Проницаемость (гет)

Дни, наступившие после, сливались друг с другом — Энжи считала их по жестянкам от ежедневных рационов. Когда накапливалось пятнадцать штук, она складывала одну в другую и поднималась на корабль, где прессовальный аппарат превращал их в небольшой металлический кубик. Один кубик ― прошло пять дней. Два — уже десять. Скоро будет третий…

Это был единственный надежный ориентир. Остальное расплывалось. Энакин уходил — возвращался — уходил — возвращался — уходил. Иногда он оживал: отвечал на вопросы, чинил то, что барахлило (в доме все время что-то барахлило), сетовал на зиму, которая никак не закончится. Иногда — молча смотрел в одну точку, и Энжи понимала, что прямо сейчас, вот в эту секунду, в каждую из секунд, он удерживает себя от чего-то колоссальным усилием воли.

Иногда ей казалось, что он не ощущает собственного тела, не помнит, что оно есть. Она контролировала: чтобы не ушел опять на мороз в легкой одежде. Чтобы поел — пусть и машинально, явно не чувствуя никакого вкуса. Чтобы ночью лег в кровать. Энжи не знала, спал ли он, или, может, просто лежал без движения с закрытыми глазами. Кошмаров у него не было — или они были настолько глубоко, что не пробивались наружу и не проявляли себя. Она обнимала, разговаривала, гладила спутанные волосы, но ее нежность, ее беспокойство и участие словно проваливались в бездонную яму, не встречая ни сопротивления, ни ответа.

Быт стал для Энжи якорем — единственным, который у нее остался. Рассчитать расход продуктов и топлива на пять дней. Проверить водяные фильтры. Заклеить щель в окне, которую снова разворотило. Рассказать Каю на ночь добрую историю. Убрать в доме. Если она перестанет это делать, их убьют не призраки, а холод, голод и тоска. Слишком банально и глупо, чтобы допустить такое. К тому же ее собственный призрак сбежал, она была свободна. А значит — именно на ней была ответственность удерживать их крошечный покосившийся мирок от окончательного распада. Порой она просто придумывала себе занятия, если не было реальной работы. Помогало ли это хоть как-то покосившемуся мирку — не знал никто.

— Мам, — сказал Кай однажды вечером. — Я кое-что слышу. Немножко.

Она замерла.

— Что ты слышишь?

— Эни. Совсем тихо. Как будто... — Кай нахмурился. — Как будто он где-то далеко… Как будто его голос просто… доносится… прорывается… откуда-то.

— И что там, малыш?

— Ему плохо, мам, — сказал Кай просто. — Тот человек, который к нему пришел, — он что-то делает. Эни от него как будто... — Кай пошевелил пальцами в воздухе, изображая что-то рассыпающееся. — Выветривается.

— Кай, а кто к нему пришел — ты можешь понять?

— Не-а. Только то, что он страшный. Очень-очень страшный.

Она снова попыталась пробиться к Энакину.

— Расскажи мне… Пожалуйста. Ну хоть что-то. Намекни. Как тебе помочь? Что мне сделать?

Он покачал головой и посмотрел на нее так, что впору было бросить все попытки, отступить.

Она не отступала. Ставила перед ним еду, стаскивала с каменных плеч заметенный снегом комбинезон, укрывала, говорила что-то, просто сидела рядом. Она ждала. Не отпускала его руку — как обещала.

Кай влетел в кухню, не раздевшись и не разувшись, когда Энжи в пятый раз сортировала запасы медикаментов. За ним протянулась дорожка следов из грязного, смешанного с песком снега.

— Мама! — Он задыхался, как будто долго бежал. — Я понял! Я почувствовал! Увидел! Эни слишком ярко его представил — и я увидел! Я понял, кто пришел к Эни!

Она отложила упаковку с антисептиком.

— Кто?

— Он его так боится — а это даже не человек!

— Не человек?

Энжи вспомнила изображения Императора и репортажи, где его показывали. Пожалуй, его действительно только с большой натяжкой можно было бы назвать человеком.

— Нет! Это... — Кай забуксовал, задумался. — Это, кажется, дроид. Или... Не знаю что. Черный весь. Лицо из металла. И плащ до земли. И сапоги, мам, ты бы видела, вооот такие, — он показал руками, — огромные. И так странно дышит, как будто воздушную трубу пробило. Разве дроиды могут дышать?

Энжи внутренне сжалась.

— Как воздушную трубу пробило… — повторила она.

— Ага. Тух-тух, тух-тух. Я таких никогда не видел. Может, это какой-то старый дроид? Военный?

Энжи закрыла глаза.

— Мам? Ты чего? — Кай потянул ее за рукав.

Ну конечно. Конечно это не Палпатин.

— Ничего, малыш. Ничего. Очень хорошо, что ты мне рассказал.

— А кто это? Ты знаешь?

— Знаю, — сказала она. — Да. Знаю.

К Энакину Скайуокеру пришел Дарт Вейдер. Самый страшный. Самый нежелательный. Двадцать с лишним лет тьмы, вставшие на заснеженной равнине.

— Мам, — сказал Кай, — и еще… У Эни внутри тоже шум и грохот. Как было у тебя, когда ты меня не узнавала. Но еще там...

— Что там еще, малыш?

Кай поежился и сглотнул.

— Там огонь. Эни как будто горит. Внутри. И не может выбраться из огня. И очень боится, что…

— Ну?

— Что огонь выберется из него, — сказал Кай тихо.

Энжи вышла из комнаты, прикрыла дверь и прислонилась к стене.

«Он не чувствует холода, — подумала она. — Да. На Мустафаре не бывает холодно».

На следующее утро, когда Энакин направился к двери, она сказала:

— Сегодня я пойду с тобой.

Он остановился. Обернулся, посмотрел на нее с какой-то обреченной усталостью:

— Зачем?

— Затем.

Он не стал спорить. Может быть, у него просто не осталось сил спорить.

Они шли по равнине, пока Энакин не остановился. Энжи встала рядом и проследила за направлением его взгляда. Взгляд тут же погас, стал отстраненным и тусклым, отключился. То, к чему они пришли, продолжило свою работу.

— Я вас не вижу, но это ничего, — крикнула она туда, в метель и пустоту. — Вы-то меня видите и слышите. Если все, что я знаю про лорда Вейдера, — правда, то очень скоро я начну вас бесить. Так что ничего, покажетесь и мне, никуда не денетесь! А иначе вы не Вейдер, а так, бред на ветру.

Энжи чувствовала, как распаляет сама себя. Когда-то отец грубо вытолкал (в общем-то, чуть не спустил с лестницы) непонятных людей, пришедших к нему со словами «У девочки есть дар, ее надо обучать». Отец сказал: «Хватит с меня одного урода! Эта пусть растет нормальной!» Моффу Дереку Крайтону противоречить не посмели, Энжи оставили в покое. И она была благодарна за это. Сила, которую она не любила и толком не умела использовать, в критические моменты являлась сама собой и выстраивала из Энжи что-то другое, собирала ее заново по каким-то неизвестным законам и образцам. И сейчас был именно такой момент.

Энакин никак не реагировал на происходящее, он снова был не здесь и не сейчас. Он не шевелился, не моргал, кажется, даже почти не дышал.

— Знаете, почему сбежал Марек? — крикнула она. — Он даже мертвый вас боится. Удобно, когда все боятся, да? Когда можно так разозлиться, что боль исчезнет? Только она не исчезла! Лайам все равно ее увидел. Это его сломало, да. Но он не боялся. Никогда не боялся.

Энжи подхватило потоком слов. Все, что она никогда не позволяла себе сформулировать даже в мыслях, сейчас складывалось и летело само, без усилий и разрешений.

— Вы отобрали у меня брата. Вы мой главный призрак, милорд! Всегда им были. Вы главная тень над моей жизнью. Не Марек, тот просто ублюдок и поплатился за это. А вы. Но я не боюсь. И его, — она кивнула в сторону Энакина, — вы не отберете. Ни у меня, ни у него самого. Вы не сможете сжечь его еще раз, чтобы появиться еще раз. Знаете почему? Потому что вас больше нет. Вас нет, милорд. Я вижу равнину, вижу снег, а Дарта Вейдера я не вижу. Вы просто… прошлое. Самое страшное, самое нежелательное. Больное. Но — прошлое.

И тогда она увидела. Достала-таки…

Он шагнул к ней из метели — черный, лицо из металла, плащ до земли. И сапоги воооот такие. Тух-тух, тух-тух, как воздушную трубу пробило.

Вейдер активировал меч. Красный, разумеется. Какой же еще. Она сразу же услышала, что рядом с ней Энакин сделал то же самое. По снегу метнулись знакомые фиолетовые отблески. Очнулся. Выбрался.

— Энжи! Ты что творишь? Отойди! Уйди отсюда немедленно! Это моя история!

— Вот именно, — сказала она. — Твоя история.

И вдруг, неожиданно для себя самой, она сделала шаг вперед — туда, навстречу чудовищу, к собственному отражению в линзах шлема, к свистящим, воспаленным звукам в респираторе. Потом еще шаг, и еще, и еще, пока не подошла совсем вплотную.

— Я здесь, — сказала Энжи, глядя в пустые глаза черной маски. — Дыши. Дыши.

И тогда ветер стих.