Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Драко одевался долго — так долго, как никогда прежде, — хотя результат, казалось бы, того не требовал. Он снова надел свою потрясающе красивую и дорогую рубашку: чёрную, из тончайшего египетского хлопка, которая сидела на нём так безупречно, словно была сшита не руками портного, а соткана магией прямо по его телу. Классические брюки, тоже чёрные, с идеально отглаженными стрелками, и начищенные до зеркального блеска ботинки довершали образ. Он стоял перед зеркалом в спальне, застёгивая запонки с фамильным гербом, и вид у него был такой, словно он собирался не к маггловскому психологу, а как минимум на приём к министру магии.

Гермиона, напротив, долго рылась в шкафу, перебирая свои наряды, и никак не могла решить, что надеть. Маггловский наряд — это было условие. Никаких мантий, никаких магических атрибутов, ничего, что могло бы вызвать у психолога лишние вопросы. Она перемерила три платья, одну юбку, два костюма и в конце концов остановилась на простых, но хороших джинсах — тёмно-синих, облегающих, — и мягком кашемировом джемпере тёплого кремового оттенка. Волосы она собрала в низкий, небрежный пучок, из которого уже начали выбиваться непослушные пряди.

Драко окинул её взглядом, когда она вышла из спальни. Его глаза — серые, цепкие, — медленно скользнули по её фигуре, задержавшись на бёдрах, обтянутых джинсами, и он что есть силы сжал челюсти. Ему пришлось приложить поистине титаническое усилие, чтобы не сократить расстояние между ними в один шаг и не шлёпнуть её по заду — вот так, по-хозяйски, как он делал сотни раз до их ссоры. Но он сдержался. Только желваки заиграли на скулах да пальцы непроизвольно сжались в кулак. Потом разжались. Он выдохнул.

Они вышли из квартиры и направились по лондонской улице к месту назначения. Шли рядом, почти в ногу, и Гермиона сама взяла его за руку — её тонкие пальцы переплелись с его длинными, аристократическими. Но молчали. Оба. Тишина между ними была не враждебной, но какой-то... наполненной. Наполненной всем тем, что они ещё не сказали друг другу и что, возможно, сегодня придётся произнести вслух.

Подойдя к двери с аккуратной латунной табличкой «Элизабет Хейз, семейный психолог», Драко немного остановился. Всего на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Гермиона почувствовала, как напряглись его пальцы в её ладони. Он стоял перед этой дверью, как перед входом в логово дракона, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она никогда прежде не видела, — растерянность чистокровного аристократа, добровольно шагнувшего в мир магглов и до сих пор не понимающего, как он здесь оказался. Гермиона легонько, но настойчиво подтолкнула его к двери. Драко бросил на неё короткий, уничтожающий взгляд, но спорить не стал.

— Здравствуйте, мисс и мистер Малфой, — произнесла доктор Элизабет, поднимаясь им навстречу из-за своего стола.

Это была женщина лет пятидесяти, с умными, внимательными карими глазами, одетая в простой, но элегантный серый костюм. У неё были коротко стриженные, чуть тронутые сединой волосы и спокойное, располагающее лицо — такое, на котором не читалось ни осуждения, ни излишнего любопытства. Только профессионализм. Только готовность слушать. Кабинет её был обставлен просто и уютно: два мягких кресла напротив третьего, журнальный столик с коробкой бумажных платков, книжные полки вдоль стен и большое окно, выходящее в тихий лондонский сквер.

Драко сел в предложенное кресло с таким видом, словно оказывал хозяйке величайшее одолжение. Он закинул ногу на ногу, откинулся на спинку и скрестил руки на груди — воплощение безучастности и холодной вежливости. Он был здесь. Физически. Но всё его существо кричало о том, что он делает это исключительно ради Гермионы. Не ради себя. Не ради решения проблем. Ради неё.

Элизабет, прекрасно считывавшая этот язык тела за годы практики, едва заметно улыбнулась и перевела взгляд на обоих.

— Что вас привело сюда? — спросила она мягко, обводя их открытым, приглашающим к разговору жестом.

Драко медленно, почти лениво повернул голову к Гермионе и посмотрел на неё с выражением лица, которое яснее всяких слов говорило: «Да, дорогая, расскажи-ка. Это была твоя идея».

Гермиона заёрзала в кресле, чувствуя, как под перекрёстным огнём двух взглядов — психолога и мужа — её щёки начинают предательски гореть. Она заправила за ухо выбившуюся прядь, прочистила горло и начала — неуверенно, сбивчиво, подбирая слова на ходу.

— Ну... мы в браке пять лет. И последние полгода... мы часто ссоримся. И мне кажется, что мы многое не можем сказать друг другу. То, что нас гложет. Что-то такое... глубокое. О чём молчим.

Она замолчала, и Элизабет, выждав короткую паузу, повернулась к Драко.

— А вас, мистер Драко? Что сюда привело вас?

Драко чуть заметно улыбнулся — той самой, фирменной малфоевской полуулыбкой, в которой было поровну обаяния и снисхождения.

— Ой, ну у меня чисто научный интерес, — произнёс он лениво, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. — Всегда было любопытно, как устроена эта ваша... маггловская медицина.

Элизабет приняла этот выпад с невозмутимостью человека, повидавшего на своём веку сотни таких вот скептиков. Она лишь кивнула и, переведя взгляд на Гермиону, произнесла:

— Хорошо. Давайте начнём с вас, Гермиона. Что вас гложет в ваших отношениях?

Гермиона открыла рот, но слова не шли. Они застряли где-то глубоко в горле, спрессованные в тугой, болезненный ком. Она нервно затеребила край джемпера и выдавила жалкую, неубедительную фразу:

— Ой, ну мне так сложно сказать сразу... я не готовилась...

Драко, сидевший в своём кресле с видом мраморного изваяния, вдруг ожил. Он повернул голову к жене и произнёс — с той особенной, ядовито-ласковой интонацией, которой он владел в совершенстве:

— Ой нет, любимая. Давай, хорошенько подумай. Мы отвалили мисс Элизабет столько франков, что даже прейскурант самого дорогого алхимика стоит гораздо меньше галлеонов.

— Галлеонов? — переспросила Элизабет, и её бровь чуть приподнялась.

Драко повернулся к ней с выражением человека, вынужденного объяснять прописные истины.

— О да, это валюта в моём мире, — произнёс он небрежно, взмахнув кистью руки. — Если что, я миллионер. Но, кстати, — он вдруг оживился, и в его глазах мелькнул искренний, почти мальчишеский интерес, — я думал, что я и франковый миллионер, пока не увидел ваши расценки.

Гермиона закусила губу — сильно, почти до боли. Она узнавала этот тон. Этот защитный механизм. Драко заливал неловкость сарказмом, как заливают рану огневиски, — щедро, не жалея, надеясь, что это поможет. Но это не помогало. Никогда не помогало.

— Хорошо, — выдохнула она, решившись. — Я скажу.

Элизабет чуть подалась вперёд в своём кресле и произнесла — мягко, но настойчиво, с той особенной интонацией, которая давала понять: здесь можно говорить правду, какой бы горькой она ни была.

— Что вы боитесь? Мисс Грейнджер, вам нужно сказать. То, что вы держите в себе, — оно разрушает вас изнутри. Не меня. Не его. Вас.

И Гермиона начала говорить.

Сперва медленно, с трудом выталкивая слова, точно камни из горла. Потом быстрее, быстрее, быстрее — словно прорвало плотину, и весь тот поток боли, страха, одиночества, что копился годами, хлынул наружу, не оставляя времени на передышки.

— Мы женаты пять лет. Но дело в том, что все эти пять лет мы словно на пороховой бочке. Понимаете? Каждый день. Каждый час. Мы не можем просто жить. Семья Драко не принимает меня, а мои друзья не принимают его. Мы боремся с этим все эти годы, все пять лет, и я устала. Я так устала.

Она перевела дыхание, но не остановилась. Слова несли её, как бурный поток несёт щепку.

— Я боюсь одиночества. Я чувствую себя одиноко в обществе семьи моего мужа. Единственное безопасное место — это наша квартира. Только там я могу быть собой. Только там он может быть собой. Но и она в последнее время стала небезопасной. Вся грязь, которая прилипает к нам снаружи, — мы тащим её за собой, домой, и это перерастает в склоки. В ссоры. В крики. Мы ссоримся не потому, что не любим друг друга, а потому что эта грязь... она пропитывает всё.

Гермиона судорожно вдохнула, прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце.

— Я боюсь быть недостойной своего мужа. Каждый день. Каждую минуту. Я смотрю на него и думаю: что он нашёл во мне? Зачем ему это всё? Зачем ему грязнокровка, над которой шепчутся за спиной? Зачем ему этот груз? Единственная отрада — это мои маггловские подруги. Но, — она горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем в слезах, — мне противно и их общество. Потому что они свободны. Понимаете? Свободны. Они могут целовать чужих мужей, обсуждать постельные сцены, смеяться над тем, над чем хотят. И это то, что для меня неприемлемо. Понимаете? Я и в этом мире не в своём месте. Нигде. Нигде я не своя.

Она замолчала так же резко, как начала. Слова кончились. Она торопила мысли и сказала всё на одном выдохе — и теперь сидела, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди и чувствуя, как слёзы жгут глаза.

В комнате воцарилось молчание. Такое глубокое, такое плотное, что было слышно, как тикают часы на каминной полке и как шумит ветер за окном.

Драко молча смотрел на неё. Его лицо оставалось всё таким же бесстрастным, всё таким же холодным. Казалось, он был так же безучастен, как и в начале сеанса. Но его руки — его длинные, аристократические пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, — выдавали его с головой. Костяшки побелели. Пальцы сжимали обивку с такой силой, что кожа натянулась до предела. Он не говорил ни слова, но его кулаки кричали за него.

Элизабет перевела взгляд с Гермионы на Драко и обратно. Она помолчала, давая тишине сделать свою работу, а затем осторожно, мягко спросила:

— Гермиона, что вы понимаете под словом «грязнокровка»? И «маггл»?

Гермиона вздрогнула. Она не ожидала этого вопроса. Совсем. Она перевела взгляд на Драко, словно ища поддержки, но он продолжал смотреть в одну точку перед собой. Тогда она повернулась к Элизабет и, натянув на лицо самую убедительную улыбку, на какую только была способна, произнесла:

— Эм... ну... семья Драко просто очень... верующая. Очень традиционная. А маггл... — она снова нервно улыбнулась, — это великобританцы. Просто наше название. Типа... прикол. Семейная шутка.

Элизабет закусила губу — точь-в-точь как сама Гермиона парой минут ранее, — но не сказала ни слова. Она явно не поверила. Но не стала давить. Не сейчас. Вместо этого она повернулась к Драко.

— А вас, мистер Драко? — спросила она тихо. — Чего боитесь вы?

Драко медленно, очень медленно повернул голову к Элизабет. Его серые глаза встретились с её карими, и на мгновение в комнате повисло напряжение — то самое, какое бывает перед прыжком в пропасть.

В голове его пронеслось то, что он никогда не сказал бы вслух. Ни этой женщине. Ни Гермионе. Никому. «Что я боюсь? О да. Я боюсь, что мы заключим магический брак и умрём. Или сойдём с ума. А ещё хуже — что наш ребёнок умрёт. Или станет изгоем. Изгоем в мире своих родителей, ни там, ни здесь, нигде». Эти мысли пронеслись в его сознании, точно ледяной ветер, — и исчезли, запертые за семью печатями.

Вслух он сказал совсем другое.

— Я ничего не боюсь, Элизабет, — произнёс он, и голос его был ровен и спокоен, точно гладь затянутого льдом озера. — Когда-то, давно, я боялся сделать выбор. Очень боялся. Но я сделал его. И теперь мне нечего бояться.

Он мило улыбнулся — той самой обезоруживающей, светской, идеально выверенной улыбкой, которую оттачивал годами на приёмах и званых ужинах, — поднялся с кресла и одёрнул манжеты рубашки.

— До встречи, мисс Элизабет, — произнёс он, коротко кивнул и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В комнате остались две женщины: одна — психолог с непроницаемым лицом и карими глазами, в которых читалось слишком много понимания, и другая — волшебница, сидящая в кресле с совершенно разбитым, опустошённым видом.

Элизабет помолчала, а затем тихо, почти интимно произнесла:

— Ваш муж только что сказал гораздо больше, чем думает. И вы тоже. Мы продолжим на следующей неделе, мисс Грейнджер. Вы оба прекрасно справляетесь, хотя и не верите в это.

Гермиона подняла на неё заплаканные, красные глаза и ничего не ответила. Только кивнула.