Невилл Долгопупс и тишина между шагами (джен)

Утро в спальне Гриффиндора было тихим, но напряжённым, словно замок сам знал о надвигающихся событиях и хранил это предчувствие в воздухе. Невилл проснулся раньше остальных, глаза открылись от какого-то странного чувства тревоги, которое не имело ни причины, ни формы — просто холодное, скользящее под кожей предчувствие беды, которое заставляло сердце биться быстрее, чем обычно. Он сидел на кровати, наклоняясь вперёд, проверяя карман мантии, и с облегчением обнаружил там Тревора, который спокойно урчал в пальцах, как маленький живой талисман.

Но облегчение длилось недолго. Мысли кружились в голове: а что если что-то пойдёт не так? Что, если очередной день в Хогвартсе обернётся новым позором? Невилл, почувствовав дрожь рук, засовывал их глубже в карманы, словно сам тепло его ладоней мог успокоить сердце. Он пытался дышать медленно, считая про себя до десяти, но каждый шаг мысли возвращал его к тревоге — образы несчастных ситуаций, промахов на уроках, неловкости перед однокурсниками.

Он медленно поднялся с кровати, Тревор всё ещё крепко держался в руке, и тихий шорох его движения казался оглушительно громким в пустой комнате. В зеркале на стене он увидел своё отражение: лицо бледное, глаза широко раскрыты, волосы торчком. Он видел самого себя таким, каким ощущал — маленьким, уязвимым и словно лишённым права на смелость. И в этом отражении уже сквозила мысль, которую он пока не решался произнести вслух: даже если я боюсь, даже если весь мир кажется большим и страшным, мне придётся идти вперёд.

С тревогой, сжатым кулаком и Тревором в кармане, он вышел из спальни, чувствуя, как холодный воздух утреннего Хогвартса касается лица и напоминает, что день только начинается, что испытания ждут за каждым поворотом, и что страх станет его постоянным спутником, пока он не найдёт в себе силы действовать, несмотря на него.

Ходьба по коридорам в то утро казалась Невиллу странно оглушительной, будто сам замок, обычно терпеливо глотающий шаги учеников, вдруг решил отозваться эхом на каждое неловкое движение. Его ботинки скользили по каменному полу, и каждый шаг отзывался в груди лёгким уколом тревоги, словно он шёл не по школе, а по месту, где вот-вот должно было случиться что-то неправильное. Вокруг было слишком много движения: дети пробегали мимо, сталкивались плечами, шептались и вдруг срывались на крик, и всё это сливалось в беспорядочный шум, от которого Невиллу хотелось втянуть голову в плечи и исчезнуть.

Он прижимал руки к бокам, машинально проверяя карманы, будто ища в них опору, и старался идти как можно незаметнее, но это казалось невозможным — хаос словно нарочно подчеркивал его неуклюжесть. Где-то впереди кто-то громко рассмеялся, но смех этот был нервным и коротким, а почти сразу за ним Невилл уловил обрывки разговоров, от которых у него холодело под рёбрами. Слова «тролль», «опасно» и «профессора уже знают» перекатывались по коридорам, как тяжёлые камни, и каждый раз, когда он слышал их, сердце начинало биться быстрее, будто пыталось вырваться наружу.

Паника не обрушилась на него сразу — она подкрадывалась медленно, вплетаясь в звуки шагов и крики учеников, в скрип дверей и хлопанье гобеленов. Невилл чувствовал, как внутри растёт ощущение собственной малости, словно он вдруг стал ещё ниже ростом, ещё более неловким и неуместным в этом мире, где другие, казалось, знали, что делать, куда бежать и как реагировать. Он видел, как мимо него проносятся уверенные фигуры старшекурсников, как кто-то решительно тянет друга за рукав, и на их фоне сам он ощущал себя лишним, слишком медленным и слишком испуганным.

Мысли путались, цепляясь одна за другую: а если тролль совсем близко, а если он свернёт не туда, а если опять сделает что-то неправильно? Шум вокруг нарастал, словно волна, готовая накрыть его с головой, и Невилл ловил себя на том, что хочет просто остановиться и зажмуриться, надеясь, что всё это окажется дурным сном. Но коридоры не отпускали, дети продолжали бегать, кричать и перешёптываться, и в этом общем беспорядке он всё яснее понимал: что-то надвигается, и спрятаться от этого чувства уже не получится.

Он свернул в ближайший пролёт, почти не осознавая, куда именно ведут его ноги, и лишь когда холод камня оказался совсем рядом, понял, что прижался к одной из колонн, украшенной потускневшими резными листьями. Невилл затаился, словно сам мог превратиться в часть стены, и осторожно выглянул из-за края, тут же отдёрнув голову обратно, потому что сердце заколотилось так яростно, что ему показалось — этот звук разносится по коридору громче любых шагов. Дыхание сбилось, воздух входил в лёгкие короткими, неровными толчками, и он прижал ладонь к груди, будто надеялся удержать сердце на месте.

Он перебегал от одной скульптуры к другой, прячась в их каменных тенях, и каждая новая остановка давалась с усилием, потому что страх толкал его дальше, не позволяя задерживаться надолго. Мраморные ведьмы и волшебники с пустыми каменными глазами возвышались над ним, и в их застывших лицах Невиллу чудилось немое осуждение, словно они видели его насквозь и знали, зачем он здесь — не по велению храбрости, а из-за желания исчезнуть. Замок вокруг раскрывался перед ним странной, пугающей панорамой: бесконечные коридоры тянулись в разные стороны, лестницы уходили вверх и вниз, а факелы отбрасывали неровный свет, из-за которого тени казались живыми и готовыми двинуться с места.

Сердце продолжало биться так громко, что Невилл ловил себя на мысли: если тролль и правда где-то рядом, ему даже не придётся искать — он просто пойдёт на этот звук. От этой мысли в животе всё сжалось, и вместе со страхом пришло знакомое, тяжёлое чувство стыда. Он злился на себя за то, что прячется, за то, что ноги сами уносят его прочь, и в то же время где-то глубоко понимал: бежать — естественно, особенно когда ты мал, напуган и не знаешь, что делать. Это понимание, однако, не приносило облегчения; оно лишь делало внутренний голос ещё жестче, потому что одно дело — бояться, и совсем другое — не попытаться быть лучше, чем ты есть.

Невилл снова выглянул из-за колонны, и замок показался ему огромным лабиринтом, в котором он был всего лишь потерявшимся ребёнком. Высокие потолки давили своей величиной, скульптуры казались строгими стражами, а коридоры — бесконечными путями, на каждом из которых могла поджидать опасность. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри сталкиваются два чувства: желание спрятаться навсегда и горькая ненависть к собственной трусости. И, оставаясь в тени каменных гигантов, Невилл впервые ясно осознал, что страх — это не просто внешний враг, а что-то, что живёт внутри него и с чем ему рано или поздно придётся столкнуться лицом к лицу, даже если сегодня он выбирает бегство.

Он осторожно высунулся из-за колонны в тот самый миг, когда коридор впереди словно сжался, наполнившись чем-то огромным и неумолимым, и тогда Невилл увидел их. Сначала ему показалось, что глаза обманывают его, потому что происходящее выглядело слишком нереальным, будто сон, в котором страх смешивается с удивлением: Гарри, Рон и Гермиона стояли дальше по коридору, а между ними и выходом возвышалась тень, принадлежавшая существу куда больше любого школьника. Тролль двигался медленно, почти лениво, но каждый его шаг отзывался в камне глухим грохотом, от которого у Невилла подогнулись колени.

Время словно растянулось, и каждое движение стало отчётливым и пугающе ясным. Он видел, как Гарри крепче сжимает палочку, как Рон бросает быстрый, почти отчаянный взгляд на Гермиону, и как она, побледнев, всё же делает шаг вперёд, словно страх для неё — лишь ещё одна задача, требующая решения. Их голоса доходили до Невилла обрывками, приглушёнными расстоянием и собственным бешено колотящимся сердцем, но даже этих обрывков хватало, чтобы понять: они не бегут. Они остаются.

Тролль замахнулся, и воздух будто дрогнул, а Невилл инстинктивно вжался спиной в холодный камень, боясь даже дышать. Он наблюдал, как Рон выкрикивает заклинание, как Гарри бросается в сторону, отвлекая чудовище, и как Гермиона, дрожа, но не отступая, делает то, что нужно, именно в этот момент. Всё это казалось ему невероятным — не потому, что они были сильнее или выше, а потому, что они действовали, несмотря на страх, который Невилл чувствовал так же остро, как и они.

Его поразило не столько само столкновение, сколько простая, пугающая мысль: они были такими же учениками, как и он, с теми же уроками, теми же сомнениями и ошибками, но сейчас между ними пролегла невидимая пропасть. Он стоял в тени, сжавшись и почти исчезнув, а они — в свете факелов, перед лицом опасности, делали выбор. От этого осознания внутри у Невилла всё сжалось ещё сильнее, и вместе с восхищением пришло острое чувство беспомощности, будто он оказался зрителем собственной жизни, не в силах выйти на сцену.

Он хотел сделать шаг, хотел хотя бы крикнуть, предупредить, помочь хоть чем-то, но ноги словно приросли к полу, а голос застрял где-то глубоко внутри. И, глядя на то, как его соседи по коридору противостоят троллю, Невилл впервые ясно почувствовал разницу между собой и ими — не как приговор, а как болезненный, но честный контраст, который нельзя было больше игнорировать.

Невилл отступил ещё дальше, почти на ощупь находя узкий, пустой угол между двумя доспехами, где свет факелов едва доставал до пола. Там он опустился на корточки, обхватив колени руками, и почувствовал, как всё тело мелко дрожит, будто холод пробрался под кожу. Камень под ним был ледяным, но даже это ощущение терялось на фоне того, что происходило в нескольких шагах от него.

Он смотрел, не в силах оторваться, словно страх приковал его взгляд к коридору. Сквозь выступившие слёзы мир расплывался, превращаясь в дрожащие пятна света и тени, но он всё равно различал движения — резкие, неровные, отчаянные. Тролль ревел, друзья кричали, и каждый их шаг отзывался в Невилле болезненным уколом, потому что с каждым мгновением становилось всё яснее: они действуют, а он — нет.

Внутри, глухо и тяжело, начали рождаться мысли, от которых хотелось сжаться ещё сильнее.Я не могу, — повторял он про себя, и эти слова звучали как приговор. Я слабее. Я всегда был слабее. Перед глазами всплывали насмешки, неловкие падения на уроках, недовольный голос бабушки, сравнения с теми, кто «должен был бы быть лучше». И последняя мысль, самая горькая, пришла почти сама собой: я… никто.

Ему было стыдно за эту мысль, но ещё стыднее — за то, что она казалась правдой. Он чувствовал зависть — острую, почти жгучую, — и от этого становилось только хуже. Зависть к Гарри, который снова бросался в опасность, к Рону, который, несмотря на страх, не отступал, и к Гермионе, чья решимость сейчас казалась Невиллу недосягаемой. Эта зависть смешивалась со слезами и страхом, образуя тяжёлый ком в груди.

Но сильнее всего было чувство вины. Оно не кричало, не било внезапно — оно медленно и неумолимо разрасталось, как тень. Вина за то, что он прячется, за то, что дышит, пока другие рискуют, за то, что его присутствие здесь ничего не меняет. Он понимал, что бояться — естественно, что ноги сами отказались идти вперёд, но это понимание не приносило облегчения. Напротив, оно делало его пассивность ещё более явной и болезненной.

Сидя в этом пустом углу, Невилл вдруг с пугающей ясностью осознал своё место в происходящем: не герой, не участник, а наблюдатель, спрятавшийся в тени. И это осознание ранило его глубже любого крика тролля, потому что впервые он не просто чувствовал страх — он видел себя таким, каким боялся быть.

Рёв тролля донёсся из глубины коридора внезапно, низкий и гулкий, словно сам замок отозвался на чьё-то дикое дыхание. Он прокатился по каменным сводам, зацепился за арки и вернулся эхом, и Невилл вздрогнул так резко, что едва не ударился затылком о холодный доспех позади. Где-то дальше раздался протяжный скрип — тяжёлая мебель, сдвинутая с места грубой силой, — а затем глухой удар, от которого пол под ним едва заметно дрогнул.

Он вжал голову в плечи и прижался спиной к стене, стараясь сделаться как можно меньше, как будто это действительно могло помочь. Каждый новый звук — лязг металла, треск дерева, звон разбитого — отдавался у него в груди, и сердце билось так громко, что Невилл испугался: а вдруг его услышат? Он задержал дыхание, считая про себя секунды, но лёгкие тут же напомнили о себе жгучей болью, и пришлось вдохнуть — осторожно, почти неслышно.

Где-то совсем рядом что-то тяжёлое рухнуло на пол, и воздух наполнился пылью и запахом старого дерева. Невилл зажмурился, представляя, как огромные ноги тролля медленно поворачивают в его сторону, как тупая голова склоняется, прислушиваясь. Мысль была настолько яркой, что он едва не вскрикнул, но вместо этого стиснул зубы и прижал ладонь ко рту.

Звуки наслаивались друг на друга, не давая передышки: очередной рёв, короче и злее прежнего, треск, будто ломались перила, чей-то далёкий крик, мгновенно оборвавшийся. Всё это давило, словно стены коридора медленно сдвигались, лишая его пространства и воздуха. Невилл чувствовал, как страх становится почти осязаемым, липким, заполняющим каждую мысль.

Он старался думать о чём угодно, лишь бы не о том, что происходит за поворотом, но воображение не слушалось. Замок, который днём казался ему безопасным и даже добрым, теперь выглядел чужим и враждебным: тени слишком длинные, потолки слишком высокие, а тишина между звуками — слишком напряжённая. И в этой тишине Невилл замирал, почти теряя дыхание, молясь лишь об одном — чтобы следующий шаг, следующий удар, следующий рёв прошли мимо него.

Рёв внезапно оборвался — так резко, что Невилл не сразу понял, что именно изменилось. Несколько мгновений он просто стоял, вцепившись пальцами в складки мантии, ожидая нового удара или шага. Но вместо этого из-за поворота донёсся другой звук: короткий, звонкий, почти музыкальный — словно заклинание, рассекшее воздух.

Потом всё произошло быстро и одновременно странно медленно, будто сам страх растянул время. Невилл осторожно выглянул из-за колонны и увидел коридор дальше — разрушенный, засыпанный обломками, с перевёрнутыми скамьями и разбросанными факелами. В центре всего этого хаоса возвышалась массивная фигура тролля, пошатнувшаяся, словно потерявшая равновесие. Его дубина выскользнула из рук и с грохотом ударилась о каменный пол.

Гарри стоял немного сбоку, бледный, но удивительно собранный, с палочкой, направленной точно вперёд. Рон, красный и взъерошенный, что-то выкрикнул — голос сорвался, но в нём звучала такая решимость, что Невилл почувствовал, как у него сжалось горло. А Гермиона… Гермиона сделала шаг вперёд, её голос был чётким и уверенным, словно она читала заклинание не из страха, а из абсолютного знания, что оно сработает.

Тролль застонал, сделал неуклюжий шаг и рухнул — сначала на колени, потом всей своей громадной тушей, так что камень под ним задрожал. Наступила тишина, густая и неверящая, будто сам замок затаил дыхание вместе с ними.

Невилл смотрел, не моргая. В этот короткий миг друзья казались ему не просто школьниками, а чем-то большим — словно вокруг них дрожал воздух, наполненный остатками магии и отваги. Они выглядели выше, сильнее, почти нереальными, как герои с движущихся портретов, которые обычно висят в коридорах и рассказывают старые истории.

Он сделал шаг вперёд — и тут же остановился. Его ноги будто приросли к полу. Он не помог, не крикнул, не бросился вперёд. Он просто смотрел. Осознание этого накрыло его волной, горячей и тяжёлой. Восхищение смешалось со стыдом так тесно, что их невозможно было разделить: он гордился ими — и одновременно ненавидел себя за то, что стоял в тени.

Гарри опустил палочку и тяжело выдохнул, Рон нервно рассмеялся, словно только сейчас позволил себе поверить в случившееся, а Гермиона огляделась, прижимая руки к груди. Они были измучены, испуганы — и всё же победили.

Невилл понял это ясно и отчётливо: храбрость не имела ничего общего с ростом, силой или громким голосом. Она рождалась где-то внутри, в тот момент, когда страх не исчезает, но ему всё равно находят место — и делают шаг вперёд. И от этой мысли ему стало ещё больнее, потому что сегодня этот шаг сделали не он.

Когда всё окончательно стихло, замок словно медленно выдохнул. Где-то далеко послышались быстрые шаги — тревожные, спешащие, умноженные эхом коридоров. Появились преподаватели, старосты, вспыхнули новые факелы, и тьма, ещё недавно казавшаяся живой и враждебной, начала отступать, сжимаясь по углам.

Всех поспешно увели в ближайший защищённый зал. Невилл шёл последним, стараясь держаться у стены, будто надеялся стать её частью. Его руки всё ещё дрожали, а в ушах звенела странная пустота — та самая, что остаётся после сильного страха, когда уже безопасно, но тело не успело в это поверить.

В зале было тепло и светло. Каменные стены отражали мягкий золотистый свет, и от этого происходящее казалось почти сном, плохим и далёким. Ученики сбивались в группы, перешёптывались, кто-то плакал, кто-то смеялся слишком громко, словно проверяя, что жив. Невилл сел на край скамьи, сгорбившись и сжав колени, и уставился в пол.

Гарри, Рон и Гермиона оказались в центре внимания почти сразу. Профессора склонились к ним, задавали вопросы, внимательно слушали, переглядывались. В их голосах звучало то самое одобрение, которое невозможно подделать: сдержанное, но тёплое, наполненное уважением. Кто-то похлопал Рона по плечу, кто-то кивнул Гарри так, будто видел его совсем другими глазами, а Гермионе сказали что-то тихо и серьёзно, от чего она слегка покраснела, но выпрямилась ещё больше.

Невилл наблюдал издалека. Он видел, как вокруг них образуется невидимый круг — не из зависти, а из признания. Здесь, в этом мире, было место для смелости. Для поступков. Для тех, кто шагнул вперёд, когда нужно было шагнуть.

И чем яснее он это понимал, тем сильнее чувствовал себя лишним. Не отвергнутым — нет. Скорее, ещё не приглашённым. Будто существовала дверь, за которой начиналась настоящая история, и сегодня он даже не подошёл к ней достаточно близко.

Ему не делали замечаний, не упрекали, никто не спрашивал, где он был и что делал. Это было хуже всего. Его страх остался незамеченным, а значит — не имел веса. Он сидел в безопасности, среди света и голосов, и вдруг с болезненной чёткостью понял: в этом замке ценят не отсутствие страха, а умение действовать несмотря на него.

Невилл опустил взгляд и медленно вдохнул. Пока он был не там. Но мысль о том, что такое место вообще существует, не давала ему окончательно сломаться. Она жила где-то глубоко внутри — маленькая, робкая, но упрямая. И он сам не заметил, как впервые за весь вечер решил: однажды он найдёт в себе дорогу к этой двери.

Когда шум в зале немного улёгся, а преподаватели переключились на организацию ночлега и подсчёт перепуганных учеников, Невилл остался на своём месте, словно прирос к холодной каменной скамье. Разговоры вокруг него постепенно теряли чёткость и превращались в гул — мягкий, почти убаюкивающий, но его мысли, напротив, становились всё громче.

А смог бы я?..

Вопрос возник внезапно и повис в сознании, пугающе ясный. Не риторический, не жалкий — настоящий, требующий ответа. Невилл сглотнул и осторожно, будто боялся спугнуть собственные размышления, позволил им развернуться.

Он вспомнил, как прижимался к холодной колонне, как пальцы скользили по камню, не находя опоры. Как сердце колотилось так сильно, что, казалось, выдаст его с головой. Он вспомнил все свои неловкие падения, забытые заклинания, дрожащий голос на уроках, насмешливые взгляды однокурсников — и бабушкин строгий, всегда разочарованный вздох.

А потом — Гарри. Невысокий, худой, с тем же страхом в глазах, который Невилл видел каждое утро в зеркале. Гермиона — сжатые губы, сбившееся дыхание, но ни капли сомнения в том, что нужно действовать. Они не выглядели бесстрашными. Они просто не позволили страху остановить себя.

Эта мысль задела его особенно сильно.

Невилл вдруг понял: страх не исчезает сам по себе. Он не уходит оттого, что ты слабее, медленнее или менее уверенный. Он остаётся — тяжёлый, липкий, сжимающий грудь. Но сегодня он увидел нечто новое: страх может быть не стеной, а порогом.

Препятствие,— подумал он, почти удивлённо. — Не приговор.

От этого осознания внутри что-то сдвинулось — совсем немного, едва заметно, как трещина во льду. Он всё ещё был тем же Невиллом Лонгботтомом, который прячется и сомневается, но теперь между ним и его страхом возникла тонкая щель, через которую пробивался вопрос, а вместе с ним — возможность.

Он не знал, смог бы он сегодня. Скорее всего, нет. Эта мысль больше не ранила так остро. Важнее было другое: однажды — возможно.

Невилл выпрямился чуть сильнее, чем раньше, и впервые за вечер посмотрел не в пол, а вперёд. Страх всё ещё был с ним. Но теперь он знал — это не конец истории. Это лишь то место, где она когда-нибудь начнётся.

Невилл опустил руку в карман мантии почти машинально, словно это движение было таким же естественным, как дыхание. Пальцы нащупали тёплое, чуть влажное тельце, и он осторожно вытащил Тревора наружу. Жаба недовольно пошевелилась, моргнула выпуклыми глазами и замерла, позволяя держать себя, как старую, привычную вещь.

Невилл прижал её к груди, чувствуя, как размеренное, спокойное тепло Тревора понемногу унимает дрожь в руках. В мире, где только что рушились стены, гремели удары и ревели чудовища, это крошечное существо казалось чем-то поразительно надёжным. Тревор не ждал от него подвигов. Не сравнивал. Не разочаровывался.

— Всё в порядке… — прошептал Невилл, скорее себе, чем жабе.

Он осторожно погладил Тревора по скользкой спинке, и тот тихо квакнул — коротко, почти вопросительно. От этого звука Невилл неожиданно улыбнулся, совсем чуть-чуть, но искренне. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но в груди уже не было той пустоты, что раньше.

— Скоро я смогу, — прошептал он снова, на этот раз тише, будто боялся, что слова рассыплются, если произнести их громко.

Это была не клятва и не обещание. Скорее надежда — хрупкая, как тонкое стекло, но настоящая. Он знал, что завтра снова будет спотыкаться на уроках, путаться в заклинаниях и краснеть под взглядами однокурсников. Но теперь у него было что-то ещё: маленькое, упрямое ощущение, что сегодняшний страх не был напрасным.

Невилл спрятал Тревора обратно в карман, бережно, словно драгоценность, и расправил плечи. Он всё ещё был тихим мальчиком на краю зала, почти незаметным. Но внутри него, рядом с привычной робостью, поселилось новое чувство — слабое, но живое.

И этого, на сегодняшний вечер, было достаточно.

Невилл сидел на краю своей кровати, свесив ноги, которые едва касались холодного каменного пола. В спальне было непривычно тихо: только редкое сопение спящих мальчишек да шорох занавесок, колыхающихся от сквозняка. Свеча на прикроватной тумбочке отбрасывала мягкий, неровный свет, и тени на стенах казались почти живыми — вытянутыми, задумчивыми, как и он сам.

Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях. Те самые руки, которые сегодня дрожали, прятались, цеплялись за камень колонн и край мантии. Руки, которые ничего не сделали. Эта мысль снова больно кольнула, но уже не так остро, как раньше.

Перед глазами вставали обрывки случившегося: рев тролля, грохот, напряжённые лица Гарри, Рона и Гермионы. То, как они двигались — не идеально, не без ошибок, но решительно. Они тоже боялись, Невилл вдруг понял это с удивительной ясностью. Он видел страх в их глазах, но видел и что-то ещё — упрямство, готовность сделать шаг вперёд, несмотря ни на что.

«Страх не конец», — подумал он, медленно, будто пробуя слова на вкус. — «Но он всегда со мной».

Эта мысль не пугала так, как раньше. Напротив, в ней было что-то странно утешающее. Он не обязан стать бесстрашным. Не обязан перестать дрожать или сомневаться. Страх, похоже, не исчезает просто потому, что ты этого хочешь.

Невилл лёг на кровать и уставился в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры. И где-то между этими линиями, почти незаметно, появилась новая мысль — ещё слабая, неоформленная, но настойчивая. Может быть, смелость — это не когда тебе совсем не страшно. Может быть, смелость — это когда страх идёт рядом, держит за руку, а ты всё равно делаешь шаг.

Он вздохнул и натянул одеяло до подбородка. В груди всё ещё жила тревога, привычная и тёплая, как старый плащ. Но теперь рядом с ней было и другое чувство — тихое ожидание.

Завтра страх снова будет с ним. В этом Невилл не сомневался.

Но, возможно, однажды он научится идти вперёд вместе с ним.