Элементарно, Хоукинс (гет)

20 октября 1984 года

Хоукинс, Индиана

Телефон зазвонил в половине девятого.

Мэдисон, ещё не до конца перестроившаяся на местное время, уже проснулась и как раз спускалась по лестнице — всё ещё в пижаме, босиком, с растрёпанными после сна волосами. От неожиданного громкого звука она едва не промахнулась мимо ступеньки. В доме, кроме неё, похоже, никого не было: бабушка не звенела посудой на кухне, дедушкино кресло-качалка пустовало, а Ройс, судя по отсутствию ботинок у порога, куда-то ушёл. Пришлось поднять трубку самой:

— Алло?

— Мэдди! — знакомый оживленный голос Дастина ударил в ухо с такой громкостью, что она отодвинула трубку на пару дюймов. — Доброе утро! Ты уже проснулась? Я, наверное, рано, но у меня идея по проекту!

— Доброе утро, Дастин, — она присела на подлокотник дивана, нащупывая тапочки. — Я вся внимание.

— Мы должны сегодня встретиться! Все вместе: ты, я и Стив. Устроим мозговой штурм. У Стива дома, он не против — я уже позвонил ему. Он говорит, после школы, часа в четыре. Что скажешь?

Мэдисон мысленно сверилась с календарём, который вела в голове. Пусто. Никаких планов, кроме как перечитать дедушкины учебники.

— Звучит здорово. Какой адрес?

Дастин продиктовал — быстро, чуть шепелявя от волнения, — и ещё трижды переспросил, точно ли она записала. Она заверила, что у неё отличная память, попрощалась и повесила трубку. В доме снова стало тихо. Мэдисон прошла на кухню и обнаружила на холодильнике листок, прижатый магнитом в виде кленового листа (явно бабушкин выбор). Почерк был аккуратный, с лёгким наклоном — писала миссис Холмс.

Доброе утро, дорогая!

Мы с дедушкой на работе, Эван отлучился по делам. Завтрак в холодильнике. Если решишь выйти — запри дом, а ключ оставь в цветочном горшке на веранде (тот, что с геранью, слева).

Целую, бабушка.

Мэдисон перечитала последнее предложение дважды. Ключ в цветочном горшке. Она подошла к окну и выглянула на веранду. Горшок — глиняный, с пожухлой геранью — стоял на виду, прямо у двери. Лучший способ сказать любому прохожему: «Ключ здесь, не стесняйтесь». Но, видимо, в Хоукинсе это считалось нормой. Она сделала мысленную заметку: при случае рассказать отцу о местных стандартах безопасности. Он оценит иронию.

Она вернулась на кухню, открыла холодильник и с удивлением обнаружила, что не хочет ни кеджери, ни яиц, ни овсянки — ничего из того, что миссис Хадсон или отцовский повар подавали ей на завтрак с тех пор, как она себя помнила. Вместо этого её рука потянулась к коробке с хлопьями, которую бабушка держала на верхней полке. Настоящие американские хлопья — сладкие, хрустящие, те, что Шерлок называл «картоном с сахаром», но сам поедал в три часа ночи, когда думал, что никто не видит. Мэдисон насыпала полную миску, добавила молока из стеклянной бутылки, намазала тост абрикосовым джемом и заварила кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Чай она любила, но в Лондоне его было слишком много. Иногда хотелось перемен.

Она ела одна, в тишине, и впервые за много дней эта тишина не казалась ей уютной. Слишком просторная. Слишком... пустая.

До четырёх часов оставалась уйма времени. Мэдисон мысленно перебирала варианты досуга: можно было пойти в библиотеку к бабушке, можно было поискать Ройса — но он «отлучился по делам», и она вдруг поняла, что совершенно не знает, какие у него здесь могут быть дела. Эта мысль зацепилась в голове и осталась там, как заноза. Оставался самый разумный вариант: как следует подготовиться к встрече с ребятами.

Она поднялась на второй этаж, чувствуя знакомый азарт: нужно ещё раз просмотреть дедушкины книги по физике, может, получится найти что-то ещё по гальванизму и подготовить пару фактов к встрече с ребятами. Дастин оценит, Стив — не факт, что поймёт, но будет благодарен.

Дверь кабинета оказалась заперта. Мэдисон замерла с рукой на ручке, не веря ощущению. Дверь не поддавалась. Замок — старый, латунный, врезанный прямо в деревянное полотно, — был закрыт. Странно. Дедушка никогда не запирал кабинет. Она помнила это точно, потому что только вчера свободно заходила туда за книгами. Что изменилось? Она попробовала снова — безрезультатно. Прислонившись лбом к дверному косяку, она разочарованно вздохнула. Конечно, можно было поискать ключ. Можно было даже попытаться взломать замок — Шерлок ещё в четырнадцать показывал ей, как это делается шпилькой, и она, конечно, запомнила. Но что-то остановило её. Не страх быть застигнутой — скорее, нежелание признавать, что она не может уважать границы. Дедушка запер кабинет. Значит, на то были причины. Или... кто-то другой запер. Она вспомнила ночной скрип половиц, который слышала сквозь сон. Шаги в коридоре. Ройс? Мэдисон тряхнула головой, отгоняя паранойю, и спустилась вниз.

Гулять. Просто гулять. Так поступают нормальные подростки, у которых нет школы и полно свободного времени? Она не была уверена. Но сидеть в пустом доме и гипнотизировать запертую дверь казалось худшей альтернативой.

Она оделась по погоде — тёплый свитер, куртка, кеды, — заперла дом, как велела бабушка, и опустила ключ в цветочный горшок с геранью. Тот стоял слева от двери, ничем не примечательный, с чуть пожухлыми лепестками. «Слишком очевидно», — отметила она про себя, но спорить с местными обычаями не стала.

Хоукинс в утреннем свете был тихим. Жёлтые листья шуршали под ногами, тыквы на верандах скалились вырезанными улыбками, где-то лаяла собака. Пахло дымом из труб и сырой землёй. Мэдисон шла без цели — мимо почты, мимо аптеки с зелёным навесом, мимо кинотеатра, на афише которого всё ещё висел «Кошмар на улице Вязов».

О том, что дороги привели её к школе, сообщила табличка с надписью «Средняя школа Хоукинса». Двухэтажное здание из светлого кирпича, окружённое газоном и старыми дубами. У бокового фасада виднелся стадион — беговая дорожка, футбольное поле с пожухлой травой, трибуны в несколько рядов. Сейчас там кипела жизнь: с десяток парней в спортивной форме бегали кругами, а тренер — грузный мужчина в бейсболке — свистел и выкрикивал что-то вроде: «Шевели булками, Харрингтон, ты не на танцах».

Харрингтон? Мэдисон прищурилась и узнала Стива. Он бежал третьим, держа неплохой темп, но всё равно уступал паре более длинноногих одноклассников. Его волосы, обычно нарочито небрежно уложенные, сейчас прилипли ко лбу влажными прядями.

Девушка остановилась у ограды, не зная, стоит ли подходить ближе. Но Стив заметил её первым. Его лицо, напряжённое от усталости, вдруг осветилось — он вскинул руку и махнул, широко, почти по-мальчишески. Мэдисон сдержанно улыбнулась и махнула в ответ. Она уже собиралась уходить — просто случайная встреча, ничего особенного, — когда услышала позади быстрые шаги.

— Мэдди, подожди!

Стив догнал её у самого угла здания. Несколько секунд он просто стоял, уперев руки в бока и пытаясь восстановить дыхание. Мэдисон терпеливо ждала, отметив про себя, что к ней он, кажется, бежал быстрее, чем на дорожке.

— Ты... ты придёшь сегодня? На сбор? — он упёр руки в бока, всё ещё тяжело дыша. — Дастин предложил в четыре у меня дома.

— Да, я знаю, — ответила она, чуть удивлённая его порыву. — У меня уже есть вся необходимая информация — время, адрес и даже предполагаемая продолжительность встречи, если Дастин будет придерживаться плана.

— Плана у Дастина никогда нет. Будет хаос, вот увидишь. Но ты привыкнешь.

Повисла пауза. Не та уютная, что бывает между давними друзьями, — другая, тонкая и звенящая, как натянутая струна. Стив переступил с ноги на ногу, потёр шею, взъерошил мокрые волосы. Мэдисон заметила, что он избегает смотреть ей прямо в глаза, но и не уходит. Она тоже не решалась развернуться и зашагать в сторону дома. Что-то удерживало её на месте — возможно, то же самое, что заставляло его ковырять носком кроссовка траву, будто подыскивая слова. Неловкость была ощутима почти физически, но ни один из них не стремился её нарушить.

— Как тебе город? — спросил он вдруг, явно цепляясь за первую попавшуюся тему.

— Маленький, — честно ответила Мэдисон. — Но... уютный.

— Маленький — это ещё мягко сказано. Тут даже кинотеатр один. И тот крутит одно и то же неделями.

— «Кошмар на улице Вязов». Я заметила.

— Ага. Смотрела?

— Нет. Я... не очень часто хожу в кино.

— Серьёзно? — Стив, кажется, оживился. — Вообще? Ни с друзьями, ни с...

Он осёкся, и Мэдисон поняла, что он едва не ляпнул что-то лишнее. «С парнем», — мысленно закончила она за него. Щёки кольнуло теплом, но она проигнорировала это ощущение.

— Ни с кем, — подтвердила она. — В Лондоне у меня не было... такой возможности. Слишком много занятий.

— Это мы исправим, — внезапно заявил Стив, и в его голосе мелькнула прежняя самоуверенность. — Как-нибудь сходим. В смысле... если хочешь.

Мэдисон моргнула. Это было приглашение или обычная вежливость? Она не успела проанализировать интонацию, потому что Стив вдруг посмотрел на неё — прямо, без обычного хитрого прищура, — и всё, что она собиралась ответить, растворилось в голове. Они стояли молча. Солнце пекло затылок, ветер гнал по газону сухие дубовые листья. Где-то на стадионе раздался стартовый свисток, а они всё стояли — почти незнакомцы, которым почему-то не хотелось расходиться.

— Стив, я... — начала Мэдисон, ещё не продумав до конца, что именно скажет.

— ХАРРИНГТОН! — резкий оклик прорезал воздух, как удар хлыста. Стив дёрнулся, резко обернувшись. Тренер стоял у края беговой дорожки и требовательно махал рукой. — Ты у меня до Хэллоуина бегать будешь! Живо на старт!

— Иду! — крикнул Стив через плечо и снова повернулся к Мэдисон. На его лице мелькнула тень досады. — Прости. Мне правда пора.

— Я понимаю. Иди.

Он помедлил ещё долю секунды — будто хотел сказать что-то ещё, — но тренер снова свистнул, и, выдохнув непонятное ругательство, парень сорвался обратно к стадиону. Мэдисон осталась стоять у ограды. В груди поселилось странное ощущение — смесь облегчения и какой-то странной незавершённости. Она не знала, что именно только что произошло. Но одно было ясно точно: Стив Харрингтон не просто хотел уточнить время встречи, а она (озарение пришло с холодной ясностью дедукции) — тоже не просто хотела ответить.

Девушка поправила лямку рюкзака и медленно зашагала прочь. Ветер трепал ей волосы, а перед глазами всё ещё стояло его лицо — раскрасневшееся, взъерошенное, с этим странным выражением, которое она пока не умела читать.

Домой она вернулась к полудню. Ключ всё ещё лежал в горшке — она проверила, коснувшись его пальцами. Никто не покусился ни на герань, ни на дом Холмсов.

До четырёх оставалось несколько часов. Мэдисон заварила ещё кофе, села за кухонный стол и открыла блокнот. Ей нужно было подготовиться к встрече — хотя бы примерно, чтобы не выглядеть перед ребятами полным дилетантом. Но мысли то и дело возвращались сначала к запертому кабинету, потом к отсутствующему Ройсу, а затем к тому, как Стив стоял перед ней, явно желая что-то сказать. Эти мысли не давали ей сосредоточиться, поэтому она ничего толком не записала. Только нарисовала на полях тыкву — кривую, с неровной улыбкой. И подписала внизу:

«Хоукинс. День третий. Ничего не понятно».

В три часа она начала собираться. Поправила волосы перед зеркалом, проверила рюкзак с книгами, блокнот без каких-то внятных пометок. Потом, вспомнив про дверь, вышла на веранду и заперла дом. Ключ лёг обратно в горшок с геранью. Мэдисон на мгновение задержала на нём взгляд — маленький, блестящий, он одиноко лежал в сухой земле. Решительно выдохнув остатки то ли тревоги, то ли предвкушения, она развернулась и пошла по адресу, который назвал Дастин.

Ветер гнал по тротуару листья, и где-то вдалеке, за кронами деревьев, угадывались очертания соседних улиц. Дом Стива Харрингтона оказался именно таким, каким Мэдисон его себе представляла, — не по конкретным деталям (она никогда не загадывала наперёд, сколько будет окон или какого цвета дверь), а по общему ощущению. Большой. Добротный. С ухоженным газоном, на котором даже в октябре не валялось ни одного лишнего листа. Два этажа, гараж на две машины, баскетбольное кольцо над воротами. Чувствовался достаток — не кричащий, но уверенный, из тех, что не прячутся, но и не извиняются за себя.

Она нажала кнопку звонка, и через несколько секунд дверь распахнулась. Стив стоял на пороге, уже без спортивной формы — в светлой футболке и домашних штанах, волосы снова уложены (видимо, успел принять душ после тренировки). Он широко улыбнулся и театрально взмахнул рукой:

— Мэдди! Ты победила! Дастина ещё нет, а ты уже здесь. Первое место в гонке участников проекта. Приз — моё искреннее уважение.

— Я думала, приз — это хорошая оценка за проект, — ответила она, переступая порог.

— Ну, это если повезёт.

Внутри пахло чистотой и чем-то цитрусовым — полиролью для мебели или освежителем воздуха. Прихожая плавно переходила в просторную гостиную с высоким потолком, большим диваном, стеклянным кофейным столиком и телевизором, который был заметно больше дедушкиного. Лестница на второй этаж убегала вправо, а из кухни, видневшейся в проёме, поблёскивала хромированная техника. Всё добротное, новое — как картинка из каталога. Только кроссовки, брошенные у входа, и джинсовая куртка на спинке стула немного выбивались из общей картины.

— Проходи, не стесняйся. Родителей не будет, они до вечера уехали.— Он помедлил, потирая ладони. — Хочешь что-нибудь? Апельсиновый сок, кола... чай?

— Ну... давай сок.

Он кивнул и исчез на кухне. Мэдисон осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как медленной волной накатывает неловкость. Она не знала, куда деть руки. Сесть на диван? Остаться стоять? Заговорить о чём-нибудь, пока он не вернулся, или это будет выглядеть так, будто она пытается заполнить паузу любой ценой?

Стив вернулся со стаканом сока и заметил, что она всё ещё стоит.

— Ты чего? Садись. — Он кивнул на диван. — У нас тут не светский приём, расслабься.

— Я расслаблена, — сказала она, и это прозвучало до отвращения фальшиво.

Если бы он знал, насколько проще ей давались те самые светские приёмы, над которыми он только что так беспечно посмеялся. Там, в лондонских гостиных с хрустальными люстрами и серебряными подносами, она с десяти лет знала, что делать. Как войти, как поприветствовать хозяйку, как держать приборы, как поддержать диалог. Там всё было просто, удобно и до безобразия предсказуемо. Там были правила, и она выучила их до последней запятой. А здесь, в гостиной Стива Харрингтона, правил не было: садись куда хочешь, забирайся с ногами на диван, и говори что вздумается. Именно это — неформальность и свобода — выбивало её из колеи сильнее, чем любой допрос. Она не знала, как быть «просто девушкой в гостях у друга». Этому её не учили.

— Слушай, я серьёзно. Ты как будто на допросе, — Стив плюхнулся на диван, поджав одну ногу под себя.

— Я не на допросе.

— Тогда сядь.

И она села. Не потому что он велел, а потому что поняла: если продолжит стоять, то так и останется здесь истуканом, а это будет выглядеть ещё более странно. Мэдисон сознательно опустила плечи — те самые, которые, оказывается, последние несколько минут были напряжены до каменной жёсткости. Медленно, на пробу, откинулась на спинку. Ничего страшного не случилось. Потолок не рухнул. Стив не выгнал её за нарушение этикета.

— Так-то лучше, — прокомментировал он, когда она наконец опустилась на диван. — А то я уже начал думать, что ты меня боишься. Или что я тебе настолько не нравлюсь, что ты даже сидеть рядом не хочешь.

Мэдисон замерла со стаканом в руке. В груди что-то дёрнулось — не паника, но её близкая родственница. Она открыла рот, и слова вырвались раньше, чем она успела их отфильтровать:

— Нет! Ты мне нравишься. — Тут же осознав, как это прозвучало, она судорожно вдохнула и затараторила: — То есть, я хочу сказать, всё нормально. Ты мне... то есть мне... — Она зажмурилась на долю секунды, проклиная ту часть мозга, которая дала сбой. — Мне просто нужно время, чтобы адаптироваться. Вот.

Повисла пауза. Стив моргнул. Потом его брови поползли вверх, а губы разъехались в улыбке.

— Ты мне нравишься, — повторил он, растягивая слова, явно наслаждаясь моментом.

— Я не это имела в виду.

— Ага, конечно.

— Правда не это!

Стив рассмеялся — открыто, беззлобно, и от этого смеха ей почему-то стало одновременно и легче, и ещё более неловко. Легче — потому что он не обиделся. Неловко — потому что теперь он точно это запомнит.

Мэдисон слишком ясно представила себе лицо Майкрофта: бесстрастное, с тем самым вежливо-брезгливой выражением лица, которое появлялось, когда кто-то при нём допускал светскую неловкость. Он даже не стал бы комментировать, лишь посмотрел бы на неё долгим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось бы немедленно провалиться сквозь землю и написать объяснительную на трёх страницах. А вот Шерлок бы по-доброму злорадствовал. Откинулся бы в своём кресле на Бейкер-стрит, сложил пальцы домиком и изрёк что-нибудь вроде «Наконец-то Мэдисон начала говорить что-то невероятно глупое. Добро пожаловать в человечество». От этой мысли ей стало чуть легче — и одновременно чуть грустно. Сейчас она дорого дала бы за то, чтобы оказаться не здесь, а в прокуренной гостиной Шерлока, пить чай из огромной кружки и слушать, как Джон вполголоса ругает дядю за очередную дыру, простреленную в обоях.

Но Стив всё ещё улыбался, и в его улыбке не было ни насмешки, ни превосходства — только искреннее мальчишеское веселье. И это, как ни странно, помогало.

Внезапно раздавшийся дверной звонок спас её от необходимости оправдываться.

— А вот и Дастин! — объявил Стив, поднимаясь.

Дастин не вошёл — он ворвался. Дверь распахнулась, и в прихожую влетел вихрь из кудрявых волос, бейсболки, расстёгнутой куртки и пакетов с чипсами, которые он держал перед собой, как олимпийский факел.

— Чипсы прибыли! — объявил он на всю гостиную. — «Барбекю» и просто солёные, на случай если кто-то не любит барбекю. Хоть я и не знаю, кто не любит барбекю, но предусмотрительность — залог успеха! Мэдди, ты уже здесь!

— Привет, Дастин, — произнесла Мэдисон почти безжизненно.

Голос ещё не вернулся к своей обычной ровной интонации — в нём всё ещё дрожали отголоски той дурацкой, нелепой фразы, которую она только что выпалила Стиву и которую, казалось, слышал весь дом, вся улица, дедушка в своём школьном кабинете на другом конце города и, наверное, даже Майкрофт на другом континенте.

Она была благодарна Дастину. Так благодарна, как, наверное, никогда в жизни не была благодарна ни одному человеку. Его появление — шумное, с чипсами, с криком про барбекю — обрушилось на гостиную, как своевременный гром среди ясного неба, разбив вдребезги ту звенящую, невыносимую паузу, в которой она тонула. Задержись он на минуту позже — и ей пришлось бы либо продолжать оправдываться, либо сидеть молча, глядя в стакан и мечтая провалиться под диванные пружины.

А так — он ворвался, и всё переключилось на него: его голос, его чипсы, его безнадёжно съехавшая кепка. Мэдисон сделала глубокий вдох, чувствуя, как плечи наконец опускаются. Весь запас неловкости был исчерпан на неделю вперёд. Кажется, Стив тоже это заметил — он бросил на неё короткий, всё ещё улыбчивый взгляд, в котором читалось: «Пронесло», и она надеялась, что он прав.

Энтузиазм Дастина был заразителен, как детская болезнь, — сопротивляться ему не было ни сил, ни желания. Работа закипела. Первые полчаса Дастин говорил почти без остановки — вываливал факты, гипотезы, идеи оформления стенда и даже пару теорий, которые Мэдисон аккуратно возвращала с небес на землю. Стив по большей части слушал, иногда вставляя короткие реплики:

— Подожди, ты сказала «гальванические опыты на лягушках». Это настоящие лягушки?

— Настоящие, — подтвердила Мэдисон. — Луиджи Гальвани препарировал их и пропускал ток через мышцы. Лапки дёргались. Это считалось доказательством «животного электричества».

— Лягушки, — повторил Стив с таким лицом, будто только что потерял веру в человечество. — Я думал, физика — это формулы. А там мёртвые лягушки.

— Мёртвые лягушки — это биология, — возразил Дастин. — Но электричество — физика. Поэтому это междисциплинарно!

Постепенно Мэдисон отвлеклась и расслабилась. Она перестала следить за осанкой. Перестала подбирать слова. Позволила себе опереться локтями на стол и даже — немыслимое! — закинуть ногу на ногу, сидя на диване. Когда Дастин в очередной раз начал спорить со Стивом о том, кто будет держать плакат на презентации («Я!» — «Ты уронишь!» — «Не уроню!» — «Ты в прошлом году глобус чуть не уронил на мистера Кларка!»), она вдруг вставила:

— Если плакат всё же упадёт, мы можем выдать это за метафору крушения научного высокомерия.

Дастин замер на полуслове, а потом расхохотался. Стив тоже смеялся — открыто, без напряжения. Мэдисон почувствовала что-то тёплое в груди и поспешно отвела глаза. Она заметила это случайно — просто её боковое зрение всегда было тренировано лучше, чем у большинства людей.

Стив время от времени бросал на неё взгляды. Не такие, как на Дастина. Не такие, как на книги или на свои заметки. Какие-то... другие. Оценивающие? Выжидающие? Она не могла определить, и это её беспокоило. Ни один учебник по дедукции не объяснял, что означает, когда симпатичный парень смотрит на тебя чуть дольше, чем нужно, и отводит глаза, едва ты поворачиваешь голову. Она решила не зацикливаться.

Когда теоретическая часть Дастина была готова и вылилась в три страницы конспекта (схемы, стрелочки, пара восклицательных знаков в особо важных местах), настала очередь Стива. Он честно разложил перед собой книги, которые дала ему Мэдисон, и даже сделал пару пометок на полях. Но когда пришло время излагать, он сдался почти сразу:

— Ладно, я прочитал. Честно. Но я ничего не понял. Вообще.

Мэдисон взяла одну из книг — киноведческий справочник с двумя заложенными страницами.

— Что именно непонятно?

— Всё. Ну, вот тут написано, что грим Бориса Карлоффа «создал новый архетип монстра в массовой культуре». Я понимаю каждое слово по отдельности, но вместе...

— Хорошо, — Мэдисон отложила книгу и повернулась к нему. — Давай просто. Когда ты слышишь слово «Франкенштейн», что ты представляешь?

— Ну... чудище с болтами в шее, который ходит как зомби и мычит.

— Болты, шрамы на лице — всё это придумали не у Шелли. В романе у существа жёлтая кожа, чёрные губы и водянистые глаза. А то, что ты описываешь, — образ из фильма 1931 года. Карлофф играл монстра без единого слова, только мимикой и движениями. И его грим — воск, вата под кожей, — придумал Джек Пирс. С тех пор почти каждая экранизация заимствует это визуальное решение. Оно стало универсальным языком. Люди, которые никогда не читали книгу, всё равно знают, как выглядит Франкенштейн. И это влияние одного фильма.

Стив слушал, приоткрыв рот.

— Погоди. Так можно было просто рассказать, как делали грим, и это считается научным подходом?

— Культурологическим, — поправила Мэдисон. — Но твоя часть проекта и не должна быть строго научной. Ты у нас отвечаешь за то, почему это до сих пор важно и интересно. А что может быть убедительнее, чем показать, что один фильм изменил то, как целый мир представляет себе монстров?

— Стив, это реально круто, — подхватил Дастин. — У нас будет наука, литература и кино. Три в одном. Это круто!

Стив помолчал, глядя на разложенные книги, а потом вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Тогда надо посмотреть фильм.

— Что?

— Надо посмотреть фильм, — повторил он, поворачиваясь к Мэдисон. — Вы говорите про этот грим, про Карлоффа, про то, как он изменил культуру, а я даже не видел его. Как я буду рассказывать, если не видел? — он чуть наклонился вперёд. — У меня есть кассета. Приходите завтра, на выходных. Посмотрим. Я сделаю попкорн.

— Попкорн — это весомый аргумент, — заметила Мэдисон.

— Я приду! — тут же вклинился Дастин. — В смысле, конечно, приду. Это обязательно. Это как домашнее задание, только с попкорном. Я люблю такое домашнее задание.

Стив не сводил глаз с Мэдисон.

— А ты?

Она задумалась. Не о фильме — фильм был предсказуем. О том, что «приходите завтра» означало ещё один день в компании этих двоих. Ещё один день, когда она будет учиться быть нормальным подростком.

— Без твоих умных комментариев, — добавил Стив с лёгкой усмешкой, — мы пропустим половину важного. А мне ещё рассказывать.

— Я не уверена, что мои комментарии настолько необходимы, но...

— Необходимы! — перебил Дастин. — Абсолютно необходимы. Ты наша ходячая энциклопедия. И к тому же у тебя забавное лицо, когда ты объясняешь сложные вещи.

— Забавное?

— В хорошем смысле! В смысле, ты так увлекаешься, что начинаешь жестикулировать. Это мило.

— Дастин, — сказала Мэдисон ледяным тоном, который, впрочем, никого не обманул, — ещё одно слово, и я начну жестикулировать исключительно в твою сторону.

Стив расхохотался. Дастин поднял руки в примирительном жесте. Мэдисон улыбнулась — уже не сдерживаясь.

— Ладно, — сказала она. — Я приду. Но если попкорн окажется пересоленным, я имею право на дополнительные комментарии во время просмотра.

— Договорились, — кивнул Стив.

Она поймала его взгляд и на этот раз не стала отводить свой. Что-то в этом было — вот так сидеть в чужой гостиной, с разбросанными книгами, недоеденными чипсами и двумя парнями, которые спорили о лягушках и плакатах. Никакой дипломатии, никакой стратегии. Просто пятница, которая обещала стать субботой, и фильм, который она никогда не смотрела с друзьями.

— Тогда до завтра, — сказала она, поднимаясь.

Вечером, уже лёжа в постели, она поймала себя на том, что прокручивает в голове не только факты о гриме Джека Пирса, но и то, что она по глупости ляпнула Стиву, и то, как он шутил и смотрел на неё, когда она согласилась прийти завтра. Она не пожалела о своём ответе. Завтра в доме Стива будет гореть телевизор, пахнуть попкорном и сидеть трое друзей. И она будет одной из них.