Сломанный календарь (гет)

Планы резко изменились. Если раньше я писала в надежде, что кто-то знакомый однажды увидит записи, то теперь понимаю — этого не будет. Прошлое ищет меня быстрее, чем я его, и, чувствую, совсем скоро мы столкнемся при странных или страшных обстоятельствах. Так что сейчас просто пишу в стол в попытке все осмыслить, прокрутить заново, хотя по привычке представляю своего читателя.

Я в Париже, живу около месяца, точнее выживаю. Если честно, думала, что денег, взятых взаймы у Арохи, хватит только на поездку, но повезло в порту встретить одну спящую и невнимательную богачку. Да, я стащила билет, украла, своровала, обманула. Мне нужно было выехать, а еще на что-то жить, но на зарплату кассира автозаправки повезет только доплыть до середины океана, а там уж высадят прямо в воду. "Своим ходом, мэм!" — крикнет капитан и невозмутимо умчит к дальним берегам. Ладно, это просто болтовня... Но у вас возникнет обоснованный вопрос о таможенном контроле, о возможном розыске, ведь полиция работает лишь тогда, когда этого очень бы не хотелось. Как бы помягче сказать...

Билет был в паспорте. Торчал из сумки.

Сумку оставила!!

Было ужасно стыдно, до того дня я без спросу не брала даже лист бумаги. Хотелось треснуть себя по лбу и закричать "остановись, идиотка!", и я уже подошла к скамейке, чтоб положить документы обратно, но гудок лайнера и проходящие пассажиры заставили попятиться. Меня, кстати, искали, когда плыли у Африки, подняли переполох. Очень полный офицер застиг на нижней палубе, навис передо мной и низким голосом потребовал:

— Проверка на лайнере. Ваши документы, мэм.

Я задрожала, и уже протянула руку, обреченная на позор, но на ум пришло одно слово, и вместо "простите" тихо прошептала:

— Конфундус.

Толстяк тут же разгладился, обмяк и вежливо улыбнулся.

— Благодарю, мэм. Все в порядке. Приятного плавания.

Не представляете, что происходило во мне в эту минуту. Я тут же осела на какой-то ящик, сжала пальцы и задышала, словно пробежала марафон.

— А нихрена себе я могу, — только и получилось сказать.

Не стану описывать свое пребывание в Марселе — там я блуждала, как слепой котенок, без какой-либо цели и понимания, куда двигаться дальше. Помня, что я британка и, вероятно, люди, которые ищут меня, тоже британцы, решила туда пока не соваться, а попробовать выведать что-то во Франции. Если уж в Новой Зеландии проживают волшебники, то здесь они найдутся подавно. Но искать нарочно никого не собираюсь — все-таки я не знаю, как выглядят в лицо, господа, готовые меня убить.

В Париже пришлось и на вокзалах ночевать, и голодать, но на последние деньги я сняла крохотную темную комнатку, похожую на коробку, и с огромным трудом устроилась на работу. Нет, это не заправка. Работаю уборщицей в баре. Французы плохо знают английский, а я почти не знаю французский, так что применять единственное известное на данный момент заклинание смешно и стыдно. Но на место не жалуюсь. Платят мало, зато здесь хорошая публика, приглушенный свет и повар Люк всегда оставляет для меня что-нибудь вкусное. А еще могу наблюдать и краем уха вылавливать, что говорят посетители. Мне кажется, волшебники ни за что не пойдут в большие и пафосные места, они выберут уголок поукромнее и понадежнее, хотя не исключено, что у них, то есть у нас, свои заведения. Правда, за это время их до сих пор не нашла. Очень трудно отыскать иголку в стоге сена. Я даже пробовала заговорить с местными, мол, видели ли они когда-нибудь настоящих волшебников. Моя напарница Сара ответила примерно так:

— Ага, на площади Клиши их пруд пруди. Волшебно вытягивают кошельки из карманов. Кстати, не советую проверять.

А был разговор и похуже, когда мой собеседник открыто посмотрел на меня как на идиотку, но вежливо ответил в духе "мы — все волшебники своей жизни" и т.д. Так что это два сосуществующих, но абсолютно разных мира.

Я совершенно уверена: те редкие веселые люди в необычных и несочетающихся нарядах, которых я видела в Вонаке и ее округе, и есть маги. Поэтому в Париже стараюсь выискивать их в толпе. Несколько раз мне это удавалось, я радовалась как ребенок и загоралась азартом, но после короткой слежки они исчезали. Естественно, они умеют растворяться в воздухе, у них есть свои каналы перемещения — ведь они волшебники, и я тоже так умею, но пока не понимаю как. Может быть, в свое время память подскажет, что нужно сделать. Пока она молчит.

И да, я по-прежнему ничего не помню, а ведь прошло 393 дня с тех пор, как очнулась, 279 дней, как выписалась из больницы. В моем багаже только то, о чем сообщаю здесь, и зеленый свет, по-прежнему преследующий по ночам.

Смотреть на список слов, оставленных Маклагеном, уже опротивело. Например, что за личность такая "Сам-Знаешь-Кто"? Наверняка и тут очередной прикол. По логике вещей он — мой главный враг. Или вот еще "Пожиратели" — страшно представить, что они жрут. Зловещее название подходит их преступлениям. Этот взрыв, унесший жизни хороших людей, до сих пор перед глазами.

"Ли". Я перебрала все варианты: Лиза, Лиана, Лили, Линдси, Лилиан, Ливви — пока ничто не отзывается. А помните, как Ароха полагала, что мое имя Эмма?

Про мужа я молчу. То, что я жива, может означать, что и он тоже. Но главный вопрос о детях остается без ответа. И это угнетает мое все чаще рвущееся из груди сердце.

Ладно, пора браться за щетку — последний клиент наконец-то ушел.

* * *

День 1510

Полторы тысячи дней собственного летоисчисления имени Эммы Ли Сандэй прошли так себе, между тем как на нормальном календаре близится Рождество. В Новой Зеландии оно, конечно, празднуется, но там в это время адская жара и лето, так что елки, гирлянды и Санта Клаусы смотрятся нелепо. Здешний район вчера припорошило тонким слоем первого снега. Правда, он растаял к вечеру, но этот снег — мой первый снег, который я помню! Фантастика! Поэтому разглядывание витрин, огромных елок посреди площади Нации мне очень нравится. Хотя иногда берет страшная тоска от осознания, что все это уже было в моей прошлой жизни и было совсем не так... Маленькие паровозики, детские куклы с большими глазами и страшными ручищами, мягкие игрушки...

Я найду вас. Найду...

Но я не зря проживаю это время. Позавчера выследила волшебника. Он мирно читал газету, пока я пялилась на него из-за угла. И, знаете, в этой газете двигались фотографии! Сперва подумала: у меня едет крыша, но вот эта газета лежит на моей кровати, и все фото как живые. Называется "Le Cri de la Gargouille" — "Крик горгульи". Предвосхищая ваши вопросы, да, я использовала конфундус, потому что хотела, чтобы забавный старик с бородой просто оставил ее на скамейке и пошел дальше. Так и случилось.

Три дня посвятила поиску словарей и переводу. Узнала, что во Франции есть Министерство магии и находится оно на площади Фюрстемберг в шестом округе, нашла заметку о мадам Максим и ее школе Шармбаттон (очень трудный язык, так что удалось разобрать немного), комментарий некого Альбуса Дамблдора о пропаже... в общем, что-то пропало в школе Хогвартс, и он успокоил общественность. И тут задумалась: наверняка я когда-то пересекалась с этим Дамблдором. И выглядит он как настоящий волшебник, причем очень солидный. Дальше все стандартно: новости, погода, гороскоп, которым не могу воспользоваться. Но на последней странице меня ждала находка. Жирными буквами выведено: "Остерегайтесь ночных перемещений! Сторонники Того-Кого-Нельзя-Называть разгуливают по Европе". И несколько фото — зловещие тени в черных плащах и страшных масках, полностью скрывающих лицо. Запечатлены трое. А также простые люди, ставшие жертвами, прямо здесь, в Париже. Далее шла маленькая инструкция, как запереть двери, как выявить Пожирателя смерти, и заявление Миллисенты Багнолд, что все под контролем и в таком духе.

И почему это не на первой странице?!

На газету можно подписаться — послать купон с совой. Ну, конечно, у меня же есть отдельный птичник. А еще реклама каких-то магазинчиков, волшебных палочек и всякого магического. Стоимость указана в неизвестной валюте.

______

Сходила на площадь, долго простояла. Люди заходят в фонтан в центре и исчезают. Зашла тоже — ничего не произошло. Надо было видеть, как я разговариваю с неизвестностью... Но когда пришла через день, то с ужасом обнаружила двоих в плащах с той самой фотографии уже без масок. Лица сухие и очень недобрые. Так же исчезли. Долго подпирала стену, понимая: еще одна такая неосторожная прогулка приведет к неожиданным последствиям.

* * *

Вы спросите меня, почему я не подстану к какому-нибудь из "ваших", не выложу всю правду и не попрошу о помощи. А вот почему. За два дня до Рождества Париж потрясло ужасное нападение на семью Делакур, кстати, пропали все до одного. По телевизору показали такие кадры, что мы взвизгнули всем баром: огромная расщелина в земле, полностью снесенный дом и никаких следов и версий. Соседи погибли. У меня нет никаких сомнений, кто это сделал. Очень нужно достать еще одну газету, но с улиц пропали все, кто мог бы сойти за магов. В этом году не до праздника.

Подумываю уехать после нового года. Менеджер паба сказал, сейчас не отпустит. Квартира у меня далеко, так что сегодня ночую у Сары.

* * *

Рождество прошло очень тихо, люди в ожидании новой цифры в календаре. У меня же день 1518.

Теперь же желающие погулять потихоньку вышли из укрытий и наводнили местные кафе и бары, однако тех, кто мне нужен, я по-прежнему не вижу.

Я ужасно замучилась со своими волосами — проблема в том, что они не поддаются окраске. Пытаюсь сделать их черными, но наутро они снова рыжие, будто не губила их едкой дрянью в цветной коробке. Девушка с рекламы обещала сумасшедший эффект, на деле эффект правда сумасшедший, но только по другой причине. Поэтому я вечно в парике. Мой напарник Антуан, это, кстати, заметил.

— Эмма, почему ты носить парик?

— Эм... У меня плохие волосы, мне так больше нравится.

— Я знать, что ты красавица, — а парень не унимается. Подкатывает он не первый раз и ненавязчиво, но мне не нравятся такие холеные голубоглазые красавчики. Брендан Хикс на его фоне — просто мечта. Да и вы знаете...

— Чем занимаешься новый год? Ты так внезапно исчезла в Рождество, хотел тебя пригласить к друзьям.

— На новый год. Поеду к тетке в Лондон.

— А-а-а, — протягивает слащавый мальчик. — Жаль, ты не быть Рождество. У меня есть друзья, мы веселились.

— Вот и веселись дальше, — буркнула я, с грохотом опуская стул на пол. — Тебя, похоже новости не смущают. Люди погибли.

Антуан привалился к стене, рассматривая свои ногти. Такое ощущение, что его ничего не волнует.

— В мире каждый день совершаться плохая вещь, но это не значить, не надо радоваться.

Когда у тебя перед носом будет гореть девяносто тонн бензина, так что стекла в радиусе полукилометра вылетят из окон — тогда, может быть, ты поймешь цену радости. Или же кто-то шарахнет тебя, а потом забудешь и свое имя, и то, как полируешь ногти.

Он раздражал каждую клеточку во мне, так что я быстро залила пол водой и начала махать тряпкой, отгоняя навязчивого ухажера на кухню. Надеюсь, в той жизни мне хватило ума выйти за нормального человека.

Из хорошего: научилась останавливать предметы в воздухе. Игралась с новым открытием до глубокой ночи. Это страшно, дико, но... завораживающе красиво.

* * *

Конечно, я не поеду в Лондон, а просматриваю объявления о жилье в пригороде. На работе никак не восприняли повторную просьбу об увольнении, только ясно сказали: "Вот неделя смен, Эмма, пока мы не найдем работника, иначе — штраф". Так что каждый выход из дома проходит как приключение. Хорошо, что на улице зима, и можно вполне обоснованно завертеться, сказав, что я не привыкла к такой погоде. На самом деле я не боюсь холода. Да, солнце люблю больше, тянусь к нему, как цветок на подоконнике, оно радует и дает силу жить, но снежная вьюга, бьющаяся о стены дома, тоже имеет свои прелести.

Сегодня у меня вторая смена из пяти. На мое место утром уже приходила женщина — улыбчивая пожилая француженка, неожиданно хорошо говорящая по-английски. Она мне нравится, странно, что ей нужна такая работа. Но пока менеджер не определился, пора снова браться за щетку.

Днем в баре пустынно, люди заходят поодиночке. Разными типажами и их выкрутасами меня уже не удивить, но иногда случается. Подмечаю рассеянного молодого человека — явно расстался с девушкой или хорошо одетую молодую леди, курящую тонкие сигареты, смотрящую в окно и при этом лениво качающую ногой. Или вот — шумные друзья, у которых не закончились праздники, говорят на смешном незнакомом языке, довольно грубом, много пьют, кричат и иногда бьют посуду. Повар Люк сказал, это русские, и у них праздников больше, чем дней в году.

День сменяется вечером, я постепенно перебираюсь поближе к сумраку — это уже вошло в привычку. Закрываю париком как можно больше лица, наклоняю голову. Над моей привычкой сперва перешептывались, иногда посмеивались, но теперь всем плевать. А мне плевать на их мнение. Здесь мало тех, с кем хочется дружить, в отличие от Вонаки, люди не слишком приветливы. Я ничего не бью, не ломаю и веду себя очень тихо, потому что магия, до того бившая из меня ключом, смирилась и затихла. Отчасти оттого, что, хоть и медленно, неуверенно, но начала ее в себе принимать, ведь нам жить вместе под одной оболочкой и лучше делать это прилично. Под новый год мне, конечно, хочется чуда, но совсем не такого, как в последнее время. А сердце молчит, оно плачет и бьется только в одном случае. Но сейчас разбилась только посуда.

— Эмма, убрать, — Антуан теперь сменил подкаты на высокомерие. Конечно, официант — это совсем другой уровень. Но я не стану с ним спорить, влезать в передряги, проще сделать. Подхожу к столику, где русские кутят уже пятый час.

Бар обдает холодом, потому что входит посетитель. Он — единственное черное пятно в этом заведении: черный плащ, черные волосы до плеч, черные перчатки. Во мне все переворачивается, а потом сжимается, так что я хватаюсь за стекло и не чувствую порезов.

Нашли. Конец.

Это было ожидаемо — в огромном мире с шестью миллиардами человек в незнакомом городе, выбранном почти наугад, встретить то, чего боишься больше всего всего на свете. Потому что, как бы ты ни старался, от себя убежать невозможно, как невозможно обмануть судьбу. Она хотела, чтоб я была мертва, но зачем-то дала второй шанс и теперь забирает его обратно.

Мужчина-пожиратель садится за свободный столик, пока я убегаю в подсобку. "Успокойся, — говорю себе. — Ты сумела выбраться с островов в океане — сумеешь улизнуть и отсюда". Смотрю на порезанные пальцы, которые начинают садеть — они трясутся. Мелкой дрожью стучат зубы. Из зала доносятся крики — весельчаки все никак не напьются.

— Эмма! Эмма, иди сюда! — кричит уже менеджер.

Не пойду. Ищу глазами сумку, чтобы броситься через черный ход.

— Эмма! — раздается уже за ухом. — Что встала? Давай, там снова разбили посуду. Клянусь, я сейчас выкину их за шиворот.

Суровый француз толкает меня вперед, сует в руки платок, при этом неразборчиво бубня что-то на своем, кивает в сторону стола. А через проход сидит тот самый, в черном, лицом ко мне. Отворачиваюсь.

"Так. Ты сейчас быстренько уберешься и сматываешь отсюда".

Руки не слушаются, ощущение, что стою по колено в вате.

"Не смотри туда, Эмма, не смотри".

Но встаю боком, чтоб искоса стрельнуть глазами, узнать, как выглядит потенциальный убийца. Для убийцы, кстати, он слишком худ и бледен, совсем как я, но злобный, губы поджаты, смотрит в стол. Я так отвлеклась, что выронила битое стекло на пол, чем привела в чувство незнакомца. Он посмотрел в мою сторону, а я с чего-то — прямо на него. Не знаю, что двигало мной в тот момент: любопытство, фатализм, усталость или же другое: неведомое, сотканное из злости, страха, гордости и упрямства — может быть, все вместе. Но через мгновение на замешкавшемся лице появился широко открытый, полный надежды, взгляд.

Он меня узнал. Это все.