Сломанный календарь (гет)

— Два эспрессо, пожалуйста, и горький шоколад.

— Девушка, где у вас уборная?

— Эй, милочка, я просил полный бак! А вы мне что залили?

— А как пользоваться этой штукой?

— ЭММА!

— Сейчас-сейчас, — сжимаю полотенце в руках и снова покрываюсь пунцовыми пятнами в ожидании, что Тед Уильямс, как только клиент окажется за дверью, загрохочет, отчитает за безалаберность и невнимательность, схватится за волосы со словами «у меня никогда не было такого работника» и будет косить взглядом до конца смены.

И так каждый день. Одно лицо сменяет другое: симпатичное на безобразное, доброе на злое, глупое на заносчивое, игривое на абсолютного интроверта, у которого на лбу написано «не влезай — убьет». Ну какого же хрена они здесь топчутся?! Хотя знаю: дело не только в бензине и кофе, но и в моей личности: она — местная достопримечательность, а мои фотографии до сих пор кое-где украшают доски объявлений. Люди приходят поглазеть, как на Эйфелевую башню или Парфенон — вот только они — культурная ценность, а я ни ценности, ни вообще чего бы то ни было не несу.

Я «очень» люблю свою работу. Отчасти потому, что постоянно вижу этот калейдоскоп из лиц, или же оттого, что приходится где-то работать, а я ничего не умею. Мистер Тама, мой психолог (прорыв в здешней медицине), говорит, что я должна преодолеть внутренние пороги и продержаться на одном месте до конца испытательного срока — дальше будет легче.

— Эмма, ваш случай не единственный. И статистика работает в нашу пользу. Все, что от вас теперь требуется — маленькие, но ежедневные шаги вперед. Да, пока изучаете этот мир; вы чувствуете себя белым листом, но это неправда — на нем уже есть записи, просто вы их еще не сумели прочесть.

— А если я никогда их не прочту?

Тама на секунду задумывается, но ободряюще хлопает меня по руке.

— Не торопитесь с выводами, — мельком улыбается он.

Мы сидим так еще минут десять, я жалуюсь на кривые руки, от которых все вокруг буквально искрит и взрывается, он сочувствует, и после мы расходимся до следующей недели. Ни он, ни я, не знаем, как себя вести и что делать. На самом деле мистер Тама — моя последняя надежда. В прошлом году психологам официально разрешили работать, и когда в больнице на мне перепробовали гипноз, самовнушение, препараты, какие-то штуки на голову и добились ровно нулевого результата, то отправили к этому степенному, но в душе веселому маори. А ведь мистер Тама — уважаемый человек в своем племени, ученый, не понятый ни семьей, ни друзьями, и вынужден заниматься со мной, не зная, с какой стороны подступиться. Честно говоря, он даже водил меня к тохунгам — шаманам, но те очень странно нас приняли и отказались что-то делать, несмотря на уговоры. Однажды это уже было, так что теперь мы снова вдвоем с Тамой и просто разговариваем.

Кассир на заправке — моя четверая работа. Наш менеджер терпит по необъяснимым причинам, ведь если бы я была во главе этой забегаловки, то уволила себя в первую минуту — вот и сегодня вместо полного бака я залила половину, вместо эспрессо подала какую-то жижу с нерастворившимися комочками, вывела из строя кассу и вдобавок нахамила одному придурку. Хотя нет, о последнем не жалею — он реально придурок.

Единственная причина, по которой я уже месяц пытаюсь стать хорошим членом общества — короткий путь домой. Социальная квартира, доставшаяся мне благодаря службам Вонаки, находится в трех кварталах отсюда. Маленький одноэтажный домишко, пронизанный скрипом дверей, с яркими оконными рамами, старой мебелью, пошарпанными, но веселыми обоями. Тут бедновато, зато всегда солнечно, хотя Новая Зеландия буквально купается в солнце. Я, правда, мало где была, но местные холмы, пляжи, зелень лужаек приводит в восторг — здесь все цветет, благоухает и утопает в свете и жизни.

Эта смена меня доконала. Отмечаю её окончание черствым сэндвичем, который с трудом пережевываю. За оставшиеся три часа я устала от контроля начальника, наплыва посетителей; один из них так неприкрыто и похотливо на меня пялился, что хотелось его ударить. Если я симпатичная женщина, похожая на ведьму времен средневековья, это не означает экзотику! Мне хватит сил постоять за себя! Но не кулаками, как делают нормальные люди, а с помощью взмахов и особенных наборов слов, которых пока, увы, не знаю. Странно, я умею драться, но явно не как все — какое-то дикое искусство из прошлой жизни. Просто машешь руками, кричишь, и проблемы исчезают сами собой.

Блин, я точно ведьма или меня арендуют бесы.

Вот бы так появлялись деньги, готовился ужин и мылась посуда — только щелкни пальцем, и все готово. Но хоть и живу в сказочно красивой стране, однако ежедневно сталкиваюсь с весьма прозаической, если не сказать невыносимой, жизнью.

Но на самом деле я очень рада и Южному острову, и чужому-своему домику, дурацкой работе, мистеру Таме, Хиксу, Арохе, Уильямсу и Бэтти, прикрывающей меня с вечно закатанными глазами, потому что больше у меня никого и ничего нет.

Абсолютно ничегошеньки.

Удивительно, но у меня даже нет имени — в больнице записали Эммой от «эм», потому что мычала всякий раз на вопрос, как меня зовут.

И я не знаю, где жила в прошлой жизни до того, как туристы нашли умиравшую под валуном на перевале.

Свет... Уберите чёртов свет...

До этой минуты меня обволакивала приятная темнота; она будто баюкала в колыбельке, отчего было спокойно и тихо, но вдруг густая чернь понемногу начала рассеиваться, выпуская темно-жёлтые, бурые и красные пятна. Они невыносимо, до боли жгли мне глаза. Вата, в которой существовала, растворилась, и я оказалась на чем-то твёрдом. Пыталась дотронуться до пятен, так мучавших меня, но ничего не смогла сделать. Однако они становились все светлее, все ярче, пока передо мной не задрожала пелена.

Какая странная картинка...

В следующую минуту я ощутила полную безысходность и тяжесть, пока некая штука не запихала в меня тонну воздуха. Да, вот так, и сразу стало легче.

Возвращаюсь в колыбель и пропадаю.

Но теперь мне не удается побыть в покое — вместо бурого, красного вижу зеленый. Много зеленого — ослепительного ядовитого цвета. Я пока не знаю, как именно он называется (как и все, что вижу в принципе). Это потом до меня дошло, что красный — это цвет яблока, губной помады, любви и страсти, белый — цвет стерильности и абсолютного одиночества, зеленый же для всех означает спокойствие, лес, холмы и долы. Но тогда он ассоциировался у меня с чем-то страшным. Наверное, страшнее, чем сама смерть. Зелень долго меня мучила, пока снова не уступила место свету.

Картинка задвигалась, и вокруг заплясали какие-то кружочки и странные существа, но после я осознала, что это люди. Абсолютно незнакомые лица, очень суетливые, беспрестанно двигавшие губами, тыкающие в бумажки, куда-то позади меня. Они точно говорили, но я не слышала слов, только гул и странное дребезжание в вакууме.

Наконец пляшущие человечки перестали крутиться, ткнули в меня чем-то, и гул быстро спал, уступая место новым звукам. Во мне не было той странной штуки, что давала живительные силы, но я втягиваю в себя воздух и чувствую жажду...жажду этого мира, состояния, жажду к жизни и к чему-то особенному. И, по-видимому, те, кто стоят вокруг меня, разделяют это мнение.

Много разных лиц будто читали какую-то молитву. Я ничего не понимаю, перевожу взгляд с одного на другого, но в голове ноль логики, ноль эмоций, тупость в чистом виде. И это тут же разочаровывает и отнимает силы.

Да ну вас, я ухожу в свой домик.

* * *

Открываю глаза и снова вижу ту же картинку, но уже без людей. Лишь одна женщина куда-то машет рукой. За короткое мгновение ощущаю, как опутана проводами, а над ухом раздается писк, который тут же надоедает. В мой уголок подбегает человек в белом халате. У него... да, вроде называется борода. Он начал говорить, и певучие звуки внезапно сложились в слова.

— Мисс, вы нас слышите? — допытывался мужчина. — Моргните, если да.

Я сомкнула веки.

— Очень хорошо, мисс.

Человек тянется ко мне и начинает водить какой-то штукой, отчего становится немного щекотно. Похоже, я дернулась, и он заулыбался. Интересно, и что же здесь веселого? Прекрати меня трогать!

— А теперь попробуйте сжать мою руку вот так, — продолжает бородатый человек.

Не сразу я сообразила, где чьи руки и что надо делать, но все же почувствовала мягкое прикосновение и очень легкое пожатие. Напрягла всю себя, чтобы ответить тем же. Вроде получилось, но это отняло кучу сил.

— Прекрасно, мисс, — глаза у человечка загорелись, ещё один, стоящий рядом, сделал такое лицо, будто увидел чудо света, но мне плевать. Внезапно оба утомили, и я хочу, чтобы они более не мельтешили перед глазами и не нарушали покой в моей колыбельке.

— Сэр, это невероятно, три года! — воскликнул тот, что принял меня за чудо, и тут же осекся под грозным взглядом дядьки. Хм, а я с ним солидарна.

— Отдыхайте, — сказал мой спаситель, и я тут же провалилась в сон.

* * *

В следующий раз вернулась к человечкам на подольше. Ладно, больше не буду их так звать, ведь это наверняка уважаемые люди, доктора, медсестры, которые ходят за мной как за важной особой.

Доктора... Я же не сразу поняла, что это больница. Странно, но мне вовсе не было больно, я не чувствовала ни жара, ни холода — только вселенскую слабость и... пустоту что ли. Да, это слово очень подходит.

Самый главный из процессии сегодня пытался меня разговорить, но я еще не до конца понимаю, как это делается. Как складываются звуки, для чего вообще приспособлен мой рот. Пыталась двигать губами, но они оказались страшно тяжёлыми и сухими, пока молоденькая девочка не поднесла стакан с водой. О, видимо, этого я ждала все время.

— Мисс, вы можете говорить? — пытает бесчеловечный врач. Лишь теперь замечаю, что язык у него неправильный, вроде бы тот же самый, но все-таки чужой.

— Д-да, — наконец-то выходит у меня. Скрипуче, низко, так что чуть ли не пугаюсь.

— Какой сейчас год? — не унимается доктор.

Год? Год — это что-то, связанное со временем. Г-о-д. Шарю глазами по своему пристанищу, но не нахожу никаких подсказок. Ох, сэр, на такое у меня нет ответа.

— Не...нет, — нехотя скриплю. Мда, а голос действительно отвратительный.

— Хорошо, мисс, — он будто удовлетворяется ответом. — Как вас зовут?

Имя. Он просит мое имя. Вообще я не знакомлюсь, особенно на больничной койке, укрытая одной простыней. Что тебе в имени моем*, — писал один мужчина. Я же знаю, что я — это я. Но мозг не обманешь. что-то внутри начинает метаться, сперва неуверенно, а потом сильнее. Ведь не просто не хочу знакомиться. Я вообще не капризная.

Я не помню свое имя!

И, видимо, мужчина это понял по моим выпученным глазам.

— Тише-тише, все в порядке, это нормально, — успокаивает он, даже сочувственно берет за руку, но не помогает.

Нет, я должна знать свое имя. Это важно, это просто необходимо, от этого зависит вся жизнь прямо тут и прямо сейчас.

— Постарайтесь вспомнить что-нибудь до того, как попали сюда.

Доктор быстро разонравился. В первую очередь своими невыполнимыми заданиями.

Отправляюсь в мысленную прогулку по памяти, тыкаюсь в разные закоулки, но обнаруживаю только темноту, мягкую колыбельку и ядовитую зелень.

Нет, так не бывает. Давай-ка заново. Если есть я, значит, есть семья, дом, детство, любимые люди, и они явно лучше этого бородатого дядьки.

Судя по выражению его лица, мне понадобилось немало усилий и времени, чтобы осознать главное: я ничего не помню.

И эта мысль предшествовала бурной истерике, от которой я быстро отключилась.

* * *

Не знаю, сколько пролежала после этого, но, когда очнулась, медики уже не задавали никаких вопросов. Они просто передавали друг другу какой-то очень странный просвечивающий лист, водили по нему ручкой и тихо переговаривались. Медсестра со странной татуировкой на подбородке лишь дала мне воды, убедилась, что я хорошо себя чувствую, и оставила в покое. Зря, конечно. Теперь на ум пришел неловкий разговор с главным доктором, я снова напрягла память и снова неудачно. Бессилие обернулось в слезы, что тут же заметила бригада.

— Ароха, сделайте, пожалуйста, успокоительное, — сказал все тот же врач. — Мисс, все в порядке. Вы очень долго были в коме. Потеря памяти — совершенно нормальное явление.

— Что? Как? — едва прошептала я.

Доктор переглянулся с молодыми коллегами, смерил меня взглядом, будто оценил обстановку, и очень осторожно сказал:

— Вас нашли без сознания у перевала. Никаких признаков травм и отравлений мы не обнаружили. При вас не было ни вещей, ни документов. Предприняты все меры, полиция, — он замешкался, — разыскивает ваших родных, чтобы вы как можно скорее вернулись домой.

— Вам повезло. Вы как в рубашке родились, — восхищенно вставил молодой парень, отчего получил тычок от соседа.

— Как долго тут? И где? — я попыталась подняться в кровати, но слабость не дала этого сделать.

— Достаточно, — доктор явно меня берег.

Он говорил еще какие-то непонятные термины, отдавал распоряжения подчиненным, похлопал меня по плечу и вышел. С того времени я больше не отключалась.

* * *

Итак, медленно, но верно я выкарабкивалась из перевала, где застряла, к новой жизни. Я вполне удобно обосновалась в кровати, научилась держать ложку, выучила имена доктора Алека Стронга, его помощников Терри Нгата, Брендана Хикса и медсестер. Очень полюбила Ароху. Ко мне в палату никого не пускали, кроме полиции, лениво относящейся к делу, и медперсонала, но все равно каким-то образом в дверном проеме побывала вся больница и парочка назойливых репортеров. Однажды заходил очень колоритный мужчина, и это появление я отлично запомнила, потому что он являлся еще не раз и попадал на все важные дни моей больничной жизни. Мы почти не общались, но он проявлял участие к истории. И даже у этого молчуна была фамилия — Маклаген, а у меня — ничего. И чтобы мы все были на равных, нужно было что-то делать. Просто "мисс" я оставаться не могла.

— Давай выберем тебе имя, — предложил однажды Хикс.

— Эм, я не знаю, — нерешительно ответила я. — Сейчас будто нет ничего своего.

— Но это временный вариант. Понимаю, тяжело, зато ты можешь быть кем угодно, хоть Брук Шилдс или Мишель Пфайфер, — хихикнул интерн.

— Мне это ни о чем не говорит.

— Елизавета Вторая? Мэрилин Монро? — лукаво улыбнулся Хикс.

— Пф! Вот чушь! Скажешь тоже!

Я искренне смеялась, но ответ на временное имя не продвигался дальше "эм", пока Ароха, наконец, не выдержала и не объявила, что теперь меня зовут Эммой, и это я так решила.

— Возможно, тебя на самом деле так зовут. Не игнорируй подсказки мозга.

Так я стала Эммой. А фамилию Сандей получила в честь дня, когда меня нашли.

Многое удивляло и шокировало даже в пределах палаты. Однажды сочувствующие пациенты притащили мне в комнату телевизор, и я с удивлением рассматривала виды Новой Зеландии и города Вонака, куда меня занесло. Смотря на сказочные пейзажи в маленьком экранчике, слушая выговор местных, все же решила, что я здесь чужая, потому что все привычки и обычаи казались мне чуждыми, хотя и забавными. В другой день я попросила зеркало и долго, с удивлением знакомилась с отражением. По словам Арохи, длинные рыжие волосы собрались в колтуны, и их пришлось коротко остричь, так что теперь я была похожа на мальчишку, зеленоглазого, с бледной землистой кожей, впадинами вместо щек и с синюшными губами.

Мне долго не удавалось встать с постели: первые попытки хотя бы сесть сопровождались выворачиванием наизнанку. Как сказал доктор Нгата, мозжечок отказывался работать, и свой первый шаг, закончившийся, конечно, фиаско, я сделала спустя месяц.

Доктора отлично лечили и делали все возможное, чтобы поднять: гимнастика, занятия, куча разных процедур, и это давало плоды. Но всех удивляли мои знания школьной программы: я отлично решала тесты начальных уровней, но имела нулевые познания в физике, астрономии и всем таком и выдавала отборную чушь по химии, вроде названий каких-то несуществующих веществ или трав. Черт знает, откуда взялось это в моей голове — видимо, последствия травмы. Что касается быта, то и здесь складывалось ощущение, будто до этого я жила очень странной жизнью: многое было знакомо, но какие-то простейшие вещи я не понимала и не принимала.

В больнице все относились ко мне по-доброму, особенно Брендан Хикс, что вызывало у его начальства приступы раздражения. Парень наведывался ко мне почти каждый день, часто не с пустыми руками, водил на прогулки, хоть это и не входило в его обязанности, и всячески развлекал. Я понимала, к чему идет дело, но ответить ему не могла — мне не хотелось ни чувств, ни любви, ни чьего-то близкого присутствия. С каждым днем надежда узнать себя угасала, и я потихоньку опускалась в глубокие черные воды, где ждали депрессия, одиночество и страх. И перед выпиской уже была не той девушкой, что жадно глотала воздух, а уставшей ото всех старухой, которая заблудилась в окружении и — главное — в себе. Мир во мне проделал эволюцию от абсолютной темноты к ярким краскам и обратно, он пугал своей неизвестностью, страхом сделать шаг навстречу и еще больше страшил тем, что где-то есть люди, которые, возможно, меня ждут и ищут, но вот беда — я их не жду. Не жду, не чувствую, не тянусь. Судьба выдернула из привычной рутины и бросила на далеком острове, черт знает, как далеко от дома. И чем сильнее осознавала это, тем тяжелее становилось. Я буквально искрила от злости. Да-да, сломала телевизор, дверь, ножки у стула, причинила боль Брендану. Во мне, похоже, живет бес иначе я не знаю, как так вышло.

Вы спросите: "так что же случилось с тобой, Эмма?" Но у меня нет точного ответа, поэтому расскажу только со слов врачей и полицейских с того самого дня, которое стало моим личным летоисчислением.

Меня обнаружили туристы на перевале недалеко от Вонаки. Я лежала в углублении под холмиком в домашней одежде, и только конец весны спас меня от переохлаждения. Никаких вещей и повреждений, как уже упоминала, не было. Меня тут же доставили в больницу, полицейские прочесали место, опросили свидетелей, сделали портрет и принялись ждать откликов. Но их не было. Тогда разослали ориентировки по всему Южному острову, но ответа так же не было. Потом объявили поиски по всей стране, мое фото показывали по всем телеканалам, приклеили на "доски почета", в кафе, на заправках, возле ратушей, школ — вся Вонака пестрила от моей мордашки. Но никто не сознавался. А потом все стихло, и я просто лежала без точного диагноза, толкового лечения и без надежды, пока однажды не увидела бурые и желтые пятна.

Когда пришла в себя и начала говорить, врачи поняли, что мой английский не здешний, и полиция направила запрос в Австралию и на соседние острова. Попадались портреты похожих на меня девушек, однажды приезжали даже "родственники" (день, который я не хочу вспоминать), но снова ничего не нашли. Я не подходила ни под одно описание, меня никто не искал, не оплакивал, не ждал. Я была абсолютно ничейная и ненужная.

Поскольку память не возвращалась — и скажу: не вернулась до сих пор — я стала мучить врачей. Мистер Стронг, начитавшись рассказов о Шерлоке Холмсе и достаточно просветив и ощупав меня, вывел, что мне не больше двадцати пяти, правша, с аномальным расположением сердца, высоким интеллектом, несмотря на скудные школьные знания, без хронических заболеваний. Полная амнезия, разумеется. И у меня имелись дети, один или несколько. Последний факт поверг в шок.

Я принялась ходить по больнице, выискивая детей и пытаясь понять свои чувства. И, правда, глядя на грудничков или маленьких крох, я ощущала в груди тяжесть, будто что-то не доделала, не додала, не исполнила. Мое сердце стремилось куда-то, тянуло на воздух, на улицу, но больше ничего не могло сказать. Я глядела на мам, целующих дочерей, ерошивших сыновьям волосы, смеющихся над их остроумными вопросами, и просто ныла изнутри. Да я была готова разбить себе голову и сложить по частям обратно, но от этого дело не продвигалось ни на шаг. Заставила полицейских сфотографировать меня, просила разослать снимки в интерпол, во все англоговорящие страны, но они только разводили рукам: "Мэм, о вас нет никаких сведений о прибытии на остров, ни один сотрудник аэропорта не опознал, вы найдены без верхней одежды и вещей! У нас нет сведений об оставленных багажах или покинутых гостиницах. Посудите сами, мэм, если бы вы прибыли из Америки, из Европы или еще откуда — что-то бы все равно нашлось!"

— Тогда как я здесь оказалась? — кричала им, уже не скрывая злости.

Но на этот вопрос они только чесали затылки. В тот день я выбила дверь, почти к ней не прикасаясь, и настроила полицию против себя.

Я говорила, что встречалась с шаманами, хоть официальная медицина этого сторонилась, но маори, работающие врачами, посоветовали мне встретиться с парой проверенных людей. И они пришли: видимо, не последние в племени, разрисованные, в национальных костюмах, с какими-то атрибутами, водили руками, пели свое и многозначительно перед уходом сказали не мне, а Терри Нгате, что я не из этого мира и не на месте, но возращаться к себе уже поздно.

— Почему? — с глупейшим лицом выпалила я. Нгата переводил, качал головой, но, видя, что я хочу честный ответ, сдался.

— Они говорят, ты мертва. Тебя никто не ждет.

Сердце упало в пятки. Значит, мой... мои... все они думают, что я умерла? Они смирились?

И это был тот самый день, когда, видимо, и я смирилась со своей болью. Нет, не считайте меня сволочью, кукушкой, бесхребетной — хотя, наверное, это так — я пообещала, что однажды все равно раскрою это дело, верну себя себе и своим близким, даже если на это уйдут годы. Но время шло, интерес общества ко мне снова угасал, из живой говорящей куклы я превратилась в обывателя и слилась с толпой, а еще столкнулась с прозой жизни. Мне выдали документы, собрали немного денег, дали социального работника, психолога.

В день тысяча двести десятый по собственному календарю я вышла из больницы.

______

* стихотворение А. С. Пушкина