, которая, как всегда, закрывала пол-лица.

 

— О, — сказал он, и его бровь приподнялась в притворном удивлении. — Ты что-то хотела?

 

Лиза отдёрнулась, пылая как маков цвет.

 

— Нет! Я просто… Ничего. Извини.

— Ты сегодня слишком много извиняешься, — заметил Дотторе, и в его голосе прорезалась та самая бархатная интонация, от которой у неё всегда слабели колени. — Это нервное?

— Нет… да… я не знаю… — Она готова была провалиться сквозь пол. Он игрался с ней. Она чувствовала это, но ничего не могла поделать. Игрался, как кот с мышью.

— Бедная моя девочка, — он взял её за подбородок и приподнял лицо, заставляя смотреть в глаза. — Ты чего-то хочешь, но не говоришь. Это не по-научному. Эксперимент требует формулировки гипотезы.

— Я… — Лиза сглотнула. Его пальцы на подбородке были прохладными, а взгляд — горячим. — Я хочу…

— Да?

— Я хочу тебя поцеловать, — выпалила она и зажмурилась, как перед казнью.

 

Повисла пауза. Долгая. Мучительная.

 

— Хочешь поцеловать, — повторил Дотторе задумчиво, и она услышала в его голосе улыбку. — Это очень… трогательно. Но видишь ли, моя дорогая, поцелуй — это не просто жест. Это обмен. Ты отдаёшь что-то и получаешь что-то взамен. А ты уверена, что готова к такому обмену?

 

Лиза открыла глаза. Он смотрел на неё — изучающе, почти ласково, но за этой лаской, как всегда, пряталось что-то тёмное.

 

— Я готова, — прошептала она. — Я всё готова отдать.

— Всё? — он чуть наклонил голову к плечу. — Какое опрометчивое заявление. Впрочем, я ценю твой энтузиазм.

 

Он отпустил её подбородок и отступил на шаг.

 

— Но не сегодня.

— Почему? — вырвалось у Лизы раньше, чем она успела прикусить язык.

— Потому что я так хочу, — ответил Дотторе, и улыбка его стала шире. — Разве этого недостаточно?

 

Она не нашлась, что ответить. Конечно, этого было достаточно. Его желание — закон. Его «нет» — стена, о которую разбивались все её попытки. Она опустила голову и кивнула.

 

— Умница, — он потрепал её по волосам, как собачонку. — А теперь идём. У нас ещё много работы.

 

К вечеру настроение Лизы упало до нуля. Она делала всё, что он говорил: открывала порталы, записывала показатели, сортировала образцы, но в голове крутилось одно и то же.

 

— Почему? — мысленно спрашивала она себя снова и снова. — Что я делаю не так? Может, я недостаточно красивая? Может, дело в теле Люмин? Может, он не хочет целовать Путешественницу, потому что она была его врагом? А если бы он знал, что внутри — я, Лиза, он бы захотел? Или наоборот, тогда бы он вообще ко мне не прикоснулся?

 

Она так погрузилась в эти мысли, что перепутала два образца. Просто поставила не ту колбу в штатив. Ошибка была крошечной, но Дотторе заметил мгновенно.

 

— Это что? — его голос резанул тишину, как скальпель.

 

Лиза вздрогнула и уставилась на колбу в своей руке. До неё медленно доходило.

 

— Я… я перепутала…

— Перепутала, — повторил он, подходя ближе. — Ты перепутала образцы. Те, которые я собирал три дня. Которые нельзя было трогать без перчаток, а ты, — он схватил её за запястье и поднял руку с колбой, — трогаешь их голыми пальцами?

— Я надела перчатки… — пролепетала Лиза.

— Не те! — рявкнул он, выхватывая колбу и отшвыривая её в сторону — стекло разбилось вдребезги, по полу растеклась мутная жидкость. — Это были защищённые образцы, Люмин! Защищённые! А ты испортила их своими потными руками, потому что опять витала в облаках! О чём ты думала? О своих глупых поцелуйчиках?!

 

Лиза отшатнулась. Слово «поцелуйчики» ударило её больнее, чем если бы он дал ей пощёчину. Так унизительно. Так пренебрежительно.

 

— Я… я просто…

— «Просто», — передразнил он, кривя губы. — Ты «просто» уничтожила три дня моей работы. «Просто» испортила образцы, которые невозможно восстановить. «Просто» доказала, что ты ни на что не способна, кроме как хлопать ресницами и мечтать о том, чего не заслужила.

 

Её глаза наполнились слезами.

 

— Я же старалась… я правда старалась…

— Старалась, — он схватил её за плечи и встряхнул. — Мне не нужны старания. Мне нужен результат. А результат твоих стараний — битое стекло и загубленный эксперимент. Это твоя «любовь», Люмин? Это она?

— Пожалуйста… — всхлипнула Лиза, хватаясь за его рукав. — Не кричи на меня… я исправлю… я всё исправлю…

— Исправишь, — процедил он, отпуская её плечи. — Конечно, исправишь. Но сначала подумаешь над своим поведением.

 

Он схватил её за ошейник — не больно, но крепко, — и потащил в уже знакомый карцер. Лиза не сопротивлялась. Она только плакала и повторяла: «Прости, прости, прости».

Дверь захлопнулась. Темнота. Холод. Сырые камни под щекой. Она сползла по стене и свернулась калачиком на полу. Ошейник, казалось, сжимался всё туже, хотя на самом деле ничего не менялось. Просто страх душил.

 

— Он назвал их «поцелуйчиками», — думала она, захлёбываясь слезами. — Он смеётся надо мной. Я дура. Я правда дура. Вместо того чтобы работать, я думаю о том, как поцеловать его, и всё порчу. Он никогда меня не поцелует. Я не заслужила. Я никчёмная.

 

Прошло несколько часов. Или ей показалось? В карцере время всегда текло странно: то растягивалось в вечность, то сжималось в одну бесконечную секунду. Когда дверь наконец открылась, она даже не подняла головы.

 

— Вставай, — сказал Дотторе. Голос был спокойным. Не ласковым, но и не злым.

 

Лиза медленно, опираясь на стену, поднялась на ноги. Её колотило от холода и слёз. Она не смотрела на него — просто ждала нового удара.

 

— Иди сюда, — сказал он.

 

Она подошла покорно, как побитая собака. Он взял её за подбородок и приподнял лицо. Его взгляд был изучающим, но уже без ярости.

 

— Ты замёрзла, — констатировал он. — И плакала. Опять.

— Прости, — прошептала Лиза. — Я знаю, что всё испортила…

— Испортила, — согласился он, но тут же добавил: — Но не всё. Образцы можно собрать заново. На это уйдёт время, но это возможно. А вот твоё усердие я ценю. Ты правда старалась, я вижу.

 

Она подняла на него заплаканные глаза. Он больше не злился. Он смотрел на неё почти с сочувствием.

 

— Я просто… я так хочу быть для тебя хорошей, — выдохнула она. — Но у меня не получается.

— Получается, — Дотторе провёл пальцами по её щеке, стирая слёзы. — Просто не сразу. Ты учишься. Я учу тебя. Это процесс.

 

Он снял свой плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий озоном и чем-то пряным, и накинул ей на плечи. Лиза замерла, боясь пошевелиться.

 

— Ты… Ты отдал мне свой плащ… — дрожащим голосом пробормотала она.

— Ты замёрзла, а я нет, — пожал он плечами. — Это рационально.

 

Она закуталась в плащ, чувствуя, как тепло разливается по телу, и в груди снова вспыхнула надежда.

 

— Он заботится, — подумала она. — Он дал мне свой плащ. Он больше не злится.

— Идём, — сказал он, беря её за руку. — Я покажу тебе кое-что.

 

Он привёл её не в лабораторию, а в оранжерею со смотровым куполом. Три луны всё так же сияли над снежным пейзажем, окрашивая снег в нежные пастельные тона. Дотторе подвёл её к самому стеклу и встал за спиной, положив руки ей на плечи.

 

— Посмотри, — прошептал он ей на ухо. — Красиво, правда?

— Очень, — выдохнула Лиза, прижимаясь спиной к его груди.

 

— Я привёл тебя сюда, чтобы ты поняла кое-что, — продолжил он. — Всё, что я делаю, — даже то, что кажется тебе жестоким, — я делаю ради нас. Ради того, чтобы мы могли стоять вот так и смотреть на луны, зная, что никто не посмеет нам помешать. Но для этого ты должна быть сильной. Не просто «стараться», а быть. Понимаешь?

 

— Понимаю, — прошептала Лиза, чувствуя, как его дыхание холодит её висок.

— Я хочу, чтобы ты стала моим главным достижением, — прошептал он, и его губы почти коснулись её уха. — Не просто ассистенткой. Не просто проектом. А чем-то большим.

 

Она повернулась к нему лицом медленно, боясь спугнуть момент. Его руки всё ещё лежали на её плечах. Его лицо было так близко, ближе, чем когда-либо. Она видела каждую ресницу, каждую тень под его глазами. Видела его губы, те самые, которые столько раз целовали её в лоб и в висок, но никогда, никогда не касались её губ.

 

— Дотторе… — прошептала она, подаваясь вперёд. — Пожалуйста…

 

Он не отстранился. На этот раз не отстранился. Он смотрел на неё, и в его глазах плясали тёплые искры, может, иллюзия, может, нет. Её губы были в сантиметре от его. В миллиметре. Она чувствовала его дыхание, тёплое, чуть отдающее кофе. Ещё мгновение, и…

Он прижал палец к её губам. Мягко. Почти нежно. Но твёрдо.

 

— Нет, — сказал он. — Пока нет.

 

ХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕ! Я хоть ей и сочувствую, но я до сих пор зла на неё за рукоприкладство.

Лиза замерла глядя на него во все глаза Её сердце, только что бившееся где-то в горле, рухнуло в пятки.

 

— Но почему?.. — её голос дрогнул.

— Потому что я ещё не решил, заслужила ли ты это, — ответил Дотторе, и его улыбка стала мягкой, почти грустной. — Поцелуй — это награда, моя дорогая. А награду нужно заслужить.

— Но я… я работаю… я открываю порталы… я терплю боль… — слова лились потоком, отчаянные, бессвязные. — Что ещё я должна сделать?

— Стать лучше, — он убрал палец с её губ и провёл тыльной стороной ладони по её щеке. — Не для меня. Для себя. Ты должна понять, что сила, которая в тебе есть, она не моя. Она твоя. И когда ты научишься владеть ею сама, а не по моей указке, тогда я, возможно, позволю тебе себя поцеловать.

 

Он говорил так красиво, так правильно. Лиза глотала эти слова, как сладкий яд, и верила. Верила, что он желает ей добра. Что он хочет, чтобы она стала лучше. Что поцелуй — не отказ, а отсрочка. Аванс. Обещание.

 

— Я научусь, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я стану лучше. Обещаю.

— Я знаю, — он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, почти благоговейным поцелуем. — Моя храбрая девочка.

 

Лиза прикрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Он не отверг её. Он просто хочет, чтобы она стала достойной. И она станет. Чего бы это ни стоило.

 

— Он не отверг меня, — думала она, засыпая в своей комнате, куда он её проводил, уложил на кровать, поправил одеяло и оставил на тумбочке чашку горячего бульона. — Он просто ждёт, когда я стану лучше. Я докажу!

 

На следующий день он запер её в карцере за то, что она посмела попросить его о поцелуе «в неподобающий момент».

 

— Ты думаешь, что имеешь право просить? — бросил он, захлопывая дверь. — Ты имеешь право только слушаться. Когда я сочту нужным, тогда и получишь. Не раньше.

 

И Лиза, скорчившись на холодном полу в темноте, рыдала и ненавидела себя.

 

— Я опять всё испортила, — стучало у неё в голове. — Я слишком тороплюсь. Он прав — я должна ждать. Я должна быть терпеливой. Он сам решит, когда. Я не должна просить.

 

Через день он внезапно прижал её к стене в лаборатории, нежно, но крепко склонился к самому лицу и прошептал:

 

— Ты сегодня хорошо поработала. Может, хочешь попробовать ещё раз?

 

Лиза, дрожа от надежды, подалась вперёд и он отстранился со смехом.

 

— Рано. Но ты на верном пути.

 

А вот тут уже не смешно.

И Лиза улыбалась сквозь слёзы, думая:

 

— Он проверяет меня. Он испытывает мою выдержку. Я должна быть сильной. Я справлюсь.

 

Через неделю он снова мучил её ошейником, на этот раз четыре уровня боли, потому что «ты должна привыкать к высоким нагрузкам». А когда она перестала кричать и просто лежала на полу не в силах пошевелиться, он поднял её, прижал к себе и сказал:

 

— Ты невероятна. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь.

— Поцелуй меня, — прошептала Лиза, едва шевеля губами. — Пожалуйста…

— Завтра, — прошептал он в ответ, целуя её в висок. — Может быть, завтра.

 

Завтра не наступило ни через день, ни через неделю. Но Лиза продолжала ждать. Потому что «завтра» звучало как обещание. Потому что каждая его ласка, каждое «моя девочка», каждый поцелуй в лоб кормили её надежду, как угли не дают потухнуть умирающему огню в костре. Так и она. Потихоньку, с треском, но горела.

 

— Когда-нибудь он меня поцелует, — думала она каждую ночь, засыпая с этой мыслью. — По-настоящему. И тогда всё будет не зря.

 

Я вытерла слёзы со своих заплаканных глаз и развалилась в кресле, глядя в потолок.

Зачем я вообще живу? Эхххх... Не время для суицидальных мыслей, впереди ещё много работы.