Волкорам (джен)

Ночь шла своим чередом, и над Страной Цветущих Мхов наползал густеющий покров туч, поглотивший луну и звёзды своей чёрной пеленой, отчего мир сделался ещё темнее, а леса — ещё непрогляднее… что как нельзя лучше отвечало замыслам Миколы.

Решительным шагом подойдя к восточной стене, хромой лис попросил стражей-выдр открыть ему ворота.

— В такой час? — отозвался один из них.

— Махус велел мне проведать изгнанных солдат снаружи. Убедиться, что они не замышляют новых бед. Это следовало сделать и раньше, но у нас, лисов, внимание было занято другими делами.

Не видя причин ему отказать или расспрашивать далее, выдры подняли засов и распахнули ворота. Если кто-то из них и дивился, отчего лис решил выйти именно здесь, а не через южные настенные ворота, что были ближе к месту, где стояли лагерем изгнанные хищники, то вопросы свои они оставили при себе.

И вот Микола выскользнул во тьму, растворившись в ночи…

* * *

То, что Толар сказал несколькими часами ранее, и вправду было верно: Микола убил немало врагов на поле боя — долг зачастую необходимый и неизбежный, — но никогда прежде не отнимал жизнь у солдата на службе Уртблада.

Капитаны и командиры разных полков были вольны раздавать любые обыденные наказания, какие сочтут нужными для сплочённости и духа своих подчинённых. Однако при обычных обстоятельствах лишь Уртблад и его лисы-мечники решали, когда оправдана высшая кара, и они же приводили её в исполнение.

Микола присутствовал на нескольких таких казнях, и всякая была не приятнее предыдущей. Уртблад и его войско не были жестоки и не растягивали смерть осуждённых дольше необходимого (по большей части, во всяком случае; Микола всякий раз содрогался, вспоминая историю хорька Кедрина, что вознамерился прибрать войско Уртблада к своим лапам, отравив барсука, и которого заставили проглотить его же собственный отравленный нож на глазах у прочих войск в назидание тому, что бывает с изменниками. Хотя Миколе и посчастливилось не быть свидетелем этого случая воочию, он всегда казался лису излишне жестоким). Но дело было во всём отношении к осуждённому.

В глазах Уртблада и его капитанов всякий солдат, совершивший преступление, заслуживающее смерти, обращался в ничто. Он больше не был зверем — лишь занозой в боку войска, которую надлежит удалить. После того как его признавали недостойным жизни, осуждённого обыкновенно тут же вели преклонить колени перед мечом или встать перед петлёй; времени редко тратили на то, чтобы его утешить или исполнить какие-либо последние просьбы. А когда всё было кончено, никто не стал бы по доброй воле рисковать бесчестьем, открыто выказывая сочувствие мёртвому преступнику скорбью над его безымянной могилой где-нибудь на отшибе.

Хищники-солдаты, разумеется, чаще прочих встречали бесчестную смерть, но однажды Микола был свидетелем того, как повесили выдру, убившего в драке мирного жителя. Это вызвало немалое волнение в отряде, ведь некоторые лесные жители полагали, что как «честным зверям» им не пристало подпадать под те же кары. Лорд Уртблад, однако, настоял, что никто, совершивший столь гнусное преступление, не будет избавлен от казни. Целью его было насаждать равенство между двумя сторонами бывших противников, и коль скоро хищники должны были учиться вести себя как порядочные добрые звери, то и лесные жители должны были нести те же кары за те же преступления.

И вот теперь Микола должен был воздать эту кару, высшую, Волкораму — в считаные минуты. Стараясь изо всех сил сохранить самообладание лиса-мечника, он не мог не содрогаться внутри. Мука, что он испытывал от необходимости убить крыса, была столь всепоглощающей, что ему едва ли не хотелось поменяться с ним местами.

А на задворках сознания зудело обвинение леди Мины, брошенное ранее тем вечером. Права ли она? Неужто недостойно выказывать этакую заботу о зверях вроде Волкорама, когда столько страдающих добрых созданий нуждается в помощи? Неужто это предательство добра — являть сочувствие злым или тем, кто порой творит злые дела? Ведь и добрые звери порой поступают дурно, но их никогда не объявляют безнадёжными за случайные срывы. Столько вопросов бушевало у Миколы в голове, и ни на один он не мог придумать ответа.

Пробираясь в лес под восточными валами Рэдволла, лис собрал волю в кулак для своей задачи и повернул стопы на юг, а острое лисье зрение и выучка искусного мечника позволяли ему шагать сквозь почти непроглядную чащу, не выдавая своего бесшумного хода ни чуткому уху, ни напряжённому глазу. Скоро он окажется на том самом месте, где стоят лагерем изгнанные солдаты… и тогда жизнь Волкорама оборвётся.

* * *

Микола вскоре набрёл на изгнанных солдат, что нашли приют под деревьями у опушки. Никто не шелохнулся при его приближении — он подошёл достаточно бесшумно, чтобы никого не разбудить и не привлечь к себе нежеланного внимания. Теперь надо было действовать быстро. Он стоял, давая глазам привыкнуть к этой новой, более густой тьме, и силился разобрать, которая из лежащих фигур — Волкорам, но покров туч, что помог ему подобраться незамеченным, обернулся палкой о двух концах: даже его намётанный глаз и лисье ночное зрение не могли различить крыса во мраке.

Это осложняло дело. Микола предпочёл бы не убивать Волкорама на глазах у собратьев-солдат, если этого можно избежать. Более ясная, светлая ночь позволила бы ему легче высмотреть свою цель и знаком велеть остальным разойтись, не насторожив Волкорама об опасности. Волкорам едва ли казался Миколе созданием, что тихо примет свою участь и даст отвести себя в укромное место на казнь.

Вышло, однако, так, что Волкорам невольно помог Миколе в этом, обнаружив сам себя.

— Ур-х-х-х! Мне испортили сон те глупый мышонок и проклятый лис! Я не виноват, я только защищался, это Смоллерт виноват во всём…

Прямо впереди лиса Волкорам вдруг очнулся от беспокойного сна, видимо, терзаемый кошмаром, сотканным из его дневных деяний. Печально, отметил Микола, что кошмар этот, похоже, вызывал лишь гнев и озлобление по поводу им же самим сотворённой беды. Это позволило Миколе ожесточиться перед тем, что ему предстояло.

Медленно шагнув вперёд, Микола был наконец замечен ближайшими хорьками и горностаями. Лис вынул меч из ножен с тишайшим шёпотом скольжения — призрачным звуком, почти неслышным в ночи. Солдатам, что заметили его близость, не нужно было никакого знака: они молча поднялись со своих мест и растворились в чёрном лесу. Микола медленно шёл дальше.

Волкорам и не думал понижать голос, ничуть не заботясь, не потревожит ли это сон товарищей. Он либо не понимал, либо ему было попросту всё равно, что ему лучше было бы держать свои жалобы при себе — после того, как он стал причиной гибели Спига и изгнания товарищей из аббатства.

— Горсул, это ты? — прошептал он ближайшей крысиной тени. — Жаль, что так вышло со Спигом, тот Смоллерт — просто бешеная тварь. Надеюсь, Махус уже успел выпотрошить того ласку. Так прикончить Спига, да ещё того глупца-мыша…

Невзирая на близость, что связывала Миколу с крысом до этого последнего происшествия, наглые слова Волкорама, произнесённые достаточно громко, чтобы острые уши лиса их ясно расслышали, обратили что-то внутри Миколы в камень. Мина призывала его отпустить жалость к Волкораму, и не было лучшего мига для этого, чем сейчас, когда крыс сваливал всю вину за своё страшное деяние на Смоллерта и столь бессердечно глумился над участью юного Сайруса, который, насколько ему было известно, вполне мог и умереть за ночь. Волкорам должен был дорого заплатить за то, что сделал и сказал, — в этом не могло быть сомнений.

Микола крался вперёд и наконец дошёл до места, где лежали крысы. Один за другим грызуны замечали тёмный силуэт лиса с мечом, и один за другим безмолвно поднимались и отступали, понимая, что лис намерен сделать. Микола глянул влево и приметил Лиама: крыс-сержант смотрел на своего друга-лиса-мечника с сожалением — или так Миколе почудилось в застилающей всё тьме. Но в конце концов и Лиам поднялся и отвернулся; он ничего не мог сделать, чтобы этому помешать, и знал это.

— Эй, не оставляй старого приятеля одного в такую ночь! — зашептал Волкорам громче. — Имей сердце, дружище!

Наконец все прочие крысы ушли, и цель Миколы сделалась совершенно очевидной даже в глухой ночи. Обнаружив, что вдруг остался один во тьме, Волкорам нервно огляделся, поняв наконец, что что-то не так. И вот взгляд его остановился на фигуре, проступавшей из чёрной ночи… и на мече в её правой лапе.

Осознав наконец, что вот-вот с ним произойдёт, Волкорам издал сдавленный, несвязный вопль, вскочил на ноги и повернулся бежать. К несчастью, его пронзённая, кое-как перевязанная лапа была вовсе не годна для бега, отчего он хромал всё сильнее с каждым шагом, но слепая, бездумная паника гнала его вперёд, невзирая на боль и на полную безнадёжность его положения, покуда он кричал от ужаса в тщетной попытке скрыться в тёмных глубинах Леса Цветущих Мхов.

Не будь Волкорам в такой панике и будь ночь хоть чуточку светлее, он, по иронии, мог бы заметить, что и его преследователь идёт с заметной хромотой. Но подобные подробности ускользали от него в нынешнем его состоянии, ибо заботило его лишь одно — невыполнимая задача убежать.

Микола дал Волкораму продолжать свой побег ещё несколько мгновений, идя за ним по пятам бодрым шагом, покуда оба они не оказались достаточно далеко от унылой стоянки и от разбредшихся солдат. Затем лис рванулся вперёд и сильно толкнул крыса в плечо, повалив Волкорама ничком на лесную подстилку и разом оборвав его крики. Прежде чем крыс успел вновь обрести голос, Микола опустился на колени и перевернул Волкорама на спину, держа меч наготове, и заглянул глубоко в глаза своему бывшему подопечному.

Когда его глаза сфокусировались на лице, нависшем над ним, и черты лиса проступили из тьмы, Волкорам впервые увидел, кого именно послали его убить. Всякий признак сопротивления оставил его, и он мог лишь смотреть в ответ на своего наставника, самое близкое к настоящему другу, что у него когда-либо было, и взгляд его сделался молящим и сокрушённым.

— Микки… Прошу, не делай этого! Умоляю тебя…

Но в его мольбе о пощаде не было надежды. Микола понимал, что даже Волкорам сознаёт: всё кончено, и живым ему отсюда не выбраться.

Прижав Волкорама к земле за ключицу, Микола поднял меч и навёл его для быстрого, чистого удара прямо в сердце крыса. Дело дошло до этого, и пути назад теперь не было. Волкорам был беспомощно обездвижен под ним, и лису оставалось лишь вонзить клинок вниз — и долг, который он сам на себя взял, был бы исполнен.

Он этого не сделал.

Микола не мог понять почему, но лапа с мечом так и застыла над Волкорамом, не нанося последнего удара. Будто мир замер вокруг двух зверей: осуждённый грызун смотрел в глаза своему начальнику, ожидая смертельного удара, а лис был неспособен совершить то, чего все — и он сам в том числе — от него ждали.

Внезапно лис поднялся, вложил меч обратно в ножны и, схватив крыса за жилет, вздёрнул Волкорама на лапы.

— Иди со мной и не издавай ни звука… — прошипел он, прежде чем полуволоком потащить сбитого с толку, хромающего грызуна за собой глубже в лес.

Примерно после минуты быстрой ходьбы — настолько быстрой, насколько Волкорам мог одолеть на раненой лапе, — Микола остановил их у большой ели, поразительно похожей на ту, под которой они вели свой задушевный разговор в бурю чуть больше недели назад. Перехватив жилет Волкорама, Микола притянул крыса к себе так, что их усы едва не соприкоснулись, и жёстко уставился в его глаза, а черты его застыли холодной маской.

— Не знаю, зачем я это делаю, — прорычал он. — По всем правам мне следовало бы просто прикончить тебя здесь и сейчас и зарыть твою никчёмную шкуру в землю, как мне и велено. Это было бы лишь тем, чего ты заслуживаешь после сегодняшнего. Но я не стану тебя убивать. Это безумно, глупо и безответственно с моей стороны, но я оставлю тебя в живых.

Глаза Волкорама расширились при этих словах: крыс не мог поверить тому, что говорит его прежний наставник.

— А теперь, чтобы ты в точности понял, что я ради тебя делаю, — продолжал Микола, — я позволяю осуждённому зверю избежать кары в войске лорда Уртблада. Если это когда-нибудь откроется, я поплачусь и своей жизнью. Но я иду на этот риск. Ради тебя. Это моя последняя услуга тебе, и надеюсь, ты сумеешь оценить её…

Отпустив жилет Волкорама и опустив взгляд на раненую лапу крыса, Микола достал из кармана платок и присел, чтобы заняться раной: он отогнул часть грубых повязок и стёр на ткань немного крови из сочащегося разреза. Волкорам издал едва слышный стон от боли, но в остальном молчал, как ему и было велено.

Лис поднялся.

— Я хочу, чтобы ты ушёл немедля. — Полезши в другой карман, он вытащил небольшой моток бинтов и передал его крысу. — С этой твоей лапой будет нелегко, но придётся рискнуть; эти бинты должны быть получше тех самодельных, что на тебе сейчас. Остановись и наложи их, когда отойдёшь подальше отсюда. Ты и так уже должен был быть мёртв, так что будь благодарен, что получаешь эту возможность.

А если хочешь выразить эту благодарность, — произнёс Микола со всей значительностью, какую сумел собрать, — то выражай её, посвятив свою жизнь искуплению того, что ты натворил сегодня. Причина, по которой я решил тебя пощадить, в том, что, невзирая на всё случившееся, невзирая на то, что ты сделал и как себя вёл, я всё ещё питаю на тебя надежду — сколь бы безумно это ни звучало. Я всё ещё верю, что ты можешь перемениться к лучшему. Эти два дня ты вёл себя как варвар, но до того я видел, как ты и вправду продвигался прочь от своего обычного нутра. И я готов дать тебе последнюю возможность, последний случай перевернуть свою жизнь.

Волкорам смотрел на лиса-мечника, дрожа и запинаясь, силясь найти слова для ответа.

— Я… я…

— Не говори. Просто развернись и уходи как можно тише. Я попробую убедить остальных, что ты мёртв, и ты должен успеть уйти далеко, прежде чем они узнают иное, — если вообще узнают. Ступай на юг; там нет войск Уртблада, и, если повезёт, ты отыщешь какое-нибудь поселение, что примет тебя и даст приют, где ты сможешь укрываться до конца своих дней. Если судьба донесёт тебя так далеко, помни, что случилось здесь, помни, что ты сделал и что я всё же предпочёл тебя пощадить, хотя и рисковал при этом жизнью. И пусть это будет тебе уроком, чтобы ты наконец переменил свои повадки и никогда более не совершал ничего подобного, Волкорам. Не дай этому шансу пропасть впустую…

Несколько мгновений Волкорам просто стоял перед Миколой, и по его чертам пробегала целая череда противоречивых чувств. Даже в темноте лис видел, как в глазах крыса вскипают слёзы: слёзы печали, страха, неуверенности и просто от того, что случившееся его захлестнуло. А под всем этим — слёзы непостижимой благодарности и даже, хотя в тусклом свете Микола не мог быть в этом вполне уверен, лёгкий след раскаяния.

И тогда Волкорам, опозоренный и обесчещенный крыс-солдат, сделал как ему было велено: развернулся и, хромая, побрёл прочь в чёрную ночь. Последним, что Микола увидел от Волкорама, был кончик его хвоста, исчезающий среди могучих лесных великанов, — а затем его не стало, поглощённого тьмой.

Микола ещё долго стоял на месте после того, как крыс исчез в ночи, размышляя, что делать дальше. Он поставил себя в трудное положение; Толар вскоре должен был прийти проверить, как всё прошло. А значит, времени, чтобы измыслить какую-нибудь уловку, которая убедила бы Толара и всех прочих, что Волкорам и вправду казнён, оставалось совсем немного; иначе Волкорама быстро выследят и убьют, а Миколе ещё повезёт, если его наказание ограничится бесчестным увольнением из войска лорда Уртблада.

Он понимал, что устроить подобный обман в одиночку ему не под силу. Ему понадобится сообщник.

* * *

Поспешив обратно к солдатам и надеясь, что никто не дерзнул последовать за ним в лес вместе с Волкорамом, Микола достал окровавленный платок. Первое, что все увидели по его возвращении, — как он обтирает им лезвие своего клинка, и намёк был ясен и страшен. Когда он властно прошагал сквозь их ряды, они сжались в безмолвной покорности. Отыскав Лиама, Микола поманил его к себе, и крыс-сержант повиновался, пусть и не без колебаний.

— Мне нужна твоя помощь, — деловито сказал лис. — Возьми две лопаты и большое полотнище из наших припасов и пойдём со мной.

Сделав естественный — но ошибочный — вывод о том, зачем эти вещи могут понадобиться, Лиам мрачно кивнул, вытащил их из одного из вещевых мешков и последовал за Миколой через лес к тому месту, где лис отпустил Волкорама.

Увидев, что Микола остановился, Лиам тоже встал и оглядел окрестности. Крыс тревожно озирался, выискивая во тьме тело, которое, как он знал, должно быть где-то рядом. Не найдя его, он обратил на лиса-мечника недоумённый взгляд.

— Так… где же он? Разве мы не должны?..

Микола не ответил словами, вместо этого обратив на крыса измученный и молящий взгляд. Спустя несколько ударов сердца глаза Лиама расширились.

— Ты… ты его отпустил?..

— Да… — Лис кивнул почти незаметно.

— Но… зачем?

И вновь ночь погрузилась в тишину, покуда Микола размышлял.

— Не знаю, — признался он наконец со вздохом. — Честно, не знаю. Но… я просто не смог. Даже после всего, что случилось, я просто не смог. Я велел ему уйти и никогда больше не ступать лапой ни близ нас, ни близ Рэдволла, и помнить о милости, что я ему явил, и искупать свои преступления. Знаю, это было глупо и безответственно с моей стороны, но… я просто не мог махнуть на него рукой, только не так…

Вновь обретя равновесие, лис бросил на друга долгий, тяжёлый взгляд.

— Если ты не согласен с моим решением, я вполне пойму, а если сочтёшь, что должен доложить об этом Махусу, я не стану тебя удерживать. Но помни: если ты это сделаешь, Волкорама выследят и убьют, а я, возможно, поплачусь и собственной жизнью. Если же ты вместо этого решишь хранить эту тайну вместе со мной, мне понадобится твоя помощь, чтобы всё скрыть и убедить наше начальство, что Волкорам и вправду мёртв. Решай быстро, потому что Толар скоро явится проверить, как всё прошло.

Лиам долгие мгновения стоял неподвижно, зажав свёрнутое полотнище под левой лапой, а черенки лопат безвольно повисли в правой, и их лезвия бесцельно упирались в мягкую землю. Не веря, что даже Микола способен столь вопиюще ослушаться Махуса, он явно мучился, не зная, как быть. Если он поможет скрыть побег Волкорама, он станет сообщником в преступлении и получит то же наказание, что и Микола. Но если он решит донести, то, возможно, и вправду обречёт на смерть и лиса, и беглого крыса.

После нескольких мгновений напряжённого раздумья он посмотрел на лиса-мечника и спросил:

— Как ты хочешь это устроить?

Микола слабо улыбнулся другу в знак признательности за тот риск, что Лиам решил на себя взять. Лис указал на место неподалёку.

— Нам надо будет вырыть здесь ложную могилу, а я набью полотнище землёй и камнями, чтобы выглядело так, будто в него может быть завёрнут крыс. Времени у нас немного, так что копать надо изо всех сил!

Так они и сделали. Работая в паре в бешеном темпе, покуда не выкопали в земле примерно прямоугольную яму почти по пояс, Микола выбрался из поддельной могилы, оставив Лиама продолжать неистово копать. Лис собрал бо́льшую часть выброшенной из ямы земли и уложил её на полотнище вместе с несколькими палками, чурбаками и камнями, что набрал в окрестном лесу и разместил в нужных местах. После этого он обернул полотнище вокруг кое-как собранного свёртка, перекладывая содержимое, покуда не стало похоже, что внутри может быть тело.

Затем он снова спрыгнул вниз, чтобы помочь Лиаму углубить могилу. Хотя ради экономии времени они могли бы оставить её мелкой, Микола хотел, чтобы она была как можно ближе к обычной глубине — во избежание неловких вопросов. Но работали они изо всех сил как можно быстрее, ибо Микола опасался, что если Толар застанет их ещё за копанием, то другой лис может потребовать показать тело внутри полотнища. А если «тело» уже будет предано земле, Толар, надо надеяться, удовольствуется тем, чтобы оставить дело как есть.

Когда они достигли глубины, которую Микола счёл подобающей, а край могилы поднялся Лиаму много выше груди, они выбрались наверх и опустили туда наполненное землёй полотнище.

— Жди здесь, — велел Микола. — Я схожу за кем-нибудь из других бойцов, чтобы помогли нам засыпать могилу.

Лиам удивлённо поднял глаза.

— Но я думал, мы сделаем это одни…

— Да, но нашей истории пойдёт на пользу, если мы устроим одного-двух добавочных «свидетелей», которые скажут, что видели тело Волкорама, пусть и завёрнутое в полотнище. Махус будет менее склонен что-либо заподозрить, если услышит не только от нас, что я и вправду исполнил казнь, как было приказано.

Крыс понимающе кивнул.

— Ну, будем только надеяться, что твой сляпанный покойник выглядит убедительно…

Микола отправился искать своих несведущих соучастников и вскоре вернулся с двумя хорьками. Одним из них был Вих, что днём обеспечил Волкораму бо́льшую часть его «обучения» с посохом. Подведённые к могиле, двое пришедших глянули вниз, на «тело», лежавшее на дне. Ни тот, ни другой, похоже, не заметили ничего необычного. Разумеется, когда требовались подобные меры, всегда лучше было не приглядываться, не задавать вопросов и, самое главное, делать ровно то, что велено, чтобы поскорее со всем покончить.

И всё же Вих не пожелал держать свои чувства насчёт Волкорама при себе.

— Поделом этому ублюдку. Малость удивлён, что ты вообще удостоил эту мразь погребальным саваном.

— Даже такой, как Волкорам, заслуживает хоть малого достоинства в самом конце, — ответил Микола, зная, что подобное замечание вполне согласуется с тем, как войска привыкли видеть его отношение к отщепенцам. — А теперь помогите нам засыпать могилу, и покончим с этим.

С этой добавочной силой и лишней лопатой, что принесли с собой хорьки, землю быстро сгребли обратно в «могилу», покуда Микола стоял в стороне, надзирая за последними этапами всего предприятия. Когда Лиам закончил утрамбовывать холмик плоской стороной лопаты, все четверо ушли без единого прощального слова, и крыс с хорьками вновь улеглись среди товарищей, которым, похоже, было явно не по себе от только что случившегося — или, во всяком случае, от того, что они считали случившимся. Сколь бы нелюбим ни был Волкорам и сколь бы ни заслуживал он своей участи за содеянное, никогда не было легко сознавать, что одного из твоих собратьев-солдат предали смерти.

— Теперь всё на мне, — шепнул Микола Лиаму, когда они расставались на ночь. — Отдохни. Завтра поговорим.

Крыс кивнул, явно нервничая, сойдёт ли им с лап содеянное, и Микола вышел из леса, чтобы вернуться в аббатство. Однако, не дойдя до него, он увидел Толара, что огибал восточную сторону стены, шагая ему навстречу.

Микола облегчённо вздохнул: он успел закончить как раз вовремя. Теперь он мысленно собрался с духом; он никогда прежде не лгал начальству, но именно это ему сейчас и предстояло.

Встретившись со своим коротконогим подчинённым, Толар не стал терять времени и осведомился, как всё прошло.

— Он мёртв, — сказал ему Микола. — Я сделал ровно так, как ты велел: вышел из Рэдволла через восточные настенные ворота и добрался до места, где стояли лагерем солдаты. Когда прочие заметили, как я иду вперёд с мечом в лапе, они разошлись и оставили Волкорама мне одному. Он попытался бежать, увидев меня, но с этой своей покалеченной лапой далеко не ушёл. Я прошёл за ним немного в лес, чтобы избавить остальных от зрелища того, что должно было свершиться, потом повалил его наземь, сказал, что сожалею о том, что мне приходится сделать, и затем…

Он провёл лапой поперёк горла. Толар мрачно кивнул.

— После этого я последовал твоему совету и похоронил его немедля. Мы с Лиамом вырыли могилу там, где Волкорам упал, а двое хорьков помогли нам её засыпать, ведь к тому времени мы изрядно вымотались. Вих и Улиам, кажется. Ах да, и ещё я обернул Волкорама белым полотнищем, вместо савана, прежде чем его упокоили. Знаю, ты можешь счесть это незаслуженным жестом, но… что ж, это был мой последний прощальный дар ему, в некотором роде…

— Понимаю, — отозвался Толар. — Должен сказать, я впечатлён тем, как быстро вам удалось похоронить Волкорама. Вы, верно, и вправду налегли…

Микола мысленно выругался. Он знал, что это может выглядеть подозрительно — торопиться вырыть могилу до прихода Толара, будто они и впрямь хотели что-то от него скрыть, — но этого риска было не избежать. Теперь, когда Толар об этом обмолвился, Микола испробовал тот ответ, что начал готовить в уме с той самой минуты, как решил пощадить Волкорама.

— Я просто хотел, чтобы всё было кончено до твоего прихода. Не в обиду будь сказано, но я подумал, что, будь ты там, ты мог бы наговорить всякого про Волкорама и сделать всё это довольно тягостным…

К счастью, Толар оборвал его отмахивающимся жестом лапы.

— Всё в порядке, Микола. Тебе не нужно объясняться. Покуда Волкорам мёртв и вся эта история сошла с нашей шерсти, всё прочее неважно.

Микола кивнул, про себя облегчённо вздохнув. Судя по всему, Толару и в самых буйных фантазиях не приходило в голову, что Микола способен пойти против прямого приказа Махуса и отпустить осуждённого преступника на волю. Пусть даже этот преступник был его близким подопечным и другом.

— Ступай теперь поспи, — продолжал Толар. — Ты, верно, устал, и, по-моему, ты заслужил нынче добрый отдых. А я пойду проверю, всё ли ладно с солдатами и всё ли прошло гладко.

— Благодарю, командир, — ответил Микола, продолжая свой путь к восточным настенным воротам. Он всё ещё не был вне опасности; если Толар вздумает расспросить Лиама, хватит ли крысу-сержанту хладнокровия солгать лису-мечнику прямо в лицо? Сумеет ли Лиам изложить всё так же, как изложил Микола? И хотя двое хорьков могли оказаться ценными свидетелями и не были посвящены в обман, само их неведение о том, что случилось на самом деле, могло породить нестыковки с его рассказом, если кого-нибудь станут расспрашивать слишком дотошно.

Он не мог также не задуматься, что будет, когда они вновь соединятся с лордом Уртбладом. Даже если Миколе сойдёт с лап содеянное здесь и товарищи с начальством ему поверят, лорд-барсук в багровых доспехах обладал необычайной способностью распознавать самую искусную ложь; во всяком случае, лис никогда не слыхал ни об одном звере, кому удалось бы обмануть Уртблада в лицо. Покуда Махус принимает рассказ Миколы и считает его правдой, барсук ничего неладного заметить не должен — при условии, что Уртблад ограничится расспросами меченосца и не станет доискиваться дальше. Но что, если он потребует говорить с Миколой или Лиамом? Вряд ли, но если до этого дойдёт, ни тот ни другой не сумеют скрыть содеянного от пророческого зрения Уртблада, и тогда их обоих, вероятно, казнят за обман. Хотя к тому времени Волкорам, по крайней мере, будет уже далеко, если он переживёт своё одинокое бегство через лес, конечно…

И даже если им с Лиамом всё вполне сойдёт с лап, оставалось то, что он ослушался приговора Махуса и нарушил данное меченосцу обещание — на сей раз намеренно. Как бы всё ни обернулось, это всегда будет саднить совесть Миколы. Да и вправду ли он поступил верно? У Махуса были веские причины желать смерти Волкорама, и не все они были связаны с дисциплиной. Что, если Микола выпустил опасного смутьяна на Страну Цветущих Мхов? Что, если милость, явленная им крысу, будет Волкораму не впрок и обернётся бедой для других зверей от лап создания, неспособного извлечь из этой милости урок и оценить её? Что в конце концов станется с его бывшим подопечным?

Впрочем, он понимал, что нет смысла тревожиться этими заботами сейчас. Что сделано, то сделано; либо Миколе всё сойдёт с лап и он в конце концов окажется прав, либо нет. Теперь всё было в лапах судьбы, и какие бы силы ни присматривали за Страной Цветущих Мхов, им и решать, что станется со всеми причастными.

Дойдя до восточных ворот, он попросил стражей-выдр его впустить. Оказавшись внутри, он направился мимо сада к главному зданию аббатства. Миколе ещё повезёт, если удастся поспать; иные из его собратьев-лисов несли службу больше суток. Махус проведёт ночь в лазарете, присматривая за Сайрусом, так что Микола, вероятно, останется этой ночью в полном одиночестве… что его вполне устраивало.

Едва он собрался войти в аббатство, чтобы подняться в спальни, как кто-то его окликнул.

— Эй, Микки…

Глянув влево, Микола заметно помрачнел, увидев Кадогана, что выступил из-за одного из контрфорсов, поддерживавших ту обширную часть аббатства, где располагались спальни и лазарет. Судя по всему, землеройка ждал здесь уже довольно долго.

— Что ты здесь делаешь? — пробормотал лис, отнюдь не обрадованный встречей с созданием, что своими оскорблениями Волкораму причинило столько бед и мучений, а отделалось едва ли не одним лёгким шлепком. Хотя всех крыс, хорьков, горностаев и ласок, размещённых в Рэдволле, изгнали в порядке общей кары за деяния Смоллерта и Волкорама, землероек это не коснулось, ибо им вверили обязанность стеречь Ханчетта (хотя Микола был уверен, что в этом решении сыграло свою роль и немалое благоволение к лесным жителям). Изрядная ирония, ведь именно землеройка и подтолкнул Волкорама к его смертоносной выходке.

— Не спалось, вот я и рассудил, что могу с тем же успехом прогуляться поздней ночью по славным угодьям Рэдволла, — с притворной невинностью ответил Кадоган.

— Ясно, — скептически заметил лис. — И, полагаю, это никак не связано с тем, что нынче ночью должны были казнить твою излюбленную грушу для битья?

Кадоган пожал плечами.

— И с этим тоже. Я завсегда люблю удостовериться, что злодеи вроде него получают своё. — Шагнув ближе и понизив голос, землеройка спросил: — Кстати, я слыхал, ты сам вызвался привести казнь в исполнение. Правда это?

— Правда.

— И… сделал? Волкорам и вправду теперь мёртв?

— Да… — ответил Микола почти неслышно.

Лицо Кадогана вдруг просияло, будто от радости, и он шагнул вперёд, чтобы поздравительно похлопать лиса по плечу.

— Молодец, Микки! Я знал, что ты на это способен! Одно время я уж боялся, что ты совсем размяк да ослаб, с этими твоими вечными слезами по этакой мрази, как этот крыс, но теперь ты показал, что ты настоящий солдат. Рад, что ты наконец понял, какой гнилой ублюдок был этот Волкорам, и избавил нас всех от этой муки. Держи такой настрой в уме и впредь — и вернёшь себе уважение и восхищение всех в этом войске, которые ты едва не выбросил на ветер.

Затем он отступил, глядя на лиса снизу вверх с самодовольной ухмылкой на морде.

Столько всего Микола мог бы сказать землеройке в этот миг. Столько всего Микола желал бы в этот миг сделать с этим землеройкой! Но сейчас у него не было сил ни на какие новые стычки, и он решил закончить их беседу, чтобы наконец отдохнуть.

— Кадоган… — произнёс он, и в голосе его слышалась вся его усталость до последней капли.

— Да?

— Пошёл ты!

Затем он повернулся и, хромая, прошёл в дверь и поднялся в спальни, чтобы насладиться ночным сном в одной из знаменитых рэдволльских постелей, оставив землеройку позади в ошеломлённом изумлении и, к счастью, в молчании.

* * *

Следующий день занялся над Страной Цветущих Мхов ясным и светлым — таким, что трудно было поверить, будто накануне здесь могли свершиться этакие злые дела. Лисы спустились со своей настенной службы, сменённые свежим отрядом выдр и белок, и звери-мечники разошлись по своим комнатам, чтобы впервые за два дня поспать.

Поскольку Микола уже отдыхал этой ночью, он проснулся вскоре после рассвета и отправился вместе с Кориксом в короткую вылазку за южные настенные ворота, чтобы проверить изгнанных хищников. Солдаты выказывали приглушённую горечь по поводу того, что большинство считало несправедливой карой всем за деяния немногих, а также волнение из-за случившегося ночью, но власть и присутствие лисов-мечников быстро их усмирили.

Заглянули они ненадолго и к «могиле» Волкорама. Корикс, похоже, принял рассказ Миколы о случившемся без всяких оговорок. Одного беглого взгляда на взрыхлённую, утоптанную землю Кориксу хватило, чтобы удостовериться: Волкорам наконец мёртв.

Вернувшись в аббатство, чтобы присоединиться к собратьям и перекусить в Пиршественном зале, Микола расстался с Кориксом и поднялся в лазарет проведать раненого мыша Сайруса. Юнец и вправду, похоже, был вне опасности и покоился на своей больничной постели почти как спящий диббун, а не как зверь, что накануне получил едва не смертельные раны. Настроение радости и надежды в лазарете было ощутимым, как и благодарность и признательность, выказываемые Махусу.

Разыскав своего командира, которого Толар уже уведомил о ночных событиях, Микола попросил провести часть дневной смены, приглядывая за изгнанными солдатами снаружи. Просьбу его удовлетворили, и Микола вышел за стены. Полдень застал его сидящим на земле, привалившись к южной стене аббатства, и наблюдающим за солдатами у опушки леса, что слонялись туда-сюда, погрызывая свои сухарные пайки (безвкусная трапеза, сделавшаяся ещё безвкуснее после той снеди, которой их недавно потчевали в Рэдволле). Большинство нарочито делали вид, что не замечают лиса-мечника, чьё острое зрение даже на таком расстоянии наверняка не упустило бы ни единой мелочи и ни единой смуты, какую кто-нибудь из них вздумал бы затеять.

По правде же, Микола, у которого на уме было столь многое, уделял войскам хищников лишь половину своего внимания. Махус, Толар и прочие, похоже, приняли его изложение событий, и покуда Уртблад не вздумает когда-нибудь в будущем его об этом расспросить, им с Лиамом, быть может, и удастся выйти сухими из воды со своей уловкой.

Был ещё и вопрос со Смоллертом. Прежде чем выйти наружу, Микола услыхал, что заяц Ханчетт и вправду пощадил своего невольного сокамерника. Судя по всему, Махус остался не слишком доволен таким великодушием, ибо надеялся, что заяц избавит его от Смоллерта навсегда. Микола, однако, был рад, что всё обернулось именно так, — и не только потому, что не считал, будто Смоллерт заслуживает смерти. Если бы ласку предали смерти внутри Рэдволла без дозволения аббатисы, отношения между северянами и рэдволльцами могли бы пострадать, сведя на нет то доверие, что Махус снискал спасением Сирила. Пока же условились, что Смоллерт насладится ещё несколькими днями жизни — видимо, в рамках некоего замысла выпустить зайца из камеры, но так, чтобы тот не смог бежать из аббатства.

Разногласия тлели и вокруг участи Волкорама. Хотя (предполагаемая) казнь была совершена за стенами аббатства, аббатиса Ванесса была задета тем, что подобный смертный приговор был вынесен без совета с предводителями Рэдволла. Махус и Мина, сперва сказав аббатисе, что Волкорам, возможно, сбежал ночью или был прикончен своими озлобленными собратьями-солдатами, в конце концов были вынуждены признаться, что сами приказали убить крыса. Эта их жалкая попытка обмана втайне доставила Миколе несколько мрачное удовольствие. Ведь хотя ошибочно изложить суть дела было делом не столь уж редким, куда реже случалось солгать так, чтобы ложь ненароком оказалась правдой.

А ещё был сам Волкорам. Микола, разумеется, много думал о нём и о событиях минувшей ночи со вчерашнего дня. Даже если оставить в стороне нравственный вопрос, правильно ли было щадить крыса после того, что он натворил и что мог бы натворить в будущем, оставался и вопрос, переживёт ли он вообще своё бегство. С этой его раненой лапой, без оружия и припасов, не считая бинтов, что дал ему Микола, ближайшая его участь была далеко не ясна. Если он падёт жертвой голода, болезни или враждебности кого-нибудь, кто встретится ему на пути, то, быть может, милосерднее было бы, если бы Микола и вправду просто убил его.

Он гадал, где Волкорам сейчас… и что с ним станется.

Размышления его прервало появление Лиама, и лис ничуть не возражал, что крыс-сержант вырвал его из задумчивости.

— Привет, Микки, — приветствовал его Лиам со слабой улыбкой. — Как ты?

— Настолько хорошо, насколько можно ожидать, — ответил Микола. — А ты?

— Да примерно так же. Так что, э-э, не против, если я подсяду?

— Тебе бы уже пора знать, что меня о таком спрашивать не надо.

— Ну, при такой манере, в какой вы, лисы, себя кутаете, — сказал Лиам, усаживаясь подле Миколы, — у зверя как-то входит в привычку спрашивать позволения на всё что ни возьми. К тому же всякому время от времени надобно побыть одному.

— Верно, — признал Микола. — Но сейчас я не прочь немного побыть в обществе.

Лиам бросил несколько опасливых взглядов по сторонам, а заодно и вверх, на бойницы.

— Ну, нам есть о чём поговорить, да только не знаю, разумно ли делать это здесь…

— Нет, думаю, неразумно, — благоразумно согласился лис.

Молча кивнув в знак согласия, Лиам тщательно подобрал следующие слова, желая передать другу свои мысли и тревоги, не произнося вслух их тайны.

— Что ж, надеюсь, в конце концов всё обернётся как надо.

— Мы все на это надеемся, Лиам.

Поняв, что нет никакого способа открыто обсудить то, что и вправду занимало их мысли насчёт ночного сговора, крыс решил вместо этого расспросить о последних событиях.

— Так ты знаешь, что сталось со Смоллертом?

— Знаю. Он ещё жив, — сказал Микола и передал подробности о заточении Смоллерта вместе с зайцем из Дозорного Отряда и о том, что Махус намерен с ним делать теперь, когда Ханчетт не избавил его от ласки. — Ему осталось жить самое большее несколько дней.

— Понятно. — Крыс печально кивнул. — Я его малость знаю. Кажись, славный зверь. Не пойму, что на него нашло, что он этак поступил, но, по-моему, смерти он не заслуживает. Мы все видели, до чего он был раскаян, когда увидел, как ранил того мыша и убил беднягу Спига. Уж всяко лучше, чем…

Он осёкся, рассудив, что Миколе ни к чему напоминание о поведении Волкорама.

К счастью, лис сохранил спокойный и вдумчивый вид.

— Да, так и было. Хотел бы я, чтобы Махус явил к нему больше снисхождения, но он всё ещё слишком расстроен ущербом, нанесённым нашим отношениям с Рэдволлом, чтобы быть расположенным к милосердию. При иных обстоятельствах я, быть может, и попытался бы просить его за Смоллерта, но давить на него в подобных делах второй раз, пожалуй, неразумно.

Лиам наклонился ближе и прошептал:

— Ну, коли он выберется живым из такой передряги, надеюсь, он извлечёт из этого урок и пронесёт его с собой до конца своих дней…

Микола вопросительно посмотрел на крыса-сержанта, не вполне уверенный, кого именно тот имел в виду, но Лиам уже перешёл к следующему предмету.

— А что тот мышонок… Сайрик, что ли? С ним-то всё будет ладно?

— Сайрус? Да, я был утром в лазарете, и, похоже, опасность ему по большей части уже не грозит. Цвет почти вернулся к нему, а дыхание было глубоким и полным. Я бы никогда не поверил, что кто-то может так быстро оправиться от этаких страшных ран, но Махус, должно быть, врачевал его искуснее, чем я мог вообразить.

— Ага, этот Махус со своим лекарским умением — истинный чудотворец, — согласился Лиам.

— И вправду. Когда я был в лазарете, я поистине ощутил, до чего рэдволльцы ему благодарны. Знаю, что иные из этих лесных жителей до нашего прихода и помыслить не могли о том, чтобы выказать восхищение или уважение лису, но признательность и благодарность, какую выказывали все до единого, были поразительны!

Крыс-сержант обдумал слова Миколы, и затем его лицо расплылось в клыкастой ободряющей улыбке.

— Знаешь, а может, из этого печального дела в конце концов и вышло что-то доброе.

— Что ты хочешь сказать? — осведомился Микола.

— Ну, этот случай, может статься, и позволил Махусу, а может, даже и его лисам-мечникам, и нам, хищникам, сойтись с рэдволльцами ближе, чем вышло бы иначе. Взглянем правде в глаза: то, что стряслось вчера, могло разбить наши отношения безвозвратно, но теперь, когда он спас юного Сайруса, Махус, может статься, выковал узы дружбы получше всяких, на какие мы могли надеяться. Не говорю, что это хорошо, что мы потеряли Спига, а мышонка ранили, но, похоже, из этого и впрямь вышло кое-что доброе. Забавно, как порой ложатся силы судьбы, но зачастую… Что?

Лиам заметил, что лицо Миколы вдруг исказило потрясённое, растерянное и даже испуганное выражение. Отчего так — крыс и вообразить не мог.

— Микки, что стряслось?

Долгие мгновения Микола мог лишь смотреть вдаль, и черты его кривило неотступное страдание, а дыхание сделалось быстрым и поверхностным. Затем он, запинаясь, произнёс:

— Н-ничего, Лиам. Просто… просто мне нужно побыть одному какое-то время… Прошу, дай мне побыть одному…

И тогда он поднялся на лапы и заспешил прочь, и походка его хромала сильнее обычного из-за его состояния, и скрылся за восточным углом аббатства.

Лиам остался один на траве за южной стеной, ошеломлённый поведением друга-лиса. Что же такого он мог сказать, чтобы довести Миколу до этакого расстройства? Но затем он тоже поднялся и зашагал за Миколой, едва ли не сердито, твёрдо решившись добиться каких-нибудь ответов.

Обогнув угол, он нашёл коротконогого лиса стоящим под деревьями лесной опушки спиной к аббатству, в двух шагах от восточной стены. Лиам бодро направился к нему.

— Нет, не оставлю я тебя в покое, когда ты этак расстроен, — упрямо сказал он. — Ты мне расскажешь, что такое я сказал, отчего тебе стало этак, и…

— Как ты думаешь, не поэтому ли его оставили в аббатстве? — спросил в ответ Микола.

— Кого?

— Волкорама. Мы всё гадали, отчего именно его выбрали остаться в Рэдволле, когда войско ушло в Саламандастрон. А… а не может ли быть так, что лорд Уртблад провидел, что случится? Мог ли он разглядеть эту заваруху, но всё же дать ей свершиться, ведь она сделает Махуса героем в глазах обитателей аббатства?

Лиам сперва лишился дара речи. Затем он попытался разрядить настроение нервным смешком.

— Да брось, Микки, не говори глупостей! Даже если бы лорд Уртблад и мог провидеть этакое событие да как-то знал, что оно укрепит отношения между ним и Рэдволлом, это всё равно значило бы, что он был готов пожертвовать Волкорамом, Смоллертом и Спигом… а может, и тем мышонком заодно, не сумей Махус его спасти, — а это всё равно пустило бы весь замысел ко дну. Разве ты сам не слышишь, до чего нелепо это звучит? Он никогда бы не сделал ничего подобного. — Но затем по лицу Лиама скользнула тень сомнения. — То есть… ведь не сделал бы?..

— Я… я просто не знаю. Не знаю, могу ли я вообще быть хоть в чём-то уверен насчёт этого барсука.

Отчего-то Лиаму вспомнилась их трапеза в саду с Волкорамом два-три дня назад (до чего далёким казалось то время после всего, что случилось с тех пор), когда он и второй крыс шутили о том, чтобы бросить службу у лорда Уртблада и осесть в аббатстве. Микола тогда был близок к тому, чтобы счесть подобные разговоры изменническими, а между тем нынешние догадки лиса об их повелителе-барсуке заходили куда дальше болтовни о простом дезертирстве. То, на что теперь намекал Микола, бросало страшную тень на самого Уртблада.

Прежде чем Лиам успел что-либо сказать об этих, казалось бы, вероломных словах, Микола продолжил:

— А что, если именно потому лорд Уртблад и пощадил его столько сезонов назад и позволил ему примкнуть к нам? Все мы не раз гадали, отчего Волкорама не убили вместе с остальной его шайкой, ведь он оказался таким смутьяном, и мне всегда хотелось верить, что дело в том, что лорд Уртблад разглядел в нём некие задатки добра, попросту не видные всем прочим. Что, если это и были те самые задатки? Мог ли лорд Уртблад держать Волкорама при себе, невзирая на все беды, что тот причинит войску, единственно затем, чтобы он исполнил это своё назначение здесь, в Рэдволле, а потом был отброшен?

Крыс онемел от этих слов — и не столько оттого, что у Миколы хватило дерзости произнести их вслух, сколько оттого, что он сам начинал страшиться, что в них может быть доля правды. И всё же он должен был попытаться отговорить лиса.

— Микки, он примкнул к нам восемь сезонов назад! За это время могло случиться что угодно. Никак лорд Уртблад не мог предсказать, что это произойдёт в Рэдволле!

— Неужели не мог? Лиам, я столького не понимаю в судьбе, предопределении и подобных тайных материях. Я слыхал, как звери говорят, что против неё не пойдёшь, что всё случается потому, что было предрешено. Я слыхал, как лорд Уртблад говорит о будущем так, будто оно уже произошло, будто он совершенно уверен, что некие вещи сложатся так, а не иначе. И как он, говорят, способен заглянуть зверю в глаза и сказать, выйдет ли из этого создания добро или оно уже безнадёжно. Как бы он мог всё это делать, если бы будущее не было уже в какой-то мере решено? А если идти этим путём… могла ли вчерашняя штука быть единственной причиной, ради которой Волкорам вообще родился?

Лиам не верил своим ушам.

— Но… это же просто безумие! Волкорам даже не держал того клинка, что натворил всё это! Ты и вправду хоть на миг думаешь, что вся жизнь Волчи была лишь о том, чтобы убить Спига и того мышонка, раззадорив Смоллерта? Это… это…

— Безумно? Может быть, но что, если это правда? Если будущее предрешено настолько, что лорд Уртблад способен его предсказывать, то, быть может, Волкораму от рождения суждено было сделать то, что он сделал. И, быть может, Смоллерту суждено было обезуметь и убить Спига, которому суждено было умереть на лужайках Рэдволла, и ранить Сайруса, которому суждено было получить тяжкую рану, а затем быть спасённым Махусом, которому суждено было стать героем для рэдволльцев. И если лорд Уртблад провидел всё это и всё же дал этому свершиться, то, может статься, потому, что и он сам лишь следует собственным предначертанным путём по жизни…

Дыхание лиса сделалось рваным и нескладным.

— И… и что, если это верно для всех нас? Что, если мы все просто… разыгрываем роли в пьесе, написанной на заре творения, неспособные изменить свою судьбу или… или пойти иным путём? В таком случае можно ли осуждать Волкорама? Можно ли… можно ли осуждать морских крыс, работорговцев и всех злодеев, с которыми мы бьёмся, за то, что они творят? И точно так же… как быть со зверями вроде нас? Я знаю, что ты добрая душа, Лиам… и мне хочется думать, что и я тоже… но если мы лишь отыгрываем роли, написанные для нас, можем ли мы ставить себе в заслугу хоть какие-то свои добрые качества? Мы просто куклы, что пляшут на нитях у тех сил, что правят миром…

— Микола, прекрати! Ты меня пугаешь!

— А отчего бы тебе и не пугаться? — сердито огрызнулся лис в ответ, но тут же пожалел о своей вспышке. — Я… прости, Лиам… Просто всё сейчас кажется таким запутанным и зыбким. Знаю, мне следует быть настоящим командиром и примером для рядовых, но сейчас я попросту не могу. Я чувствую себя потерянным и испуганным, будто… — Голос его оборвался.

— Будто?.. — спросил крыс.

Микола вздохнул, прижав усталую лапу ко лбу.

— Будто я больше не знаю, ради чего вообще живу.

Лиам просто стоял в немом потрясении от слов друга, не в силах придумать ничего, что могло бы утешить убитого горем лиса. После долгого молчания Микола заговорил снова.

— И меня тревожат не одни лишь вопросы о пророчествах, судьбе и предначертании. Леди Мина кое-что сказала мне вчера…

Он рассказал Лиаму о суровых словах белки в рощице накануне ночью — о том, как её обвинение преследовало его с тех пор.

— …и она сказала, что мне пора повзрослеть, и что, если я и дальше буду выказывать сострадание к таким зверям, я окажусь таким же пропащим, как и Волкорам…

Крыс-сержант искал слова, чтобы переубедить друга.

— Микки, это… это не так. Мина великая воительница, куда больше, чем я когда-нибудь стану, но она не всеведуща. Она не знает, каково быть тобой, и уж всяко не знает, каково быть мной. Тебе не надо чувствовать вину за её слова или принимать всякое её слово близко к сердцу…

— А может, и надо, — оборвал его лис. — Потому что… может, она права.

Он отвёл взгляд от Лиама, невидяще уставившись в леса Страны Цветущих Мхов, что окружали аббатство, и голос и лицо его приняли мрачное, жёсткое выражение, необычное для него.

— То есть, разве не безнравственно выказывать этакую жалость злым зверям, когда другие заслуживают её куда больше? Может, я и вправду слишком много себя отдаю не тем созданиям. Чем я, по сути, занимался, растрачивая столько времени на Волкорама? Чего это в конечном счёте достигло? Думаю… думаю, Мина была права. Пора мне перестать так печься обо всех злодеях и мерзавцах на свете и обратить своё внимание на…

Внезапно Микола ощутил крепкую, жгучую пощёчину. Отшатнувшись на пятках от удара, он поднял лапу к пылающему жару, разливавшемуся по левой щеке, и потрясённо уставился на крыса, который её отвесил. Лиам смотрел в ответ с вызовом, отказываясь робеть или пугаться.

— Знаю, я только что ударил старшего по чину, — сказал он, прежде чем Микола успел заговорить. — Если кто это видел и донесёт на меня, я приму последствия. Да что там, коли ты сам захочешь донести, я и удерживать не стану. Пусть дадут мне двадцать плетей, разжалуют, выгонят из войска… мне сейчас до этого дела нет. Мне есть дело лишь до того, чтобы вытащить тебя из той бессердечной ямы, куда ты провалился, и вбить кое-что в твой толстый череп.

Лиам, может, и был всего лишь сержантом, да к тому же сержантом-крысом, ниже по чину, слабее и ничтожнее любого лиса-мечника в войске Уртблада. И тем не менее он шагнул вперёд, так что его усы едва не коснулись усов Миколы, впился глазами в глаза лиса и заговорил так, будто он сам лорд-барсук, отдающий прямой приказ новобранцу.

— Не смей никогда, никогда больше говорить ничего подобного! Ни самому себе, ни другим. Потому как если ты когда-нибудь это скажешь и вправду так будешь думать, я никогда не смогу тебе простить этого.

Дав этим словам несколько мгновений, чтобы они дошли до ошеломлённого лиса, он затем мягко, но твёрдо взял Миколу за оба плеча.

— Микки… я всего лишь скромный сержант, а не провидец. Ты прав, говоря, что ни одному обычному зверю и не начать разобраться во всех этих вопросах о предначертании, судьбе, будущем или о том, вольны ли мы в своём выборе, или же всё за нас уже решено. Ни тебе, ни мне. Это попросту слишком огромно и сложно. Но что я знаю, так это то, что, какова бы ни была правда, мы не можем жить свою жизнь, не полагая, что у нас есть власть выбирать, что мы можем решать своё будущее и править своей жизнью. А коли нет, то какой тогда, к чёрту, смысл жить дальше? Тогда впору просто лечь и помереть… если судьба нам ещё и это позволит.

То есть, разве не в том весь смысл наших походов, чтобы предотвратить ту беду, что провидел лорд Уртблад? Зачем бы ему вообще этим утруждаться, если бы он не верил, что будущее можно изменить? Либо так, либо отдаться отчаянию, потому что мы, дескать, все обречены. Коли будущее предрешено, то это всё равно уже неважно, ага? А коли мы способны прокладывать собственные пути, то дураками мы были бы, поддавшись безнадёге!

Эти слова затронули что-то в лисе. Но у Лиама было что сказать ещё.

— А что до того, что леди Мина наговорила тебе вчера, — так это уж её колокольня. Только вот нас, обычных зверей-солдат, она знает не лучше, чем гнилые жёлуди. Ясное дело, мы хотим, чтоб добрым и невинным жилось лучше всего прочего. Может, твой взгляд, да и мой тоже, не такой, каким ей хотелось бы его видеть. Но он не идёт наперекор закону лорда Уртблада, что бы она там ни твердила. Я это знаю, потому как будь оно так, я бы валялся где-нибудь в канаве, а не носил сержантский чин в этом войске. Пусть называет наше сочувствие хилым да слабым сколько угодно, а мы с тобой знаем лучше. И одно я знаю наверняка: это признак того, какая ты добросердечная, благородная и чудесная душа. Отсеки ты эту часть себя, как велит Мина, — это не сделало бы тебя зверем больше, а свело бы тебя к чему-то куда меньшему.

Знашь, как говорят, будто у всякого зверя, или хотя бы у всякого доброго зверя, есть в жизни особое назначение? Сам не уверен, что в это верю, но допустим, что так. В таком случае можно сказать, что назначение этих рэдволльцев — давать приют и дом всем добрым зверям в нужде. А назначение лорда Уртблада, да и наше тоже, — создать из этих земель новое царство, установить мир и изобилие для его обитателей и освободить тех, кто страждет под лапами злых зверей, позаботившись, чтобы эти злодеи никогда больше никого не тревожили. А знаешь, в чём, по-моему, назначение таких, как мы с тобой?

Микола покачал головой, догадываясь, что Лиам сам сейчас даст свой ответ.

— Думаю, — продолжал Лиам, — назначение таких, как мы с тобой, — проявлять заботу об этих злых душах и оплакивать их. Как бы странно это ни звучало, по-моему, кто-то должен.

Иные звери, вроде Мины, сказали бы, что чушь это — тратить заботу на этаких злодеев, когда это отнимает её у тем, которым они навредили, а я бы сказал лишь, что это тяжкий выбор, который нам приходится делать. Видишь ли, в мире и так уже столько зверей, готовых выказывать жалость к невинным и брать на себя труд им помочь… но почти никого, кто готов сделать то же для тех, кто заблудился на дорогах зла. И раз уж нас так мало числом, мы должны отдавать тем больше себя, ибо больше никто этого не сделает. А если они и вправду были безнадёжны и всё никак не могло сложиться иначе… что ж, им суждено было идти своим путём и они не могли его изменить…

Всё ещё держа лапы на плечах лиса, он опустил взгляд и вздохнул.

— За всё время, что я служил под началом лорда Уртблада, да и прежде, в юности, когда я бился в грабительской орде бок о бок с отцом, я повидал зверей, что творят… ужасные вещи с другими. Я видел всё, что разбойничьи шайки или орды вроде той, к которой я принадлежал, причиняют своим жертвам. И я видел, что работорговцы делают с пленниками. Убийство, пытки, насилие… а когда мне везло не видеть этого своими глазами, я всё равно наслушался предостаточно рассказов от других. И это меня страшит. Мне страшно думать, что будет, если мы не справимся со своей задачей принести этим землям порядок и покой. И меня страшит, что я и сам мог бы так легко пойти по их стопам, не явись лорд Уртблад прежде, чем для меня стало слишком поздно.

Он снова поднял взгляд.

— Но больше всего меня тревожит то, что однажды мне встретится кто-то настолько мерзкий, что я перестану думать так. Для этого великая сила духа нужна — пусть иные и глумятся над ней как над слабостью. Никогда этого не забывай, Микки!

Он отпустил плечи Миколы.

— Если и жалеть о чём, так, может, о том, что всё сложилось не так, как мы все того хотели бы, но о том, что ты пытался, — не жалей никогда. Потому как это показывает, какой ты удивительный зверь… и до чего мне лепота, что могу звать тебя своим другом.

Ещё несколько мгновений они просто стояли там, на кромке леса за восточной стеной аббатства, глядя друг на друга, не произнося ни слова и не выдавая лицами своих мыслей. А затем Микола обхватил лапами спину Лиама, и крыс ответил тем же, обняв друга в самых тёплых, самых искренних объятиях, какие только мог припомнить в своей жизни.

То было зрелище совершенно неуставное и недисциплинированное, на какое всякий уважающий себя лис-мечник поморщился бы, сочтя, что оно подаёт рядовым неверный пример… а Миколе было всё равно. Не в этот миг.

— Спасибо, Лиам… Спасибо…

Он мог бы сказать крысу куда больше, но знал, что в этом нет нужды. Лиам в точности понимал, насколько лис ему благодарен, и не ждал и не требовал иных слов признательности.

— А что до Волкорама, — успокаивающе прошептал грызун ему на ухо, хотя и знал, что никто другой их не слышит, — что ж, теперь, может статься, ему самому прокладывать свой путь по жизни. Даже если он оступится — помни, что вовсе не было предначертано, чтобы вышло именно так. Он мог стать иным и пойти лучшим путём, но время и злосчастные обстоятельства случаются со всеми нами. Всё, что мы можем, — это распорядиться как можно лучше тем, что имеем, и нам остаётся надеяться, что Волкорам теперь так и сделает. Не теряй надежды, Микки. Надежда есть всегда…

Удерживая объятие до тех пор, покуда оба не почувствовали себя окрепшими и восполненными, лис и крыс разомкнули лапы. Микола смахнул слёзы с глаз и улыбнулся дорогому другу.

— Думаю, мне пора возвращаться внутрь. Они будут гадать, что я тут делал, а если кто-нибудь видел нас, мне, может, придётся объясняться. Проводишь меня до настенных ворот?

Лиам улыбнулся в ответ.

— Тебе бы уже пора знать, что меня о таком спрашивать не надо.

И вот они вместе повернули обратно к краснокирпичному аббатству, нарочито замедляя шаг, чтобы побыть в обществе друг друга ещё немного.

— Знаешь, — шутливо сказал Лиам, — коли уж они сумели навыдумывать этакое про вас с Волкорамом из-за того осмотра, что ты ему устроил под елью, то как ты думаешь, что они насочиняют из того, что только что видели про нас с тобой?

— Не знаю, Лиам, — с напускной серьёзностью отозвался лис. — Будем надеяться, что у них достанет здравого смысла… хотя, зная их прошлое, на твоём месте я бы не слишком на это уповал.

Крыс не смог удержаться, чтобы не поддать жару.

— За лапки подержаться не хочешь? — поддразнил он.

— Да иди ты! — рассмеялся лис. — Не забывай, я лис-мечник. Мягкосердечный и хромой, но всё же лис-мечник. Я могу не обращать внимания на то, что они обо мне болтают. А вот ты, напротив…

— Ага, понял тебя, — рассмеялся в ответ грызун. Затем он вздохнул. — Знаешь, хоть мне и понравился Рэдволл, мне, по правде, уже не терпится снова выйти в дорогу. Тут стряслось столько скверного, и это как-то отравляет всё впечатление. К тому же, как только мы покончим здесь с последним походом лорда Уртблада и он уладит эту передрягу с братом, может, мне удастся выхлопотать перевод обратно на север. Слишком уж давно я не навещал родню…

— Ах да, — отозвался лис, когда они обогнули угол стены, что вёл к южным воротам. — Деревня Конвин, если не ошибаюсь? Где живут твоя мать и младший брат?

— Верно. Брата, кстати, зовут Копек; вроде бы я об этом раньше не упоминал. Ему пошло бы на пользу снова меня увидеть. Он не всегда ладит с другими зверями, а я один из немногих, с кем он и вправду чувствует себя в покое. Мать малость огорчилась, что он так и не пошёл в войско, как я, а я рад, что он не записался. Ему ни к чему видеть кое-что из того, что видел я, или подчиняться жёсткому порядку. Куда лучше, чтоб он оставался в Конвине и помогал матери в её работе.

Вскоре они подошли к южным настенным воротам. Микола поднял лапу, чтобы попрощаться с другом-крысом, но помедлил, когда ему пришло в голову кое-что ещё.

— Знаешь, то, что ты говорил раньше, — про сочувствие даже к худшим из злодеев, про то, что надо всегда питать надежду на всякого, быть жалостливым, добрым и всё такое… Это и к Кадогану относится? — Последнее лис произнёс с лукавой ухмылкой.

По лицу Лиама расползлась злодейская улыбка.

— Не-а! Кадоган — единственное исключение. К Вульпузу его!

Двое друзей от души над этим посмеялись. Когда их веселье поутихло, Лиам продолжил:

— Само собой, мы обязаны простереть своё сочувствие и на эту вошь. Но порой сочувствовать иным мерзавцам трудновато… особливо когда это уважаемые, благополучные мерзавцы, что выходят сухими из воды, сваливая вину на других, и сами никогда не получают выговора…

Микола изобразил понимающую усмешку.

— Может, у него было тяжёлое детство?

Лиам сделал то же самое.

— Может, у него жена и трое детишек на шее, а от тягот военной жизни он срывает досаду на других?

Лис выдал в ответ ещё одну догадку.

— Может, он переводит старых землероек через горные пути и раздаёт сладости сироткам, когда никто не видит?

Двое друзей вновь покатились со смеху, отчего кое-кто из выдр, стоявших в дозоре на валах над ними, недоумённо глянул вниз.

— Всё это может быть правдой, — засмеялся Лиам, когда веселье пошло на убыль. — Но в этой истории он, боюсь, попросту грубый, спесивый мелкий болван, что причинил столько бед Волкораму, нам и всем прочим.

После этого они простились: Лиам отправился обратно к товарищам на южный луг, а Миколу впустили через восточные настенные ворота, и разговор с другом-крысом оставил в нём такую радостную лёгкость, что хромота его была почти незаметна, покуда он вновь прогуливался по прекрасным угодьям аббатства Рэдволл.