The Blinding Lights (гет)

Торговый зал уже начинал заполняться дневными зеваками: близился полдень, и со стороны центрального атриума потянуло запахом жареной кукурузы и сдобной выпечки. Наше присутствие у стеклянной стойки галантереи начали привлекать лишние взгляды проходящих мимо клерков. Я взяла у миссис Донован полные данные: домашний адрес на Вашингтон-авеню, номер домашнего телефона и расписание ее дежурств до конца недели.

— Завтра после полудня за Вами заедет патрульная машина из окружного управления полиции Ольстера, — негромко, но предельно четко сказала я, убирая служебное удостоверение во внутренний карман. — Нужно будет составить композиционный портрет по системе Айденти-Кит. Постарайтесь сегодня ни с кем не обсуждать внешность покупателя. Ни с мужем, ни с подругами. Человеческая память пластична, миссис Донован, чужие домыслы легко вытесняют собственные воспоминания.

— Я всё поняла, детектив, — женщина кивнула, плотнее кутаясь в шерстяное пальто. В ее глазах всё ещё отображалась тень тревоги, но беспокойство уже уступило место собраной сосредоточенности.

Управляющему отделом, мистеру Вуду, Рэй лично вручил две визитки — участка в Гленвуде и нашего окружного управления:

— Фотографии у нас пока нет, мистер Вуд, поэтому поднимать на уши всех продавцов не нужно. Но миссис Донован выйдет на работу в пятницу. Предупредите ее сменщиц: если вдруг этот покупатель вернется — попытается обменять чек, спросит гарантию на ткань или фурнитуру — никакой самодеятельности. Никаких вопросов в лоб. Пусть миссис Донован немедленно нажмет кнопку вызова охраны или отойдет в служебку к телефону. Вот прямые номера.Дежурный примет сигнал в любую секунду.

— Я лично проинструктирую смену охраны на входах, — посерьезнел Вуд, пряча карточки в карман серого пиджака. — Если миссис Донован подаст знак, они тихо перекроют стеклянные двери до приезда патруля.

Мы вышли из торговой секции. У массивных стеклянных дверей молла стоял ряд телефонных автоматов. Я достала из кармана пригоршню монет, опустила два дайма в узкую прорезь и набрала прямой номер шерифа в нашем участке.

— Бёрк слушает, — хриплый бас пробился сквозь треск мембраны.

— Это Флэнаган. Мы отработали магазин в Кингстоне, — коротко доложила я, прижимая тяжелую черную трубку к уху плечом. — Зонт куплен в понедельник в четыре дня. Платил наличными, новой пятидесяткой. Мужчина, тридцать пять — тридцать восемь лет, крепкий, на вид рабочий или строитель, манеры вежливые. Сказал продавщице, что берет "для племянницы, чтобы было видно на темной обочине".

В трубке повисла тяжелая, густая пауза, прерываемая лишь сухим кашлем шерифа:

— Свидетели на точке есть? Кто-то из продавцов его опознал?

— Да, завтра криминалист из Ольстера составит со свидетельницей портрет по Айденти-Кит. Мы выдвигаемся назад.

— Добро, Флэнаган. Перехватите по дороге горячего и не гоните по серпантину: дорожники передали, что к вечеру на перевале начнется обледенение. Жду в участке.

Рэй стоял рядом, терпеливо придерживая дверь и изучая витрину закусочной напротив.

— Шериф дал добро на обед, Хоскинс, — сказала я, вешая трубку. — Перекусим здесь.

Мы спустились на первый этаж и за двадцать минут съели по плотному горячему сэндвичу с ростбифом и горчицей за высоким пластиковым столиком придорожного кафе молла, запив все тем же обжигающим фильтр-кофе.

Я машинально бросила взгляд на свои наручные часы: стрелки подбирались к половине первого. Если повезет на перевале и дорога обойдется без сюрпризов, к четырем-пяти вернемся в Кэтскилл. Сэндвич был сытным, но до утра на нем не протянешь, а в арендованном доме ничего из еды не было. Я сделала мысленную засечку: как только закончим в участке, обязательно выкроить полчаса и купить хоть какой-то простой провизии, чтобы забить крошечный гудящий холодильник на кухне.

Обратная дорога через перевал Мохонк казалась еще более угрюмой. Свинцовое небо нависло над гребнями скал так низко, что верхушки вековых елей тонули в сером студне облаков. Дворники "Форда" с монотонным скрипом рассекали водяную пленку на стекле.

Я раскрыла на коленях картонную папку первичного рапорта. К верхнему краю первого листа канцелярской скрепкой была прижата цветная фотография — квадратный снимок "Полароид", который Рэй с Бёрком изъяли у родителей во вторник утром.

С глянцевой фотобумаги на меня смотрела девятнадцатилетняя Карен Миллер.

Снимок был сделан, видимо, этим летом на дощатом крыльце фермы: выцветшее ситцевое платье в мелкий горошек, русые непослушные волосы, прихваченные простой заколкой, россыпь веснушек на переносице. Взгляд открытый, немного смущенный объективом, губы тронуты несмелой полуулыбкой провинциальной девочки, не привыкшей к вниманию.

В рапорте скупыми канцелярскими строками значилось: "Студентка второго курса муниципального колледжа Гленвуда. Специальность — основы бухгалтерского учета. Характеризуется положительно. Занятость вне учебы: вечерние дежурства в архиве библиотеки кампуса, подработка за кассой в аптеке мистера Кларка".

Судя по имеющейся информации, тихая, скромная девушка, загруженная учебой и мелкой работой, чтобы не тянуть лишний цент у родителей. И рядом с ней — уверенный, обходительный мужчина за тридцать в добротной куртке, с хрустящими полусотнями в кошельке и вкрадчивым голосом. Скорее всего, он познакомился с Карен минимум несколько месяцев назад, прикармливал ее терпеливо, шаг за шагом, прикрываясь маской заботливого покровителя, пока не привязал на невидимый поводок. Я медленно закрыла папку и повернулась к напарнику:

— Хоскинс, тебе не кажется странным этот тайминг?

Рэй чуть скосил глаза от дороги:

— В каком смысле, детектив?

— Он покупает зонт в понедельник в четыре дня. Во вторник вечером Карен исчезает на ночной трассе. По сути, она даже толком не успела им воспользоваться — зонт так и остался лежать в заводской упаковке в багажнике. Если он, как я предполагаю, выстраивал с ней доверительные отношения два или три месяца, почему такая дикая спешка? Зачем форсировать события буквально на следующий день после покупки зонта?

— Думаете, что-то пошло не по его графику? — нахмурился Рэй.

— Именно. Люди такого типа методичны. Они наслаждаются процессом осады, им нравится казаться благородными. Либо он почувствовал угрозу разоблачения, либо Карен вдруг попыталась оборвать контакт, либо… на обочине всё случилось спонтанно. Он предложил подвезти ее до дома в дождь, а когда она оказалась в его машине, у него сорвало тормоза.

— Но зонт остался в багажнике, — тихо заметил Хоскинс, притормаживая перед крутым поворотом. —Получается, если это похититель, то он оставил нам прямую нить к универмагу. Осторожный человек не бросает такие следы.

— Значит, его спугнули, — задумчиво произнесла я, негромко постукивая ногтями по шершавому картону папки на коленях. — Фары попутной машины на трассе, случайный свидетель, нервы. Он спешил захлопнуть багажник и втолкнуть ее в салон. И это дает нам шанс: идеальных планов не бывает, даже у самых хладнокровных ублюдков.

Хоскинс сжал руль чуть крепче, не сводя глаз с изгиба серпантина:

— Значит, мы ищем не психа из подворотни, а вполне расчетливого зверя, который допустил первую ошибку.

Когда мы спустились в долину и свернули к участку в Гленвуде, стрелки часов перевалили за пять вечера. Горные сумерки сгустились быстро, наливаясь тяжелой синевой.

В дежурной части царил привычный полумрак, густо пахло табаком и мокрой шерстью. Криминалист Билл как раз выходил из своей лаборатории в конце коридора, держа в руках узкую металлическую планку с отпечатанными дактилоскопическими карточками.

— Детектив, Рэй, как раз вовремя, — Билл поправил сползшие очки. — Закончил с зонтом.

— Что там? — я шагнула к нему.

— С Карен всё сошлось. Образцы, которые вы взяли с ее расчески и флакона на ферме, дали идеальное совпадение на ткани купола и нижней части рукояти. Девочка открывала его и держала в руках, это без сомнений.

— А чужие следы? — подался вперед Рэй.

— Есть фрагменты, — Билл разложил карточки на краю барьера дежурного. — На латунной кнопке автоматического выброса и на металлическом бегунке ремешка. Четких полных «пальчиков» нет — только дуговые смазанные оттиски подушечек большого и указательного пальцев. Но по плотности папиллярных линий и ширине гребней скажу уверенно: рука крупная, мужская. Нажим тяжелый. И вот здесь, — он ткнул кончиком карандаша в микроскопический разрыв узора, — характерная зарубка. Шрам от глубокого старого пореза или след постоянного контакта с острым металлическим краем. Инструмент, жесть, проволока.

— Картотека? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— По нашему округу и архиву Бёрка совпадений ноль, — развел руками Билл. — Человек не проходил по местным приводам. Я упаковал дубликаты, завтра утром уйдет спецпочта в криминалистическое бюро штата в Олбани. Но вы сами знаете нашу систему: пока они там вручную перелопатят картотеку штата, уйдет неделя, если не две.

Мы поблагодарили Билла. Времени у нас не было: Олбани работал медленно, а девушка пропала во вторник. На крыльце участка воздух стал по-зимнему колючим, с реки потянуло настоящим заморозком. На гравийной стоянке одиноко чернел мой "Плимут", простоявший здесь со вчерашнего дня и покрывшийся мелкой сеткой замерзших капель.

Я достала из кармана блокнот, быстро вывела на листке семь цифр, аккуратно оторвала полоску бумаги и протянула ее Рэю:

— Вот прямой номер телефона коттеджа у реки, где я остановилась. У шерифа Бёрка он есть еще со вчерашнего вечера. Если из Олбани вдруг придет срочный телекс или объявится свидетель — звони в любую минуту ночи. Плевать на сон.

Рэй взял листок, бережно спрятал его в нагрудный карман форменной куртки и достал свой огрызок карандаша. На обороте пустого квитанционного бланка он быстро набросал свой номер.

Но протягивая его мне, Хоскинс вдруг на секунду замялся.

В желтом конусе тусклого фонаря над участком я отчетливо увидела, как он чуть отвел взгляд в сторону, и помедлил, словно подбирая безопасные слова:

— Да, конечно. Вот мой номер. Только… аппарат настенный, висит в общем коридоре между кухней и верандой. Если будет поздний звонок, трубку могу снять не я, а мать или отец. Вы… не пугайтесь, детектив. Просто скажите, чтобы позвали меня.

Я устало моргнула, машинально забирая листок. От долгой тряски по перевалам и напряжения голова гудела, и я не сразу сообразила, почему Хоскинс занервничал, словно провинившийся подросток.

— Договорились. Где здесь можно перехватить нормальной еды на вечер?

Восемь лет назад на углу у моста держали бакалею, но вряд ли она уцелела после кризиса. Может, открылось что-то толковое?

​Хоскинс заметно выдохнул, обрадовавшись простому и понятному вопросу. Напряжение в его плечах спало:

​— У моста всё закрылось года три назад, детектив. Зато в начале Главной, на перекрестке с Мельничной, открылась лавка старика Кауфмана. Она работает до семи вечера — у Вас как раз полчаса в запасе. Выбор без изысков, не как в Кингстоне, но ветчина, свежий хлеб, яйца и сыр с местной сыроварни всегда отличные. Дальше по улице уже все закрыто

Мы попрощались. Я наконец села за руль своего старого седана, завела промерзший двигатель и поехала по пустынным, тонущим во мраке улочкам городка. Лавка Кауфмана оказалась типичным сельским магазином: пахло квашеной капустой, керосином, копченым окороком и сосновой стружкой. Пожилой бакалейщик за стойкой лишь мельком взглянул на мою городскую куртку нездешнего кроя, без лишних вопросов завернул ломоть чеддера, буханку серого хлеба, дюжину яиц и жестянку черного чая.

​И тут прямо возле кассового аппарата, между банками с патокой и коробками табака, мой взгляд зацепился за знакомые коричнево-серебристые обертки. К своей искренней радости, я обнаружила аккуратную стопку молочного "Хершис". Горький черный шоколад я терпеть не могла — мне и без того хватало литров смолистого, едкого кофе на дежурствах, от которого сводило челюсти. Мозгу требовался чистый сахар, чтобы не отключиться над отчетами глубокой ночью. Не раздумывая ни секунды, я сгребла сразу четыре увесистые плитки и бросила на прилавок поверх сыра. Старик Кауфман лишь понимающе хмыкнул в седые усы, выбивая чек на скрипучем механическом аппарате.

Через двадцать минут я уже отпирала скрипучую деревянную дверь арендованного дома у реки.

Внутри стоял промозглый, въевшийся в сырые бревна холод. За день без присмотра мой коттедж (так я гордо называла про себя новое жильё) основательно выстудило. Оставлять дрова тлеть в печи перед отъездом в Кингстон я не решилась.

​К счастью, кроме печи, в углу гостиной находился тяжелый электрический конвектор на колесиках. Я не рискнула гонять его целый день впустую в чужом доме со старой проводкой, но сейчас первым делом выкрутила реле на максимум, чтобы хоть немного разогнать сырость, затем поставила на закопченную конфорку плиты эмалированный чайник и только потом присела на край продавленного дивана рядом с черным дисковым аппаратом на тумбочке.

Сняв тяжелую трубку, я набрала код Нью-Йорка. Гудки шли долго, пока на том конце провода не раздался знакомый голос матери:

— Алло? Александра?

— Привет, ма. Это я.

На заднем плане тут же послышался шум работающего телевизора, звон чугунной сковороды и громкий бас отца, требовавшего немедленно передать трубку ему. Следом вклинился бодрый голос Деклана, моего младшего брата — он единственный из троих братьев до сих пор обитал в родительском доме, вечно ввязываясь в ремонты старых драндулетов и забивая кухню гаечными ключами. В трубке поднялся настоящий переполох: Деклан пытался перехватить провод, чтобы выспросить про горные перевалы, отец сердито басил, отпихивая его от аппарата, но мама вела разговор с железной невозмутимостью матриарха, не уступая трубку ни на миллиметр.

​Следующие десять минут прошли в привычной, теплой и слегка бестолковой перекличке большой ирландской семьи. Мать расспрашивала, топят ли в доме, надела ли я шерстяные носки и почему у меня такой уставший голос. Отец, пробиваясь сквозь ее плечо, наставлял проверить тормозные колодки перед горными дорогами, а Деклан на заднем плане настаивал, чтобы я привезла ему из провинции настоящие оленьи рога на бампер. Этот простой, домашний балаган родного Квинса на пару мгновений смыл липкую усталость последних двух суток.

Несмотря на шумную кухонную неразбериху и споры у аппарата, я продержалась на проводе, пока не уделила время каждому. Отца пришлось долго заверять, что горные серпантины не такие уж страшные, Деклану — пообещать поискать списанные карбюраторы в местной мастерской, если выдастся свободный час; маме — трижды поклясться, что я не пропускаю обеды, исправно ем горячее и не забываю закрывать на ночь все щеколды.

— Береги себя, детка. И звони чаще, — сказала мать перед тем, как положить трубку.

В мембране сухо щелкнуло, и тонкий длинный гудок разрезал тишину. Я опустила тяжелую пластмассовую трубку обратно на рычаг и еще несколько секунд не убирала онемевшие пальцы. В полутемной прихожей снова стало оглушительно пусто — только за спиной глухо посвистывал закипающий чайник, напоминая, что тепло родного Квинса осталось за сотни миль к югу, а здесь, за тонкими досками стен, лежали лишь черные горные перевалы.

Я быстро заварила крепкий чай, нарезала толстыми ломтями хлеб с сыром и разложила папки прямо на круглом деревянном столе под тусклым абажуром. И только сейчас, когда я наконец нормально устроилась в кресле и вытянула ноги, я вдруг отчетливо вспомнила лицо Рэя на крыльце участка. "Телефон висит в коридоре… могут снять мать или отец…"

Вот оно что. Вот почему он так стушевался.

Я откинулась на спинку кресла, сделав глоток обжигающего чая, и покачала головой в такт своим мыслям. В памяти всплыли вчерашние обрывки разговоров. Рэй обронил, что я уехала из округа в академию, когда он оканчивал школу. В здешних краях школу оканчивают примерно в восемнадцать лет. Прошло восемь лет.

Значит, Хоскинсу сейчас где-то двадцать шесть. Мне — тридцать четыре. Восемь лет разницы. Он взрослый парень, до сих пор живущий под одной крышей с родителями.

Ну еще бы: жалованье помощника шерифа в депрессивном округе — сущие слезы. Снимать отдельный угол означало спустить ползарплаты. Ему было элементарно неловко перед старшим следователем из большого города за свою неприкрытую бедность.

А где именно они живут? На ферме? Или просто в старом доме с мастерской на заднем дворе? Кажется, в машине Рэй вскользь обронил, что отец держит пару старых грузовиков или помогает в окружном гараже, а Рэй с юности крутил с ним гайки…

​Чёрт. Я на секунду замерла с кружкой в руке, раздраженно поморщившись: я ведь толком о нем ничего не знала. Так не годится. Я мысленно поставила себе жирную галочку: завтра утром обязательно заглянуть в служебный архив Бёрка и просмотреть личное дело Рэя.Непрофессионально идти в глубокую оперативную разработку с напарником, о котором ты знаешь лишь то, что он безупречно держит дорогу на перевале и смущается общего телефона на родительской кухне.

Я пододвинула к себе чистый лист плотной бумаги, достала ручку и вывела по центру крупными буквами: "КАРЕН МИЛЛЕР". От имени потянулись первые стрелки.

* 35-38 лет.

* Темная рабочая куртка, мозолистые руки, шрам на пальце от металла или инструмента.

* Кингстон — покупка зонта за сутки до похищения.

*"Племянница" — версия для продавцов

* Спешка во вторник вечером — почему сорвался график? Почему зонт остался в багажнике?

Я замерла, глядя в темное окно, за которым чернели силуэты вековых сосен и глухо шумела невидимая река. Он был где-то там, среди этих глухих оврагов и дорог. ​Но откуда во мне вообще взялась эта уверенность? Все выводы о взрослом покровителе, тайных ухаживаниях и терпеливой игре держались лишь на паре слов напуганной продавщицы и моем собственном нью-йоркском опыте. Чистая теория. Вполне могло оказаться, что зонт купил совершенно посторонний человек, а бедняжка Карен села в машину к первому встречному попутчику или пьяному дальнобойщику. ​И всё же профессиональное чутье — та самая въедливая интуиция, упрямо твердила обратное.

​Он был здесь. Не за сотни миль, не в другом штате. Он затаился в радиусе двух-трех десятков миль: среди каменистых лесных оврагов, на полузаброшенных фермах или в одном из тех невзрачных из тех невзрачных домишек у трассы, мимо которых мы с Рэем проезжали днем. ​Хищник дышал тем же стылым горным воздухом. И завтра мы начнем выворачивать его мир наизнанку.