Полная регенерация (джен)

Энжи появилась снова на следующий день.

Он ждал ее — уже не скрывая этого от себя. Если у кого и были ответы, так это у нее. Он был намерен добраться до этих ответов, так или иначе. Игра в правильные вопросы ему надоела, было почти физическое ощущение, что все кости зудят изнутри.

— У меня два набора воспоминаний, — сказал он.

Энжи не удивилась, покачала головой:

— Я знаю.

— Они противоречат друг другу.

— Да.

— Один из них про безжалостного монстра без лица. Другой, конечно, тоже, но… не настолько. Мне необходимо понять, кто из них я, иначе… Иначе смысл всего этого, — он показал на камеру, — ускользает. Если это искупление, то это очень странное искупление: оно приводит только в тупик, продолжение пути невозможно. Это просто другая тюрьма. Другой скафандр.

Она бросила приборы и повернулась к нему:

— Вы помните свою руку?

Он не понял вопроса.

— Руку, — повторила она, — с которой вы родились, которая была... до всего. Правую. Вы помните, какой она была?

Он помнил — кажется. Помнил смутно, гораздо хуже, чем механический протез, служивший ему последние двадцать лет.

— Я помню только то, что она в принципе была, очень давно.

— Но это была ваша рука, — сказала Энжи. — Верно?

— Да.

— Посмотрите на свою руку сейчас.

Он посмотрел. Сжал пальцы, разжал, покрутил кистью. Вены уже не так сильно проступали сквозь бледную кожу, движения с каждым днем становились точнее, увереннее, мышцы работали.

— Это тоже ваша рука, — сказала Энжи. — Понимаете?

— Вы хотите сказать, что правды нет? Что можно ампутировать воспоминания и вырастить новые взамен? Научиться ими пользоваться и убедить себя, что это и есть реальность? Что можно отредактировать прошлое? Оживить убитых, вернуть потерянное, воссоздать разрушенное? Не смешите меня! Может, это сгодилось бы для рыночного торговца пряностями, весь грех которого — три сотни раз за жизнь обсчитать покупателей. Не для полководца. Не для палача. Не для ситха.

Голос слушался его, голос уже мог звучать и громко, и устрашающе. Может быть, поэтому Энжи впервые выглядела смущенной, даже испуганной.

— Я не должна с вами это обсуждать. — Она заговорила быстро и тихо, то и дело оглядываясь на дроидов, которые, впрочем, вроде бы не проявляли интереса к разговору. — Это будет иметь последствия.

Он посмотрел ей в глаза. Злость была наготове, кружилась черными хлопьями пепла в его голове, нарастала.

— Слушайте, Энжи. Я обещал, что вы останетесь живы. Но, поверьте, есть масса способов заставить живого человека говорить. Давайте обойдемся без них. Говорите.

— Милорд…

— Говорите. У вас есть ребенок, вы не забыли?

— Хорошо… — Она вся как-то сразу осунулась, съежилась, как будто из нее вытащили некий внутренний каркас. — Меня, скорее всего, отстранят. Как минимум. Но хорошо. Я упоминала прежде… на испытаниях выявились побочные эффекты. Камера находила травмы — не только физические. Все. Повреждения души тоже. И пыталась их отменить — так же как отменяла шрамы и повреждения тела. Брат этого не закладывал, в его записях ничего такого нет…

— Так… И дальше? Что происходило дальше с вашими, — он недобро усмехнулся, — лабораторными крысами?

— Дальше… было по-разному. Исправленные воспоминания появлялись фрагментарно и поначалу плохо соотносились друг с другом. В них было множество нестыковок, ломалась логика событий. И у части подопытных эффект проходил спустя несколько недель отсутствия контакта со средой. У других, напротив, начинала собираться общая непротиворечивая картина. Точно как кожа, которая восстанавливалась сначала на отдельных участках, но потом формировалась в единую устойчивую оболочку. Нет, непоправимые события там оставались непоправимыми, просто смещались акценты, смягчались условия. Изменялся контекст. В итоге психологическое состояние подопытного в какой-то мере стабилизировалось. Вина делалась переносимой. Ну, вы же понимаете, с кем мы работали…

— И с кем же?

— Сначала это были заключенные. Грабители, убийцы, отбросы общества. Поэтому про побочные эффекты мы поняли не сразу. У многих объектов были физические изъяны, было что переделывать, но вот вины за собой они не чувствовали никакой. А потом к нам стали приходить солдаты… бывшие штурмовики, операторы шагоходов, пилоты… Им становилось легче.

— Ясно. — Он помолчал, потом повторил: — Ясно. А вы были очень убедительны со своим «вспоминайте». Вы же знали, что это лишь побочный эффект. Вы не могли не понимать, что в моем случае это бессмысленно: слишком много свидетелей, слишком велик масштаб. Мне бы не позволили ничего забыть. Почему вы подталкивали меня к этому? На что вы рассчитывали?

— Я не имею права об этом говорить.

— Тем не менее скажете. — Он поднял руку.

Энжи вскинула на него взгляд:

— Не надо. Я скажу. Это было частью сделки. Иначе мне не позволили бы… ничего. Иначе они бы поместили вас в обычную бакта-камеру, которая мало что смогла бы в этом случае. Или просто не стали бы предпринимать никаких действий, тогда все закончилось бы очень быстро.

— Ясно, — снова повторил он. Злость выдыхалась, сдавала позиции. Пепел оседал. Она выполняла последнюю волю брата — любой ценой. А брат просто хотел, чтобы ему не было так больно.

Но это все еще не было ответом.

— Тогда я не понимаю. Люк говорит, что мой меч был синим. Что Оби-Ван умер от сердца. Что я... не делал того, что помню. Лея говорит, что мой меч был красным. И я вижу, что оба верят своей памяти. Моя же память теперь содержит оба варианта. Теперь я знаю, что один из них ложный, наведенный. Но помнить это не мешает. Как это возможно? Почему Люк тоже помнит то, чего не было?

— Что?

Кажется, она совершенно искренне не понимала.

— Они видели одно и то же, но помнят разное, Энжи. И я спрашиваю снова: как это возможно?

Она обхватила руками голову и замерла. Потом то ли усмехнулась, то всхлипнула и несколько минут шумно, глубоко дышала, зажав ладонью нос и рот. Как через маску.

— Энжи?

— Среда настроена персонально на вас, милорд. К тому же это усовершенствованная камера. Брат не понимал, что он делает. Как далеко это может зайти.

— Поясните.

— Судя по всему, ваши исправленные воспоминания прочнее и детальнее, чем это было с другими. Достовернее. И вы транслируете их в окружающий мир, как и первоначальные. Неосознанно, просто поле очень сильное, сопротивляться сложно. Некоторые из подопытных, самые стойкие, проявляли похожие признаки, но уровень был совсем незначительным, можно было пренебречь… — Энжи вздохнула. — Пока что вы помните оба варианта как равноценные, и у оказавшихся рядом есть выбор. Кто-то хватается за одну версию, кто-то за другую. Видимо, это зависит от отношения к вам… Лея же, кажется, не в восторге от ситуации… В отличие от Люка…

У него стучало в висках.

— «Пока что»… Вы сказали — «пока что». А потом?

— А потом исправленные воспоминания сложатся в общую картину и вытеснят прежние. Совсем. И для вас, и для всех остальных. Восстановленная рука не может существовать одновременно с утраченной когда-то. Останется только она.

Вечером, когда дроиды по заведенному распорядку перемещали его в камеру, он попытался возразить. Попытался настоять на том, чтобы провести ночь на кровати под куполом. Или без купола, как угодно, только бы не контактировать со средой. Нужно было осмыслить происходящее, замедлить процесс.

— Прошу прощения, решаете тут не вы, — проскрипел старший дроид смены, и его переместили.

Ночью пришел старик.

— О, вспомнил обо мне наконец? Ты соврал мне, Оби-Ван. Ты, рыцарь-джедай без страха и упрека, — соврал! Ты сказал: синий!

— Я и сейчас это говорю, Энакин.

Первый шаг был почти падением. Дроиды держали его с двух сторон, не позволяя обрушиться, но ощущение было именно таким: не движение вперед, а постоянное сваливание, как у пода, потерявшего воздушный поток. Только благодаря чуду оно заканчивалось не ударом об пол, а следующей точкой опоры. Ноги не понимали, как это делается. Тело помнило вес скафандра, помнило сервоприводы, которые брали на себя большую часть работы, помнило определенную механику движения, которая не имела ничего общего с тем, что было сейчас.

Сейчас требовалось просто идти. Просто — и невозможно.

Он шел: медленно, вдоль стены — от кровати до двери и обратно, шесть шагов в одну сторону, шесть в другую. Пальцы скользили по гладкой поверхности. Колени дрожали. Равновесие приходило и уходило непредсказуемо, и это снова было унизительно, и он злился, злость помогала сделать следующий шаг.

Вскорости он уже проходил это расстояние без участия дроидов, каждый раз все проще и быстрее. Камера и среда продолжали делать свое дело: он выздоравливал. Энжи появлялась несколько раз, но только здоровалась и прощалась, все проверки и процедуры она теперь проделывала молча.

Иногда он думал о мече — не мог не думать. Не о цвете, а просто о мече. О движении, о балансе. О том, как клинок становится продолжением руки, рука — продолжением воли, а воля — частью Силы. Он мог бы начать тренировки. Мышцы были слабы, но базовые формы не требовали усилий — они требовали точности, а точность жила не в мышцах.

Меч ему, разумеется, не давали.

Он часто стоял посреди комнаты — просто стоял, держа равновесие, — и отрабатывал движения пустыми руками. Первая форма Шии-Чо, самая простая, которой учат детей.

Дроиды наблюдали. Камеры записывали.

Он не обращал внимания.

Второй набор воспоминаний разрастался, как опухоль.

Он видел себя на мостике имперского разрушителя — но не так, как помнил до того. В этой версии он отдавал приказы, которые выглядели как приказы Дарта Вейдера, но при ближайшем рассмотрении оказывались чем-то другим: задержками, отклонениями от плана, ошибками. Саботаж, замаскированный под некомпетентность подчиненных. Упущенные цели, списанные на неточность разведданных. Выжившие, которых не должно было быть.

Он видел себя перед Императором — вставшим на одно колено, с опущенной головой, говорящим: «Да, учитель!» — а потом уходящим выполнять полученные задания, но это, казалось бы, безукоризненное выполнение почти всегда приводило совсем не к тому результату, на который рассчитывал Палпатин.

Он отлично понимал, что реальный Палпатин давно раскусил бы подобную игру и раздавил его одним вялым жестом старческой ладони. Он понимал, что эти образы подсовывает камера, и пытался сопротивляться ей — анализировал, выискивал провалы в логике, не совпадающие в разных сценах детали, нарушения внутреннего ритма. Но порой эти новые воспоминания казались ярче и вещественнее всего, что он помнил раньше. Как будто двадцать лет, отданных Темной стороне, двадцать лет крови и бесчисленных смертей понемногу бледнели и истончались на фоне чего-то другого. Они выглядели кошмарным сном, от которого он только сейчас начал просыпаться.

Очень хотелось забыть их. Изо всех сил он старался не дать себе забыть их.

Когда Энжи пришла в очередной раз, она не стала проверять датчики (их уже почти не осталось, большинство сняли, когда он начал ходить), не стала смотреть на экраны и сверять данные с планшетом. Она встала в нескольких шагах от него и молча смотрела воспаленными, явно заплаканными глазами, как он тренируется с воображаемым мечом. Он не стал прерываться и доделал форму до конца.

Потом она сказала:

— Будет суд. Я не знаю, когда точно, но скоро. Комиссия изучила медицинские отчеты и постановила, что вы уже готовы.

Он знал, что рано или поздно это произойдет, так что не был удивлен. Кажется, он и правда был готов.

— Меня отстранили, — продолжила она, — дроиды все-таки настучали про наши непозволительные беседы. Это моя последняя смена, я больше не приду. Если на заседание суда меня не допустят, возможно, мы вообще больше не увидимся. Как там у вас говорят, — она усмехнулась, — «было честью служить с вами, сэр»?

— Энжи, — сказал он. — Я должен вам…

Она его перебила:

— Не надо говорить, милорд. Просто послушайте, пожалуйста. Простите меня. Я не могла представить, что они захотят и посмеют использовать это так. Они попробуют вас запутать. Не дайте им этого сделать, запутайте их сами. И еще. В коридоре перед залом суда висят зеркала. Много зеркал. Пока вас будут вести через этот коридор, посмотрите на себя. Ладно? Вам надо увидеть, вы должны увидеть. Прощайте.

Она собралась уходить, но он окликнул ее:

— Энжи! Подождите.

Она обернулась.

— Я с первого дня уловил в вас Силу. Но так и не смог узнать разновидность. Я чувствую — но не могу понять.

Она молчала.

— Вы джедай? Вы ситх?

Она молчала.

— Кто вы? Какой стороне Силы вы служите?

Она скрестила руки на груди — совсем как Лея в самом начале, во время первых своих визитов.

— Я не служу Силе. К тому же… Это в войнах есть стороны, — сказала она. — У Силы сторон нет.

Он хотел возразить — разумеется есть стороны, он знал их обе, он прошел через обе, а теперь не знал, с какой из них имеет право взаимодействовать.

— Сила всегда одна и та же, — продолжала она, как будто не видела его реакции. Или видела, но не считала нужным реагировать. — Это люди проводят границы. Дотягиваются до каких-то обрывков, называют их темными или светлыми, строят на этом ордена, кодексы, разворачивают войны. Удобно. Страсть ведет к разрушениям, покой ведет к равнодушию. Все считают, что зло — не они, зло — это те, другие, на другой стороне. Если мы используем Силу правильно, значит, они — неправильно. Джедаи говорят это о ситхах, ситхи — о джедаях. И те и другие очень уверены в своей версии правды. А знаете, чем они на самом деле отличаются?

— Чем?

— Почти ничем. И те и другие — слепы, несвободны, готовы убивать сотнями ради своих убеждений. И те и другие очень своеобразно понимают слово «баланс»: мол, чтобы восстановить его, надо уничтожить всех, кто на другой чаше весов. Это не баланс, это геноцид.

Она осеклась и замолчала.

— Тогда кто вы? — спросил он снова. Тихо, очень тихо.

— Никто, — сказала она. — Просто девочка, которой не повезло это увидеть. Я чувствую Силу, да, с самого раннего детства. Но я не пошла к джедаям. И к ситхам не пошла. Я пошла в медицину.

— Почему?

— Потому что кто-то должен лечить тех, кого Сила искалечила. Кого заставила ослепнуть, утратить себя. Кто разрешил себя поглотить — покою или страстям, не так уж важно. Результат похож. Порой лучшее служение Силе — отказаться от Силы. Я отказалась. Прощайте.

На этот раз она ушла. Он больше не останавливал.