Перед Маской / Before the Mask (джен)

Из‑за скал позади них выступила вторая группа бандитов, тоже с луками, и мгновенно на отряд Даэгрефна обрушился новый шквал стрел. Непрерывный поток стрел затмил полуденное солнце, воины на каменном мосту заметались в замешательстве, а люди впереди и позади Верминаарда падали в ущелье, некоторые — пронзённые несколькими стрелами сразу.

Даэгрефн резко развернулся в седле и выкрикивал приказы своим людям. Верминаард напряжённо вслушивался в голос отца, пытаясь разобрать слова сквозь странные, яростные выкрики неракских лучников — те выпускали залп за залпом по загнанным в ловушку охотникам. Но тут глаза сами подсказали юноше, что происходит: все воины повернули щиты в сторону дальнего края моста и, рискуя подставить спины под стрелы, которые со свистом врезались в камни позади них, сердито, неуклюже потянулись к той стороне ущелья, что вела домой, — длинной, закованной в броню змеёй.

Медленно они двигались к бандитам — к оборванным людям, которые уже отшвырнули луки и выхватили длинные ножи и ржавые булавы. Когда Верминаард выбрался на твёрдую землю, десять человек из его отряда впереди уже сошлись с неракскими противниками, и ход боя уже смещался к Даэгрефну, к командиру гарнизона замка Нидус.

Верминаард оглянулся. Аглака спрыгнул с каменного моста и нашёл более надёжную опору, но за ним лежала россыпь тел. Дюжина людей Даэгрефна лежали, мёртвыми или умирающими, на каменном мосту, и ещё трое рухнули в ущелье. Всего пятнадцать — страшный удар по гарнизону замка.

Впереди юношей неракцы пошли в новое жестокое наступление. Сгорбившись и двигаясь боком, словно безумные крабы, они выглядели бы смешно, если бы не их длинные ножи — острые и блестящие. Люди Даэгрефна неуверенно отступали к мосту, снова подняв щиты и без толку размахивая мечами. Ещё один человек пал от неракских ножей — Эдред, и он вскрикнул лишь раз, прежде чем бандиты навалились на него. Вскоре весь отряд, от Даэгрефна до Верминаарда и Аглаки, сбился в кучу за лошадьми на краю ущелья, ноги скользили по щебню, мечи зажаты прямо перед собой. Они изготовились к обороне, а неракцы, перестроившись не далее чем в двадцати футах от их импровизированной линии, готовились к новой атаке.

Зажатый Аглакой с одной стороны и Робертом с другой, Верминаард бросил взгляд через плечо, мимо сбившихся в кучу лошадей, на мост. Там, среди нагромождения трупов, первые неракские лучники уже ступили на каменный пролёт.

Далеко позади, на другой стороне расщелины, из‑за скал вылетела девичья фигура — она неслась галопом на чалой кобыле, а за ней гнались двое конных бандитов. В капюшоне, тонкая, с красными юбками, подвязанными у бёдер, она казалась хрупкой, почти как эльфийка на фоне двух громоздких преследователей.

На правой ноге у неё была татуировка — силуэт чёрной драконьей головы размером с ладонь.

Девушка подняла руки, готовясь к битве, и Верминаард заметил верёвки, связывающие ей запястья.

"Пленница", — подумал он. — "И прекрасная. Блондинка, светлокожая, наверняка…

О чём я думаю, здесь, на острие меча?" — Он тряхнул головой, отгоняя отвлекающие мысли, когда люди вокруг него шагнули вперёд. Бандиты настигли девушку, и она с лошадью скрылась в скалах. Когда Верминаард снова оглянулся, её уже не было.

Наконец бандиты подсчитали численность. Они повернули, отступая перед превосходящими силами Даэгрефна, и воины лорда Нидуса погнали их, напирая мечами и выкрикивая имена павших.

По камням и гравию они гнали неракцев, прочь от моста, взлетая по горному перевалу, пока бандиты не растворились среди разветвляющихся троп и уступов нависшей скалы.

Прямо перед Верминаардом и Аглакой старый Роберт выхватил меч, швырнул прочь массивный щит и с криком бросился вдогонку за оборванным бородатым неракцем, который юркнул в узкий проход и исчез.

— За мной! — крикнул сенешаль, и когда Аглака замешкался, ветеран обернулся и смешно свирепо нахмурился.

— За мной, лорд Аглака! — пробасил Роберт. — Не то ваш меч годится только на жуков в саду!

Опрометчиво развернувшись, старик нырнул вслед за отступающим неракцем, и Верминаард с Аглакой, вскоре потерявшиеся в лабиринте камней и щебня, последовали за ним.

Мысли Верминаарда неслись быстрее ног, и он отстал. "Девушка… я должен был спасти её, промчаться обратно через мост, как рыцарь. Я мог бы найти путь среди лучников и увести её от пленителей. Она бы…"

Он тупо моргнул. Теперь с ним говорил Голос, полностью сплетённый с его собственными мыслями. Впереди Роберт повернул, проскользнул между двумя узкими скалами…

И тут же раздался крик — слишком много голосов. Вместо одного неракца — там оказалось трое.

Прорвавшись через узкий проход следом за Аглакой, Верминаард увидел старого сенешаля, зажатого парой бандитов. Один прижал его к чёрной скале, а другой, с кинжалом в руке, вскарабкался на камни сверху. Он свернулся кольцом, как гадюка, выжидая момент для удара. Третий, пригнувшись в десяти футах, извлёк кортик из длинного рукава и замахнулся, чтобы метнуть.

С звонким криком Аглака прыгнул к скалам, его ноги и короткий меч мелькнули в воздухе. Нераканец на уступе вздрогнул, потерял опору, судорожно цепляясь за скалу, и рухнул, сломав шею. Маленький меч Аглаки отбил летящий кортик прямо в воздухе, и в следующее мгновение юноша уже был на его владельце. Верминаард кружил вокруг борющейся пары, меч наготове, но словно оказался заперт за пределами боя. Роберт снёс второго точным ударом по подколенному сухожилию.

Аглака отчаянно боролся с бандитом, который был куда крупнее и сильнее. Соламниец не мог найти точку опоры для удара мечом. И всё это время тёмный Голос продолжал шевелить самые потаённые фантазии Верминаарда…

Оставь их. Что, если бандит победит? Разумеется, Лака ничего не сделает Абелаарду, если его сына постигнет… несчастный случай в бою. А Аглака сам навлёк это на себя своим высокомерным отказом метнуть ритуальное копьё…

Верминаард остановился, меч неуверенно кренился в руке. Бандит вырвался, упёрся спиной в обсидиановую скалу и, уперев ноги в грудь Аглаки, мощным толчком швырнул юношу в воздух.

Аглака грохнулся о дальнюю стену прохода, меч вылетел из его руки и со звоном заскользил по каменному полу. Оглушённый ударом, он судорожно потянулся к длинному ножу на поясе. Ревущий нераканец вскочил, бешено скользя ногами по гравию, и прыгнул к соламнийцу — ещё один блестящий кортик метил ему в горло.

Чувства Аглаки прояснились, и он нащупал рукоять ножа. В долю секунды после того, как бандит оторвался от земли, юноша выхватил оружие, поднял его быстро и уверенно…

И встретил последний бросок бандита, когда тот рухнул на лезвие Аглаки. Рот бандита открылся, глаза расширились. Аглака смотрел на него снизу вверх, хладнокровно и прямо, пока тот не осел мертвым грузом.

Роберт тем временем покончил с подрезанным противником. Ошеломлённый, стоя на коленях в щебне, он перевёл дух и нетвёрдо поднялся, с изумлением глядя на юношу, который пришёл ему на помощь.

Верминаард, с позорно чистым оружием, вжался в тень, надеясь, что тьма поглотит его, спрячет от обвиняющих глаз…

— Ты здорово снял их с меня, мастер Аглака, — пробормотал сенешаль.

Аглака улыбнулся и отряхнул нагрудник и тунику. Мокрый от пота и ободранный в возне среди скал, он привалился к большому камню, пока не восстановил равновесие и дыхание.

— Они не сильно отличались от любой другой разновидности вредителей, Роберт, — ответил он со смешком. Роберт тоже рассмеялся, вспомнив свою прежнюю подколку. Когда боевое напряжение схлынуло, они заметили Верминаарда, который стоял между узкими скалами, с обнажённым мечом, застывшим в руке.

Ничего не говори, — настаивал Голос. — Что бы ни случилось, не говори этого… Они не знают, что ты был здесь. Он понятия не имеет…

Верминаард послушался.

Соламниец внимательно оглядел Верминаарда, потом вытер лоб.

— Итак, наконец‑то ты нас нашёл, Верминаард! — с любопытством сказал он. — Тут было жарко. Твоя рука нам бы пригодилась.

— Ещё бы, — проворчал Роберт, скептически оглядывая его. Он мог поклясться, что видел Верминаарда раньше в ходе схватки. Слегка прихрамывая после взбучки, которую ему устроили неракцы, он прошёл мимо юноши обратно на горную тропу, направляясь к мосту и остальным спутникам.

— Неважно, — быстро добавил Аглака, и его голос звучал бодро и мелодично. — Неважно, потому что, как видишь, от твоей задержки не было вреда, а от твоего промедления — убытка.

* * *

Они нашли Даэгрефна недалеко от моста: он собирал людей и подсчитывал потери.

Из сорока дружинников, отправившихся на утреннюю охоту с лордом Нидуса, осталось лишь два с небольшим десятка. Осман, разумеется, пал в стычке с центикорой. Неракская засада унесла жизни пятнадцати лучших воинов Даэгрефна.

Когда двое дружинников, простоватые парни из Керна, вернулись с погони, неся на пиках две неракские головы, Даэгрефн отвернулся и ничего не сказал — он разделял их горечь и злость. Кроме этой особенно несчастливой пары бандитов и троих, убитых Аглакой и Робертом, стычка не принесла отряду Даэгрефна никакой компенсации. Неракцы растворились в скалах, оставив на тропах мёртвецов и разруху.

"А девушка?", — думал Верминаард, стоя в стороне, пока Роберт рассказывал Даэгрефну, как Аглака проявил отвагу и стремительность в борьбе с бандитами. "Кто бы она ни была… связанная, пленная и… и в ужасной беде, я знаю."

Даэгрефн коротко кивнул на речи Роберта. Аглака, быть может, и был сыном Лаки, но несмотря на древнюю вражду, юноша проявил себя с исключительным благородством. Лорд Нидуса перевёл взгляд с растрёпанного, приветливого соламнийца на другого юношу — более мрачного, крупного и решительно неутомимого, который теперь сидел на лошади, погружённый в лабиринт своих мыслей.

Верминаард не заметил, что Даэгрефн смотрел на него, — его мысли были в ином месте, высоко на дальнем, солнечном краю каменного моста.

"Если бы мне лишь дали шанс доказать это, она… она бы…"

Он не мог вообразить, что случилось бы.

Запертый в собственных размышлениях, беседуя с тёмным Голосом, что поднимался из его мыслей и откуда‑то глубже его мыслей, он возвращался в Замок Нидус, замыкая колонну.

* * *

С зубчатых стен замка часовые наблюдали приближение потрёпанной колонны всадников Даэгрефна. Почти тут же те из них, у кого глаз был острее, начали считать — и пересчитали снова: два с лишним десятка человек выезжали из угасающего света предгорий, факелы уже были подняты навстречу наступающему вечеру.

Быстро, с нарастающей тревогой, часовые подняли тревогу в замке. Вскоре, с ропотом и слухами, все собрались во дворе. Там посудомойка переминалась с ноги на ногу рядом со старым астрологом из Восточных Дебрей, а сокольничий неловко привалился к крепостной стене, переговариваясь шёпотом с поваром. Никто не предвидел этих мрачных вестей. Никогда ещё рядовая охота не оборачивалась такой катастрофой, и лишь дважды прежде неракцы нападали на кого‑то так близко к Нидусу.

Аглака прокручивал в уме нерадостные события дня и понимал, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем он сможет вернуться домой, на Восточные Рубежи. Восемь долгих лет прошло… сколько ещё пройдёт, прежде чем шаткий мир не освободит его от Нидуса? Его юность выливалась в гебо‑науд, и к этому времени он уже должен был получить рыцарство. Или, быть может, даже исполнить своё самое тайное желание — служить Паладайну всем своим существом.

Возможно, Даэгрефн был прав, говоря, что ему нужен надзиратель, чтобы не поддаться зову Восточных Рубежей. Как и павшие сегодня, Аглака не выбрал ни своей судьбы, ни своего окружения.

* * *

У входа в высокую пещеру, почти на милю выше трёх высоких башен замка, был один, кто понимал всё куда яснее. Церестес прикрыл золотые глаза от красного на закате солнца и пересчитал приближающиеся войска. Потом его взгляд сузился и сфокусировался, а птицы вокруг входа в пещеру притихли в каком‑то тревожном ожидании.

На этот раз он смог пересчитать все дыры на истрёпанном передовом знамени. Его взгляд жадно метнулся вниз по колонне.

Хорошо. Аглака и Верминаард — оба на месте.

Довольный, он удалился в сгущающуюся тьму, в огромную округлую камеру, лишённую света и сквозняков, безмолвную, если не считать непрестанного капанья воды где‑то ещё глубже в пещере.

Это было назначенное место. Она сказала ему во сне, когда он снова умолял её открыть его цель здесь. И хотя годы его службы Даэгрефну были невелики, по меркам его народа, его держали в неведении, испытывая терпение.

Тихо сначала, вплетая свой голос в медленную, ритмичную музыку воды, Она пришла к нему — Тёмная Королева Такхизис, первая среди темного пантеона, её голос сокровенен, как его собственные мысли.

"Так вот как это для них", — размышлял Церестес. — "Для Аглаки и Верминаарда, с которыми она говорит с самого детства. Каким они слышат её Голос в собственных фантазиях."

Это не игра, — напомнила ему богиня, её голос зазвучал громче, сладостный и низкий, как далёкий гул пчёл, как звук ночи над Обителью Богов. — Какое тебе дело до их слуха, до мягких уговоров, что приводят их ко мне? Это моё и их. Какое тебе до этого дело?

— Разумеется, никакого, — ответил Церестес, зная, что её вопрос — не вопрос, но суровое напоминание о его границах.

В глубинах пещеры звук воды стих. Теперь он был один, со своими мыслями и её тихим, вкрадчивым Голосом.

Стань собой, жрец, — настаивала Такхизис. — Яви свой истинный облик перед своей королевой.

Церестес кашлянул и нервно оглянулся на тусклую полоску света за спиной.

О, мы одни, — утешила она. — Те, внизу, слишком заняты засадой и несчастьем, поглощены подсчётом своих маленьких смертей. Никто не пойдет за тобой сюда.

— Ты уверена? — спросил он и тут же пожалел о своих словах.

В глубинах пещеры тьма завихрилась и заклубилась.

Теперь не время для вопросов, — сказала Госпожа, и её тьма хлынула, окружая Церестеса. Пустота потянула его, лепя, вытягивая его из тела в более древнюю, более знакомую форму, заброшенную годы назад. Зелёный полусвет выступил из стен, и он увидел пол камеры, ряды сталагмитов, словно острые зубы, россыпь обломанных костей и угля.

Он увидел и свои руки, когда они начали болезненное превращение, которым повелевала его Госпожа: красные перепонки проросли между пальцами, а сами пальцы вытянулись в длинные когти с хрустом костей и сухожилий. Единожды он вскрикнул — как всегда, когда Превращение, словно впервые, — накатывало на него, — но крик уже вышел за пределы человеческого, превратившись в ужасающий рёв, подобный скрежету разрываемого металла. Мышцы его ног вздулись и стали толще, рёбра прогнулись и вытянулись, когда из спины вырвались крылья, и он рос все быстрее, да, Церестес рос, превращаясь в того, кем всегда был, кем всегда будет. Краснота его чешуи чернела в зелёном свете камеры, в знакомой агонии, что отмечала это Превращение. И смех Такхизис звенел так громко в его разуме, что он прикрыл лапами втянувшиеся уши, вообразив, что смех этот вырвался из его мыслей и отразился эхом от стен пещеры.

Когда смех затих, Церестес медленно свернулся в центре камеры. Ему становилось тесно, спинные шипы скрежетали, упираясь в дальнюю стену пещеры. Вскоре свет от входа оказался полностью перекрыт его огромным, громоздким телом.

Сурово, когда боль улеглась в крыльях, в его необъятных бедрах, в длинном хвосте, вырвавшемся из основания позвоночника, голос Госпожи зазвучал вокруг. На потолке камеры, отражаясь в легионах всполошённых летучих мышей, среди мерцающего наклона сталактитов, её золотой глаз безжалостно глядел вниз на свернувшегося красного дракона, которым был Церестес.

Ты больше не Церестес, — утешила Госпожа, — но ты снова Уголь, и всецело моё творение…

— Превращение мучительно, Ваше Величество, — возразил Уголь, его голос был сухим и скрежещущим, и говорил он теперь на драконьем языке, полном шипящих и жёстких согласных. Его голос был похож на шелест крыльев летучих мышей.

«Мучительно». — Голос Королевы Драконов был ледяным, насмешливым. — Не так мучительно, как было Сператусу, Красной Мантии, когда я устроила твоё… повышение до мага при Даэгрефне! Если ты такой привередливый, когда дело касается боли, Уголь, а Превращение и впрямь мучительно, то, может быть, тебе больше никогда не следует превращаться?

Уголь неуютно завозился. Облик Церестеса был его завесой, его защитной маской в мире, где драконы ещё не могли открыто заявить о себе. Восемь лет он ходил в человеческом обличье.

О да! — продолжала Такхизис, чуя его мысли, словно отдаленный запах крови. — Представь себе, что ты всегда такой как сейчас, свернувшийся здесь, как гигантский змей, как долинный червь из былых веков, неспособный выбраться наружу. Добыча собственных страстей, быть может, или копий жадных до славы рыцарей?

— Поступай со мной как угодно, Госпожа, — прорычал дракон, закрывая свои мысли от неё коротким, мощным заклятием маскировки. Он пошевелился на полу камеры, его стеснённые движения сдвинули камни и застарелый помёт летучих мышей, вспугнув их, и те с писком бросились в темноту, кожаными крыльями задевая Угля в своём хаотичном полёте.

Очень хорошо. Держи свои мысли при себе. Пусть не говорят, что Тёмная Королева… вторгается, — уступила Такхизис с иронией. — Я более не буду допытываться, хотя если бы я захотела, это заклятие твоё оказалось бы тонким, как… как…

— Как паутина? — спросил Уголь с мрачной, зубастой усмешкой. Хорошо, что она остановилась на заклятии маскировки. Он не чувствовал вторжений, никаких попыток её острого, таинственного взора пронзить завесы его собственной магии.

Возможно, она и не могла этого. Не тогда, когда она витала в Бездне, ожидая шанса проникнуть в этот мир.

Да. Пока не найдут зелёный камень, богиня томилась за порталом, бледной тенью того, чем ей ещё предстояло стать.

Ты снова спрашивал, зачем я послала тебя сюда. Что ж, у меня есть огни, которые тебе нужно зажечь, — сказала она. — И все они начинаются с тех двоих.

— С Верминаарда и Аглаки? — спросил Уголь, его сокрытые магией мысли понеслись вперед. — Что мне делать с ними?

Продолжай свою роль мага. Не открывай никому, что ты мой жрец — пока во всяком случае. Продолжай обучать Аглаку и Верминаарда; взращивай их. Но стань больше, чем их наставником. Будь отныне их наперсником, очами, что формируют их мир.

Один станет твоим спутником в грядущие годы, когда мы станем сильнее и многочисленнее в этой враждебной стране.

Один из двоих станет твоим спутником.

Уголь открыл золотой глаз, с любопытством и тревогой глядя на свет в потолке камеры.

— Который, Ваше Высочество? — спросил он, и его грубый голос был пропитан подозрением.

Они сами выберут. Аглака и Верминаард. В этом мире есть место лишь для одного из них.

И, возможно, они уже выбрали. Старший — более податлив, младший — более дерзок. Верминаарда будет легче обыграть, Аглака — более гордая добыча. Но они выберут. Я предоставлю им шанс.

— Почему эти двое? — спросил Уголь, и в долгом молчании, что последовало, он услышал, как воздух загудел и затрещал, как небесный свод перед ударом молнии. Он испугался, что разгневал её, оскорбил, но после долгой паузы она решила рассказать.

Лака. У меня давние счёты с Лакой. Как ещё лучше отплатить ему, и проклятому Ордену…

— А если другой будет избран, — лукаво добавил Уголь, — что может быть страшнее для Ордена, чем иметь твоего слугу, порождённого великим мятежником Даэгрефном!

Такхизис молчала. В глубинах пещеры Уголь слышал, как его последние слова отозвались эхом, и эхо кружилось, ловя само себя, пока не потекло поверх звуков и тёмные глубины горы не ощетинились сплетающимися голосами и словами: "другой… избран… порождён…"

Я предоставлю повод, — сказала Такхизис, разрезая устоявшуюся тишину. — Сначала девушка. Затем другие… обстоятельства.

— Какая девушка? — жадно спросил Уголь, его длинный, раздвоенный язык возбуждённо и горячо замелькал в темноте. — Ты ничего не говорила мне о девушке, Госпожа.

Я говорю о той, кого избрал Паладайн. О той, кого он посылает к друидессе — насчёт рун. Или так я полагаю.

— Руны? — спросил Уголь, закрывая глаза, стараясь придать голосу нотку безразличия, небрежности. — Я думал, это лишь игра. Я и впрямь занимал Верминаарда ими, когда его вопросы меня утомляли.

И впрямь лишь игра, — ответила Такхизис. — Пока что. Пока пустая руна не прозвучит.

Уголь открыл второй глаз с двойным веком. В косом свете камеры его взор был золотым и коварным.

— Пустая руна? — спросил он. — Значит, старая легенда правдива?

Паладайн утаивал её слишком долго. Со времён… Хумы.

Уголь скрыл усмешку. Госпожа всё ещё запиналась на имени соламнийского героя, чьё копьё загнало её в Бездну.

Он утаивал её так долго, — продолжала Такхизис, — но магов учат: пустой камень — это замена, на случай, если другой камень утерян или повреждён.

— Верно, — признал Церестес. — Так я и сказал Верминаарду, который без устали копается в рунном знании.

Так я и увидела, — сказала Такхизис. — Быть может, настанет время, когда все руны лягут перед ним, и пустая руна украсится своими символами…

— И что тогда? — Дракон жадно, алчно ловил запретное знание. — Что тогда, Госпожа?

Тогда мы обретём величайший из оракулов, промурлыкала Такхизис. Прорицание, что лежало безмолвным и разбитым, потому что руна была пуста, её символ забыт.

Все эти годы, оказывается, Л'Индаша Иман хранила Тайну.

"Л'Индаша Иман? Из друидов?" — подумал Уголь. — "И она не использовала эту силу? Такхизис лжёт. Или что‑то утаивает."

Девушка, — сказала Такхизис, и её глубокий голос лениво растекался по словам. — Она как‑то связана с рунами… с их звучанием. Я знаю это.

Уголь неуютно завозился в тесной камере, ожидая раскрытия связи между девушкой и рунами, которую Такхизис, казалось, собиралась прояснить.

Когда я… пришла сюда, мне было запрещено многое. То, что он утаил от меня в моём изгнании. То, что я тоже забыла. Так что ты должен продолжать узнавать для меня, делать для меня… пока что.

"Этот лёд в её голосе", — подумал Уголь. — "Она знает больше и не говорит. Но с этими рунами…"

Неракцы держат её у себя сейчас, — сообщила ему Такхизис. — Они готовят её в первые жертвы для моего Храма — из‑за её лавандовых глаз. Но они не уничтожат её, и не будут держать вечно.

— А если они разгадают её тайны прежде… прежде нас, Госпожа? У неракцев есть привычка собирать чужие тайны.

Голос богини поднялся мягко, после ещё одной долгой, тягостной паузы. Неракцы — мои слуги. Они не восстанут. Но если восстанут, и если осмелятся озвучить руну…

Все боги узнают об этом разом. И кого, мой дорогой Церестес, почитают сотни жрецов? Кто держит армии в Оплоте и Восточных Дебрях? Всё, что неракцы смогли бы вычитать в рунах, — это их собственные смерти.

— Этот… спор с Лакой, — осторожно начал дракон, меняя русло беседы.

Будет стоить ему сына, — перебила Такхизис. — В этом я уверена.

— Но что с другим? С этим Верминаардом…

Он не меньший сын Лаки Драконоборца, дурак! — резко оборвала Тёмная Королева. Стены пещеры будто отступили, и дракон начал медленное Превращение обратно в человеческий облик, обратно в тёмного мага Церестеса.

Он должен был это знать. Молчание о рождении Верминаарда. Жестокость и явная неприязнь Даэгрефна к мальчику. Отсутствие физического сходства между отцом и сыном.

Поражённый вестями Госпожи, Церестес вдруг почувствовал себя хрупким, растерянным и озябшим, когда запутанная история обмана и предательств начала вырисовываться на краю его понимания — нечто, что ему нужно было узнать, что ему следовало использовать.

Я использую одного, — сказала Такхизис и тихо рассмеялась. — Другой… на замену. У лорда Лаки избыток сыновей, а мне понадобится лишь один. Ибо в жилах Лаки Драконоборца течёт кровь Хумы, а род Хумы связан со звучанием руны. Мне нужен лишь один из рода Хумы. Им будет последний выживший.

— Н‑но как, Ваше Высочество? Каково место этих юношей? — спросил Церестес. Но богиня не ответила. Тёмный глаз над ним угас, и изнурённый маг рухнул в центре камеры, его чёрные мантии, окровавленные и изорванные Превращением, — были раскиданы по дальним углам пещеры. Косой лунный свет уже серебрился и тянулся лучом от входа, и маг, пошатываясь, поднялся и скорчился на краю этого света, зашивая мантии заклятиями.

Я одержу победу, — предрекла Такхизис, и её голос был не более чем шёпотом мысли или отголоском памяти. — Что бы кто ни выбрал, я буду торжествовать. Ступай и исполни мою волю, Церестес…