Магия не в счёт (джен)

I

Коридор тонул во мраке. Где-то в конце горела одна-единственная свеча, оставленная Кингсли. Её пламя дрожало, и тени плясали на стенах.

Трелони пошла на свет. Её шаги гулко отдавались в пустоте. Каждая дверь, мимо которой она проходила, казалось, таила угрозу. За одной послышался кашель, за другой кто-то всхлипнул, за третьей было тихо, но тишина эта казалась живой.

Она дошла до лестницы и остановилась. Снизу тянуло холодом и сыростью, и ещё чем-то. Чем-то, что звало её...

— Спускайся, — прошелестел голос. — Мы ждём.

Она не знала, кто это, не знала, зачем идёт, но ноги сами ступили на первую ступеньку.

Лестница скрипела под каждым шагом. Перила были холодными, липкими. Где-то внизу капала вода — мерно, как метроном. Её тень на стене была огромной, пугающей, чужой.

Вторая ступенька. Третья. Четвёртая. За спиной что-то упало! Трелони резко обернулась — никого. Только тень метнулась в сторону, и на секунду ей показалось, что на стене было две тени: её и чья-то ещё... Она пошла дальше.

На середине лестницы она увидела его.

Регулус Блэк стоял внизу, в полумраке, и смотрел на неё. Молодой, бледный, с тёмными кругами под глазами, он выглядел точно таким, каким приходил к ней много лет назад.

— Ты сказала, что я умру, — произнёс он беззвучно, одними губами. — И я умер.

— Прости, — прошептала Трелони. — Я не хотела.

— Ты не хотела? — Он усмехнулся. — Ты всегда говоришь то, что видишь. Но видишь ли ты правду? Или только то, что боишься увидеть?

Он растаял в темноте. Трелони спустилась до конца. Коридор первого этажа уходил в глубину дома. Там, где-то в самом конце, мерцал свет.

Она пошла на него.

II

Дверь в подвал была приоткрыта.

Трелони толкнула её, та жалобно скрипнула. За ней начиналась ещё одна лестница, крутая, каменная, уходящая вниз, в сырость и холод.

Голоса здесь звучали громче. Множество мужских, женских и детских голосов. Они перебивали друг друга, звали, манили, шептали, вскрикивали.

— Иди к нам. Мы ждём! Здесь хорошо... Здесь тихо.

Трелони спустилась. Подвал оказался большим, сводчатым, с тяжёлыми каменными колоннами. А в центре стояло огромное зеркало в тяжёлой раме. Зеркало не отражало подвал.

В нём была комната. Светлая, уютная, с камином и мягкими креслами. В одном из кресел сидела женщина в странных старомодных шалях. Она не шевелилась, и лица её не было видно , она сидела спиной к зеркалу.

Но Трелони знала, кто это. Это была она сама.

— Подойди ближе, — позвал голос из зеркала. — Посмотри, какой ты станешь.

Трелони шагнула вперёд.

— Не надо, — шепнул кто-то сзади.

Она обернулась. Вокруг никого не было.

— Я должна, — ответила Трелони. — Я должна увидеть.

III

Когда Кингсли, Гермиона, Драко и остальные вбежали в подвал, услышав странные звуки, они застали только зеркало.

Сначала им показалось, что это воет ветер — заунывный, тягучий, похожий на голос. Но чем ближе они подбегали к лестнице в подвал, тем яснее становилось: это поёт человек. Или то, что раньше было человеком.

— Трелони! — крикнул Кингсли, первым ныряя в темноту.

Лестница скрипела, стонала, словно живая. Ступени уходили вниз, в сырость и холод, и с каждым шагом пение становилось громче. Высокий, дрожащий голос выводил какую-то старую мелодию — не то колыбельную, не то похоронный плач.

Они вбежали в подвал и замерли: дверь, которую они недавно запирали, была нараспашку, и засов валялся на полу сорванный, будто изнутри кто-то с нечеловеческой силой выбил его.

Огромное, старинное зеркало стояло на возвышении, и в нём отражался не подвал. В нём отражалась другая комната — светлая, уютная, с камином. В кресле у камина сидела Сивилла Трелони.

Она была в своём обычном наряде — бесчисленные шали, бусы, ленты, огромные круглые очки на носу. Глаза её были открыты и смотрели прямо перед собой, но не видели. Губы шевелились, выпевая ту самую мелодию, бесконечную и тоскливую, без слов.

Она была по ту сторону стекла.

— Она... там? — прошептала Молли.

Драко подошёл ближе, протянул руку к стеклу. Отражение не шелохнулось.

— Не трогай! — крикнул Кингсли. — Это может быть опасно.

— Она вошла, — прошептала Гермиона. — Вошла в зеркало и осталась там?

Никто не ответил. Они смотрели, заворожённые ужасом.

И вдруг Трелони замолчала. Покачивание прекратилось, мелодия оборвалась. Голова её медленно, очень медленно повернулась, и огромные глаза за стёклами очков уставились прямо на них, на их сторону зеркала.

Она видела их. Губы её разомкнулись, но вместо голоса из зеркала донёсся странный звук. Высокий, звенящий, похожий на стрекот кузнечика... или стрекозы.

— Смотрите, — выдохнул Драко. — Смотрите на неё.

Сначала изменились её глаза. Они стали больше, выпуклее, и в глубине их зажглись тысячи крошечных граней. Человеческий взгляд исчез, сменившись холодным, равнодушным сиянием фасеточных глаз.

— Господи... — Молли закрыла рот рукой.

Очки треснули и осыпались стеклянной пылью. Тело Трелони дёрнулось, выгнулось. Раздался хруст — это перестраивались, удлинялись кости. Многочисленные шали выпрямлялись, становясь крыльями. Они истончались и быстро расправлялись, сохли, покрывались сетью жилок и переливчатой плёнкой. Два крыла, четыре, шесть — они раскрылись за её спиной огромным веером, переливаясь всеми цветами радуги.

— Не может быть, — прошептал Кингсли.

Руки Трелони тоже истончились, вытянулись, покрылись хитином. Руки превращались в лапки — длинные, членистые, с крошечными крючками на концах. Ноги тоже менялись, выворачивались в суставах, и кресло под ней жалобно скрипнуло.

Шали, бусы, ленты — всё это осталось на ней, но теперь выглядело чудовищно. Пёстрые тряпки обвивали хитиновое тело, бусы украшали сегментированное брюшко, ленты запутались в лапках.

Голова (последнее, что оставалось человеческим) ещё секунду держалась. Лицо Сивиллы смотрело на них с той стороны стекла, и в нём читалось что-то похожее на облегчение.

— Теперь я вижу, — прошелестела она из зеркала, — Теперь я всё вижу.

Вот и рот вытянулся, стал жёстким, хитиновым. Волосы втянулись в голову. На них смотрела стрекоза. Огромная, размером с человека, с телом, закутанным в остатки шалей, с крыльями, переливающимися за спиной. Она сидела в кресле-качалке, и кресло снова стало раскачиваться.

Стрекот стоял невыносимый. А потом зеркало погасло, просто стало мутным, старым стеклом, в котором отражались только они — шестеро оставшихся. И в наступившей тишине им всем показалось, что из тёмного стекла на них смотрят тысячи фасеточных глаз Сивиллы Трелони, превратившейся в то, чем всегда была — в пустое, звенящее насекомое, которое только делает вид, что видит будущее.

IV

Они не стали расходиться по комнатам. После того, что случилось в подвале, никто не осмелился остаться один. Все собрались в гостиной и сдвинули кресла в круг у камина. Огонь (как хорошо, что он горел без всякой магии!) бросал на стены пляшущие тени.

Гермиона сидела в кресле, поджав ноги и кутаясь в свитер. Рядом застыл бледный, совсем уж бесцветный Драко. Молли, молчаливая, и оттого не похожая сама на себя, устроилась на диване, а Кингсли сидел прямо, как на допросе, и смотрел на огонь.

Амбридж держала в руках кружку с остывшим чаем и морщилась.

— Обычно я... — начала она и махнула палочкой, забывшись.

Чай остался холодным. Амбридж дёрнулась, попыталась снова, потом со злостью швырнула кружку в камин. Та разбилась.

— Долорес! — возмутилась Молли. — Кто убирать будет?

Амбридж ничего не ответила, только поджала губы.

Ночь тянулась бесконечно...

Драко задремал, и ему приснился Люциус, молодой и надменный, каким был до Азкабана.

— Трус, — сказал он Драко одними губами. — Не смог защитить меня, а скоро умрёшь сам и не сможешь продолжить род. Ничтожество.

— Я не трус, — прошептал Драко.

— А кто же? Ты служил Тёмному Лорду, потому что боялся, и сейчас дрожишь от страха. Ты никогда не будешь достоин имени Малфоев. Никогда.

Отец начал тонуть в тумане. Драко дёрнулся, схватил его за руку... и открыл глаза.

— Тихо, — сказала ему Гермиона, чью руку он сжимал бешеной хваткой. — Это просто сон.

— Я знаю. — Он вытер холодный пот со лба. — Спасибо.

— Не за что.

Он не отпустил её руку. Она не отдёрнула.

В гостиной, кроме главного портрета (того, что притворялся Дамблдором), висело ещё несколько. Один из них привлёк внимание Риты — старуха в чёрном платье, с глазами, заклеенными полосками пергамента.

— Зачем это? — спросила Рита.

— Чтобы не видела, — ответил Кингсли. — В старых домах заклеивали глаза портретам, которые слишком много видели, чтобы не выдали тайн.

— Но она же просто картина.

— В этом доме ничего не просто...

V

В два часа ночи Молли задремала, и Кингсли прикрыл её пледом. Драко и Гермиона сидели рядом, глядя на угасающий огонь.

— Ты думаешь, мы выживем? — спросил он шёпотом.

— Должны.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Он кивнул. Помолчали.

— Знаешь, я всегда тебя ненавидел. За то, что ты умнее, за то, что тебе всё легко давалось, за то, что ты была права, когда я ошибался.

— Ты и сейчас ошибаешься, — она чуть улыбнулась. — Мне ничего легко не давалось. Я просто много работала.

— Работать умеют многие. А признавать свои ошибки — нет.

Он посмотрел на неё долгим, странным взглядом.

— Я признаю, Грейнджер. Я был идиотом.

— Я знаю.

— Спасибо, что не сказала "я же говорила".

— Я же говорила, — улыбнулась она. — Просто вслух не сказала.

Он хмыкнул, почти улыбнулся.

VI

— Кх-кх, — послышалось у них над головами.

У камина, где шептались Гермиона и Драко, стояла Амбридж со странным выражением на лице. Она просто впилась взглядом в тёмную голову Гермионы. Та подняла глаза, и их взгляды встретились. На секунду в комнате повисла тишина.

— Мисс Грейнджер, — наконец произнесла Амбридж своим самым сладким голосом. — Как это вы уютно устроились... Удивительно, правда? Столько смертей, а вы весело щебечете, и вот, поди-ка, всё ещё живая.

Гермиона не отвела взгляда.

— Я тоже рада вас видеть, Долорес... живой.

— О, я живучая, — Амбридж шагнула ближе. — Знаете, меня учили, что неприятности закаляют характер. Особенно те неприятности, которые устраивают мне маленькие всезнайки.

Драко нахмурился, но не вмешался.

— Вы о чём-то конкретном? — спросила Гермиона спокойно, хотя пальцы её сжались в кулаки.

— О лесе, — Амбридж произнесла это слово с такой ненавистью, что оно зашипело в воздухе. — О Запретном лесе. Вы помните, мисс Грейнджер? Как вы заманили меня туда, обещая показать секретное оружие Дамблдора?

— Я помню, что вы пытали Гарри, — холодно ответила Гермиона. — И что я сделала всё, чтобы это остановить.

— Остановить? — Амбридж рассмеялась истерически, зло. — Вы отдали меня кентаврам! Вы знали, что они со мной сделают? Знали?

— Вы заслужили урок, — твёрдо сказала Гермиона.

— Урок! — Амбридж шагнула ещё ближе, и Драко напрягся. — Они тащили меня в темноту, я кричала, а вы стояли и смотрели! Вы, Поттер и этот полувеликан! Вы смеялись!

— Никто не смеялся, — Гермиона поднялась, оказавшись с ней лицом к лицу, — но если вы хотите поговорить о страданиях, давайте поговорим о том, что вы делали с детьми, о вашем кровавом пере, о том, сколько людей вы отправили в Азкабан без суда.

— Это была моя работа!

— Это было преступление.

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, искрил.

— Здесь нет магии, Долорес, — тихо сказала Гермиона, — нет вашей власти, нет ваших связей, только мы и правда.

— Правда? — Амбридж оскалилась. — Вы хотите правды? Я скажу вам правду: если я выживу, то сгною вас, обвиню вас во всех этих убийствах.

— Если вы выживете, — вмешался Драко, шагнув между ними, — а пока выжили не все.

Амбридж посмотрела на него с презрением.

— Малфой, вы всегда были трусом, но теперь вы ещё и защищаете грязнокровку? Что сказал бы ваш отец?

— Мой отец мёртв, — Драко побелел, но голос его звучал ровно. — И если вы ещё раз назовёте её так, я вас ударю кинжалом, без всякой магии.

Амбридж отшатнулась. В его глазах было что-то такое, от чего ей стало не по себе.

— Вы все заплатите, — прошипела она, пятясь к двери. — Особенно ты, Грейнджер. Я позабочусь.

Она вышла, хлопнув дверью.

VII

В гостиной повисла тишина. Драко повернулся к Гермионе.

— Ты правда отдала её кентаврам?

Она выдохнула, провела рукой по лицу.

— Правда... Она пытала Гарри. Сначала заставляла его писать кровью, потом Круцио, ты же был там... Я не могла смотреть на это.

— И кентавры её...?

— Не знаю, она пропала, потом Дамблдор её спас. Она никогда не рассказывала, что там было, но я слышала, что после этого она стала другой, ещё злее, ещё безумнее.

Драко помолчал.

— Знаешь, — сказал он наконец, — будь осторожна, она не простит, будет мстить тебе.

Гермиона кивнула.

— Я знаю, — ответила она, но голос дрогнул. — Я просто... мне нужно побыть одной.

Она поднялась и вышла в коридор. За окнами завыл ветер. В гостиной стало холодно.

Где-то наверху, в своей комнате, Долорес Амбридж сидела в темноте и смотрела на дверь. В её руке был маленький нож, который она нашла в столовой. Просто на всякий случай.

— Я не умру здесь, — шептала она, — я выживу, а потом вы все пожалеете. Особенно ты, Грейнджер.

VIII

Гермиона поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

В ушах всё ещё звучал голос Амбридж: "Они тащили меня в темноту, а я кричала".

Она опустилась на кровать и обхватила голову руками. Воспоминания того вечера нахлынули, они были яркие, болезненные, словно это случилось вчера. Как они шли через лес, как Амбридж оскорбляла кентавров, называла "грязными полукровками", как Гарри уговаривал кентавров отпустить их с Гермионой, пока Грохх не вышел из чащи. Как сейчас она помнила топот копыт, крик, тёмные фигуры, уносящие розовый силуэт в чащу.

Гермиона тогда побежала за Гарри, они выбрались из леса, и только потом, позже, узнали, что Дамблдор спас Амбридж, но что с ней делали кентавры — никто так и не рассказал.

А теперь, глядя на эту женщину, на её трясущиеся руки, на безумный блеск в глазах, Гермиона вдруг поняла: то, что случилось в лесу, сломало её окончательно. Амбридж и раньше была чудовищем, но после того вечера она стала... другой. Ещё более жестокой, ещё более безумной. И она, Гермиона, к этому причастна.

Гермиона зажмурилась. Внутри поднялась тошнотворная волна.

— Я хотела защитить Гарри, — прошептала она в пустоту. — Я хотела остановить её. Я не думала...

Да, всё дело было в том, что она не думала, она вообще не задумывалась, что будет с Амбридж. Просто привела её к кентаврам и ушла, уверенная в своей правоте.

А теперь эта женщина сидит в соседней комнате, трясётся от страха и ненависти, и каждую минуту ждёт смерти как и все они.

— Я не хотела, чтобы так вышло, — прошептала Гермиона.

Слёзы потекли по щекам, она не вытирала их. В коридоре послышались шаги — кто-то прошёл мимо её двери. Гермиона замерла, прислушиваясь. Шаги стихли.

— Я не лучше неё, — прошептала она.

Впервые за долгое время Гермиона Грейнджер усомнилась в собственной правоте. И это было страшнее любой тёмной магии.