Предреченная (гет)

Аннет все говорила и говорила и, казалось, могла проболтать целую вечность, но Густав уже начал клевать носом.

— Батюшки! Темень-то за окном какая! — спохватилась наконец старушка. — Вы же поди устали с дороги, а я вас тут совсем болтовней своей замучила! Густав, ты же занес вещи герцогини в ее комнату, да? Дуй тогда живее в кровать! Идем, Мари. Я покажу тебе твою спальню. Если что нужно будет, ты уж обращайся, не стесняйся: моя комнатушка рядом с кухней. И возьми мою шаль. Окна в доме старые: рассохлись уже и сквозят, так что у нас тут сквозняков немерено. И про ноги не забывай! Ноги надобно в тепле держать. Без теплых чулок тут делать нечего.

Аннет накинула на плечи Мари поношенную пуховую шаль и повела за собой по коридорам поместья. Тусклый свет масляного фонаря озарял пустые стены, выцветшие обои и растрескавшийся паркет. Удручало даже не столько само состояние старинного здания, сколько отсутствие всякого убранства в нем, словно все ковры, картины, зеркала и мебель намеренно убрали, оставив лишь голые и мрачные коридоры.

Комната Мари располагалась на втором этаже, и ступени под ногами скрипели так сильно, что девушка опасалась вот-вот провалиться сквозь лестницу. Сама же спальня на удивление выглядела нарядно, свежо и чисто, хоть и была обставлена довольно чудно и старомодно. Аннет определенно готовилась к приезду гостьи, так что едва ли во всем помещении можно было отыскать хоть крупицу пыли. А на прикроватном столике, рядом с полным графином питьевой воды, заботливо отложили пару шерстяных носков. Вся комната была наполнена благоухающим цветочным ароматом: старушка так сильно хотела порадовать гостью, что даже собрала для нее пышный букет пионов.

Мари нравилась ее новая спальня: все здесь было диковинно резное и кружевное, словно из какой-то старинной сказки. Герцогиня ужасно устала с дороги. Она тут же рухнула в постель, едва успев раздеться, но сон как назло все не шел. И кровать казалась слишком жесткой, и подушка слишком мягкой, и пионы слишком душистыми, и резные узоры на мебели выглядели при свете луны как-то уж жутко, и тишина стояла столь пугающая, что иногда Мари начинала сомневаться, уж не оглохла ли она часом. Все ей было здесь чужим, не родным, непривычным. Перед сном она всегда читала сказки сестрам и слушала их маленькие детские секретики, а после засыпала под убаюкивающее мурлыканье Снежинки, что сворачивалась теплым, мягким клубочком у ее ног. Но всего этого у нее больше не было, и, оставшись снова наедине со своими горестными чувствами, Мари расплакалась.

Она еще долго вертелась в кровати. Темные стены словно давили на нее, и хотелось больше воздуха и пространства. Быть может, если она прогуляется во дворе, ей станет немного легче на душе…

Мари укуталась в шаль и вышла из дома. После захода солнца стало довольно прохладно, так что пуховая шаль и теплые чулки и правда были очень кстати. В темноте двор казался особенно жутким: в каждом бесформенном силуэте, в каждой отбрасываемой тени, в каждом деревце и кустике чудилось что-то живое и инфернальное. У самых ног герцогини внезапно раздалось шуршание, и та испуганно вскрикнула. Мари ожидала увидеть злобного дикого кабана, о которых сегодня рассказывала Аннет, но то оказался всего лишь еж, деловито вышагивающий из травы в сторону тропинки. Девушке сразу сделалось очень неловко. Она совсем не хотела разбудить обитателей дома своими воплями. Оставалось только надеяться, что все спали очень крепко, а она кричала не слишком громко. В противном случае ей придется рассказывать о нападении кровожадного ежа и сгорать при этом от стыда.

Мирно разойдясь с ежом по разные стороны, герцогиня отправилась в сторону фонтана, откуда доносился чарующий аромат сирени. На черном бархате ясного ночного небе сверкала россыпь драгоценных звезд, и Мари несказанно обрадовалась, обнаружив у себя над головой знакомые созвездия. Небесный свод — это единственное, что осталось в ее жизни неизменным после печального дня ее восемнадцатилетия; единственное, что еще связывало ее с домом, от которого она была отныне так далека…

Герцогиня так и стояла, задрав голову, и любовалась чарующим холодным светом звезд, пока в памяти не всплыли строчки любимой маминой колыбельной. Мари слышала ее так много раз, пока маменька укладывала Ани и Лили, что выучила ее дословно. Она принялась тихонько напевать, стараясь повторить звучание маминого голоса:

— Спи, моя дочка.

Темною ночкой

Звёзды на небе сверкают.

По небесному своду

Ведут хороводы,

Шутят, поют и играют.

Звёздочка первая, самая смелая,

Нырнула с небес в океан.

Вторая же звёздочка,

Как белая розочка,

Над горной вершиной цвела.

Звёздочка третья

Поймалася в сети

Небесного рыбака.

Четвертая с неба упала,

Чтоб желание ты загадала,

И перинка тебя укрывала

В мягкой постели, чтоб ты сладко спала.

Закрывай свои глазки…

Мари внезапно запнулась. Она неожиданно для себя осознала, что напрочь забыла последние две строчки колыбельной.

— Как же там дальше было? Закрывай свои глазки…

И пока девушка силилась вспомнить слова, откуда-то из кустов сирени донесся непривычно мягкий голос графа:

-И пусть звёздные сказки

Снятся тебе до утра.

Мари вновь вскрикнула, спрятавшись лицом в шаль, как если бы та могла уберечь ее от любой беды.

— Извините… Я снова вас напугал…

— Нет, это вы меня извините… Я просто не ожидала встретить вас здесь… Я думала, я одна во дворе… Вы знаете слова маминой колыбельной? Откуда?

— Услышал, как вам матушка напевала ее вам в ту самую ночь, когда я вас впервые увидел еще крошечным младенцем. Она мне понравилась. Такая простая лирика, но такая чарующая мелодия…

— У матушки просто волшебный голос. Влюбиться можно с первого звука… Эх, жаль я так петь не умею… И вы правда запомнили все слова, услышав колыбельную всего один раз?

— У меня прекрасная память, так что да. Одного раза мне вполне хватило. Голос у мадам Жюстин и правда неземной. С этим невозможно спорить.

— Мсье, вы не перестаете меня удивлять. Но почему вы не спите в столь поздний час?

— Ночь — это мое время. Когда солнце прячется за горизонт и больше не угрожает моей коже, я, наконец, могу насладиться прогулками на природе.

— Вам, должно быть, было очень тяжело и жарко носить целый день на себе столько одежды…

— О, это была сущая пытка! Мне приходилось носить чуть ли не половину собственного веса! Скинуть все это с себя — просто непередаваемое облегчение!

— Ну, это вы еще не пробовали носить корсет, — усмехнулась Мари, припоминая свой собственный неприятный опыт.

Моранье рассмеялся, оценив шутку по достоинству, и герцогиня отметила, что ей даже нравится, как звучит смех графа. В ее сознании всплыл образ молодого Люсьена, о котором рассказывала Аннет. Она представила, как тот улыбается лучезарной, ангельской улыбкой, ибо не могла увидеть его сейчас воочию: Моранье продолжал прятаться за кустом сирени, не показывая своего лица.

— Вы не желаете выйти ко мне, граф?

— И портить вам этот чудесный вечер своим видом? Нет, не стоит… Как вам наша Аннет? Она не утомила вас своими разговорами?

— Ну что вы! Слушать ее было одно удовольствие. Даже диву даюсь, сколько всего разного и необычного у вас здесь происходит посреди леса. У меня порой и минуты продыху не бывает: то уроки, то банкеты, то балы, то всякие скучные встречи, вокруг так много разных людей и мероприятий, а рассказать-то толком и нечего…

— Хлопоты светской жизни… Утомительные и бессмысленные… Не удивительно, что вам нечего рассказать: долгие годы вы жили в угоду другим, а не самой себе.

— Ох, ну теперь-то я просто до неприличия свободна. Неужели я скоро стану похожей на Аннет?

— Упаси, Боже правый! Мне одной Аннет хватает с лихвой! Второй такой я уже точно не выдержу!

— Вы ее не любите?

— Ну что вы! Разве можно ее не любить? Она добра, заботлива, на зависть жизнерадостна и просто невыносимо откровенна. У нее что на уме — то на языке. Аннет себя никогда не сдерживает в выборе выражений, и рядом с ней я чувствую себя извечно провинившимся мальчишкой, которого постоянно за что-то отчитывают. Благо что она не может дотянуться до моей головы: так бы еще за ухо оттаскала. И хоть она до ужаса несносна, я не променял бы ее ни на какие блага этого мира. Я готов хоть вечность выслушивать ее упреки и нравоучения, лишь бы только она никогда не покидала эту землю. Аннет — сердце этого дома. Без нее здесь все сгинет. И я сгину…

— Ну, зачем же вы так, граф? Вам стоит лишь открыть двери для гостей, и поместье вновь наполнится жизнью. Люди поймут, что вы никакой не монстр, и захотят узнать вас получше. У вас появится много новых друзей, и вы забудете об одиночестве. Вам даже не придется больше совершать долгие поезди и прятаться под плащ.

— Ох, святая вы наивность, Мари… — горько усмехнулся Моранье. — У моего отца было много друзей. Едва ли не половина королевства побывала в этих стенах. Но после болезни все эти друзья мигом куда-то испарились. Никто больше не приезжал в наш дом, хоть двери его были открыты для каждого. Благородное общество разом отвернулось от нашей семьи, едва мы стали ему неудобными. Даром что зовется высшим это общество: на деле это лишь кучка лицемерных себялюбцев, что потакает своим низменным прихотям и презирает всех, кто хоть чуть ниже их статусом и положением. Мне противны все эти надменные, расфуфыренные дамы и господа, что будут улыбаться тебе в лицо и рассыпаться дифирамбами, покуда ты им ценен. Но когда от тебя им не станет больше проку, они без тени раздумий и сожалений предадут, отвернутся и забудут твое имя. Уж лучше я буду прозябать остаток жизни в одиночестве, чем соглашусь вновь пустить в свой дом этих крыс и подколодных гадюк.

— Ах, граф… Мне так жаль все это слышать… Но разве я не одна из тех крыс и подколодных змей, что вы зареклись никогда не пускать в свой дом?

— Бросьте. Вы еще слишком юны и добросердечны, чтобы им уподобиться. В вас нет их алчности, подлости и честолюбия.

— Но вы совсем меня не знаете! Как можете вы обо мне судить, когда знакомы мы едва лишь сутки?!

— Вы отчаянно смелы, строптивы, сумасбродны и невыносимы в своей прямолинейности. Ваши слова и поступки сбивают меня с толку и выводят из себя. Вы непредсказуемы, эмоциональны, но вместе с тем скромны и доброжелательны. Ума не приложу, как у вас выходит совмещать в себе все эти качества! И это лишь малая часть того, что мне довелось узнать о вас за последние сутки. Однако вы правы, я все еще плохо вас знаю, чтобы строго о вас судить. Но этого мне достаточно, чтобы начать вам искренне симпатизировать.

— Ох… — Мари почувствовала, как от смущения заливается румянцем. Она так и не поняла до конца, была ли то похвала в ее адрес или осуждение, но симпатия графа ей по-настоящему радостна и дорога. С малых лет Мари привыкла купаться в любви и восхищении, и теперь, когда она больше не злилась на Моранье, она нуждалась в его в теплых чувствах не меньше, чем в теплых чувствах всех остальных людей на земле. Герцогиня бы сошла с ума от мысли, что будущий муж ее презирает. И как же все-таки хорошо, что он ее не презирает!

— Вам бы стоило вернуться в свою комнату, Мари. Вы уже озябли.

— Ну что вы! Вовсе нет!

— Не лгите. Я ведь знаю.

— Откуда?!

— Разве стали бы меня называть лучшим лекарем во всем королевстве, если б я не умел одним своим взглядом оценивать состояние моих пациентов? Ступайте. Время позднее. И мне бы не хотелось, чтобы вы простыли.

— А мне бы не хотелось доставлять вам хлопот с моим лечением. Пожалуй, и правда было бы разумнее вернуться к себе. Доброй ночи, граф. Благодарю вас за приятное общение, — Мари сделала самый изящный реверанс, на который только была способна.

— Доброй ночи, мадемуазель. Я в свою очередь тоже вам благодарен за уделенное время и внимание. А еще я несказанно рад, что вы меня больше не ненавидите и не желаете бросить мои останки на съедение бродячим псам…