Вместе сквозь ад (гет)

— Всё готово? — обратился главный палач к своим помощникам.

— Готово, — кивнув, тихо и глухо, как-то "серо", "безлико" ответил один из его подчинённых, укладывая на своё место два последних инструмента и выравнивая их относительно других, составлявших два стройных ряда.

— Графиня, вы готовы?

Консуэло, которой, казалось, стало тяжелее дышать, по-прежнему стояла недвижно, лишь её кожа стала как будто чуть прозрачнее, ноздри стали едва заметно раздуваться, а грудь и то место, где рос их ребёнок — приподниматься и опускаться чуть более видимо, и, разумеется, от Альберта это не укрылось, и страх, что, в тот момент, когда его начнут пытать — ей может стать плохо, и её не успеют подхватить, усилилась в его груди. Но он, несмотря на печаль и обречённость в собственных глазах, смотрел на неё, не отрываясь, пытаясь передать хотя бы часть той силы, что, вопреки всему, жила в них обоих. И она отвечала ему.

"Если бы в ней этой силы не было совсем — она бы не стояла сейчас здесь. Она бы лишилась чувств, только увидев все эти ужасающие орудия, или меня в их окружении. И за это я всегда восхищался и буду восхищаться ей".

— Что ж, достопочтенный граф, милости просим, — первый палач с издевательски-почтительной, заискивающей улыбкой, не отводя взгляда от лица Альберта, ставшего каменной маской. сдерживающей праведный гнев, немного склонился и сделал приглашающий жест.

Альберт всё так же бесстрастно и твёрдо сделал несколько шагов вперёд и оказался рядом со вторым палачом — в аккурат по его правую руку.

— Будьте любезны — вашу левую ладонь, — повернув к нему голову, проговорил тот, беря в одну руку ладонь Альберта, а в другую — самую тонкую иглу.

Консуэло задрожала мелкой дрожью, дыхание её сбилось ещё больше. Она следила за руками палача. Тот не спешил.

Альберт не смотрел вниз — на то, что делает истязатель — он смотрел на Консуэло и как бы призывал её поднять взгляд и смотреть не на его телесные муки, но в глаза, в душу — туда, где такой же маленькой точкой горел неугасимый огонь любви, преданности светлым идеям и веры в то, что, если не они — если им не суждено выжить — то другие — столь же пламенные души — продолжат их путь. Им необходимо было верить в это. И ему это удалось. Спустя несколько мгновений их взгляды встретились.

Палач медленно приблизил острый металлический конец иглы к ногтю указательного пальца её любимого человека и начал медленно вводить под ноготь.

Альберт вздрогнул — вопреки тому, что знал, что его ждёт, сделал глубокий судорожный вдох, его тело изогнулось, напряглось, а глаза, всё это время смотревшие прямо на нашу героиню, закрылись сами собой. Он едва инстинктивно не отдёрнул руку, но нечеловеческим усилием подавил эту реакцию — ведь на него смотрела любовь всей его жизни и верная соратница. Правая ладонь сжалась в кулак, кости на ней побелели, а свободные пальцы левой — скрючились. Веки сомкнулись до боли. Но, разумеется, невыразимо сильнее была боль в той точке, где сейчас находилась сердцевина его физических страданий. Его почти побледневшие губы дрожали, а лицо побелело. Челюсти его были сжаты. Казалось, ещё мгновение — и зубы раскрошатся. Консуэло поняла, что он пытается сдержать крик — уже на самой грани, рвущийся наружу. Она знала, что там, за сжатыми веками, сейчас не существует ничего, кроме этой сжигающей боли. Знала, что там нет и её. Но она не винила его. Она понимала его, потому что ощущала себя буквально на его месте. И знала, что она бы не выдержала — умерла бы ещё несколько секунд назад.

"Да, это и случится со мной... Я умру на его глазах...".

Рука Альберта дрожала от напряжения — он думал о ней. Он не должен был показать ей свою слабость, но напротив — дать пример того, как можно стоять насмерть за то, что дорого. Дрожало всё его тело. На коже выступила испарина.

Зная о мужестве Альберта, наша героиня осознавала, что сейчас его мучения равны аду на земле. И она оказалась в этом аду вместе с ним. Консуэло чудилось, как палец на её левой руке горит, и едва не теряла сознание. Мир сузился до одного страшного ощущения.

А потом из его глаз потекли слёзы. Она осознала, что это — пик страданий её возлюбленного. И покачнулась. Но палач удержал её, ещё крепче и грубее обхватив руками её плечи и заглянув в глаза — чтобы понять, сможет ли она говорить, когда вопрос будет задан вновь. И он удовлетворённо улыбнулся — наша героиня очень быстро пришла в себя.

Пришла в себя, чтобы видеть своего любимого человека, страдающего за правду, за их общие убеждения. Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, минута, может быть, две. Но ей казалось, что вечность.

Альберт нашёл в себе силы, чтобы устоять на ногах и сохранить ясное сознание. Он усилием воли смог открыть глаза — в тот самый момент, когда она едва не упала. Всё вокруг плыло из-за непрерывно текущих слёз, застилавших взгляд, но он различал её силуэт.

— Кон... суэло..., — только и смог он прошептать хрипло — словно хотел помочь ей удержаться. Поверхностное дыхание сбивало речь, а тихие, сухие звуки, подобные шелесту осенних листьев на ветру — почти равные тишине — исходили, как будто, из самого горла и готовы были исчезнуть, испариться в любое мгновение. Но, кажется, она услышала его.

"Господи... Что же будет с ним дальше?.. Я вижу, какова эта нечеловеческая стойкость в нём, и страх с благоговением смешиваются в моём сердце. Но... дальше... Выдержит ли он, если я вижу, что уже сейчас он на пределе?.. А я?.. Смогу ли я?.. О, Господи, нет... я не смогу. Я предам его, себя, нас — весь Орден, всё, во что мы верили... Ведь я всего лишь слабая беременная женщина...".

Но взгляд Альберта словно говорил ей:

"Ты справишься, Консуэло, слышишь? Смотри на меня. Я не издаю ни звука. Ни стона. И ты сможешь так же. Ты не сдашься ни этой боли, ни палачам, требующим покориться", — теперь он был той скалой, о которую она должна была опереться, чтобы не упасть в бездну беспомощности и отчаяния.

"Нет, Альберт, я не смогу...", — на её глазах выступили слёзы бессилия. И, конечно же, все палачи не могли не заметить этого.

В этот момент истязатель резко выдернул иглу.

Альберт вновь вздрогнул, лицо его вновь резко побледнело, и душа Консуэло, кажется, вступила во второй круг ада, где погибла бы, коли бы это не было окончанием пытки. Уже в следующие секунды взгляд его совершенно прояснился, тело начало расслабляться, а дыхание вновь стало естественно, без напряжения ровным и глубоким, и у его любимой вырвался неслышный вздох облегчения. Она не знала, что будет в следующие минуты, но сейчас, в этот момент, всё было позади.

"Ты сможешь — потому что я буду рядом. Я буду смотреть тебе в глаза — так же, как ты сейчас смотрела в мои. Помни, что я люблю тебя".

Одновременно прозвучал голос главного палача:

— Итак, я повторяю вопрос — собственно, то, ради чего мы все здесь собрались. Назовёт ли сейчас кто-нибудь из вас имена ваших сообщников? Я вижу, что, вы, графиня, готовы. Но, скажите нам, если мы были неправы — быть может, мы ошиблись?

В глазах Консуэло по-прежнему стояли те самые, бессильные слёзы. Но Альберт продолжал смотреть на неё.

"Это лишь минутная слабость духа, моя родная, я понимаю тебя и не осуждаю, слышишь? Ты испытала смертельный ужас. Но я верю в тебя. Верю в то, что огонь в твоей душе не погас. Мы пережили самое страшное — первое — доселе ещё не знакомое испытание. Теперь мы оба знаем, что такое боль. И потому дальше нам будет легче. Мы выдержим всё".

И в этот миг всё внутри неё словно вновь встало на свои места.

— И, желательно, всех сразу, — продолжал палач, — чтобы нам не терять лишнего времени на дополнительные пытки. Потому что, ведь, в противном случае, встанет очень логичный вопрос — кто из нас над кем издевается.

— Нет, — голос нашей героини был тихим, хриплым, шелестящим, тонким, измученным — словно ей в горло насильно засыпали песок — но твёрдым.

— Вот как? — в глазах истязателя прозвучало наполовину деланное удивление.

— Ну а вы, граф? Не пожалеете ли свою избранницу? Ведь она того и гляди упадёт в обморок прямо здесь. И, кто знает, успеем ли мы подхватить её... А здесь, как вы видите, нет мягких персидских ковров...

— Нет, — проговорил Альберт — чуть громче, нежели его возлюбленная — но в его голосе всё ещё звучали остатки той слабости, что наступает после перенесённого шока.

На бледном лице его по-прежнему блестела испарина.