Эффект Джесси (джен)

Утро понедельника началось с того, что я проснулся раньше будильника. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, расчерчивая комнату золотыми полосами, а Джесси уже не спала. Она сидела на подоконнике, обхватив колени лапами, и смотрела на улицу с таким видом, будто там происходило что-то невероятное.

— Ты чего вскочила? — прохрипел я, протирая глаза.

— Птицы, — ответила она, не оборачиваясь. — Их много сегодня. Они поют.

Я прислушался. За окном действительно разливался птичий гомон — весна вступала в свои права, и пернатые сходили с ума от гормонов и тепла.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Просто слушаю.

Я сел на кровати, потянулся. Сегодня у меня был второй выходной — редкая удача, выпавшая из-за переноса рабочих дней. Обычно я тратил такие дни на сон, уборку и бесцельное блуждание по интернету. Но теперь всё было иначе.

Джесси повернулась ко мне. В её глазах горел какой-то особенный огонёк — тот самый, который появлялся у неё, когда она задумывала какую-нибудь шалость.

— Николас, — начала она, растягивая моё имя, как тёплый мёд.

— Нет, — сразу сказал я.

— Ты даже не дослушал.

— Мне не нужно. У тебя такой голос, которым ты просишь то, что я не могу дать.

Она спрыгнула с подоконника и подошла ко мне, ступая мягко, почти крадучись. Остановилась у кровати, положила морду на моё колено и посмотрела снизу вверх.

— Я хочу наружу, — сказала она тихо.

— Джесси...

— Не просто в окно. Я хочу по-настоящему. Чтобы ветер. И запахи. И земля под лапами.

Я вздохнул и откинулся на подушку. Я знал, что этот разговор неизбежен. Она сидела в четырёх стенах уже несколько дней, и я видел, как её тянет к свободе. Мне и самому было невыносимо держать её взаперти, словно преступницу.

— Ты же понимаешь, что это опасно, — сказал я, глядя в потолок.

— Понимаю.

— Если кто-то увидит...

— Не увидит.

— Откуда такая уверенность?

Она помолчала. Потом сказала, чуть наклонив голову:

— Я пряталась от тебя, когда хотела. Ты искал по всей квартире и не находил. А снаружи — много места. Ещё легче спрятаться.

В этом была доля истины. Джесси мастерски исчезала в самых неожиданных местах, и я не раз паниковал, думая, что она сбежала, пока не находил её спящей в корзине с бельём или за шкафом.

— Это не то же самое, — возразил я. — На улице — люди. Машины. Камеры. Собаки, в конце концов.

— Я не боюсь собак.

— А они тебя? Собаки лают на всё, что больше кошки. А ты... ты не просто кошка.

Она выпрямилась, села на кровати рядом со мной. Её хвост нервно постукивал по одеялу.

— Тогда давай туда, где нет людей, — предложила она. — Ты говорил, что есть места, где только деревья и трава. Далеко отсюда. Мы могли бы... поехать.

Я приподнялся на локте.

— Ты про загород?

— Да. Это же возможно? Ты умеешь ездить.

— У меня нет машины.

— А можно взять? У людей часто берут.

— Арендовать?

— Наверное. Ты знаешь, как это делается.

Я задумался. Идея была безумной, но не невыполнимой. Взять машину напрокат, выехать за город, найти уединённое место — лес, поле, берег реки, — где мы могли бы побыть вдвоём без страха быть замеченными. Это было рискованно, но в то же время... правильно. Она заслужила этот день. И я, честно говоря, тоже.

— Хорошо, — сказал я, удивляясь собственному решению. — Давай попробуем.

Джесси замерла, не веря своим ушам. Потом уши её встали торчком, а хвост взметнулся вверх.

— Правда?!

— Правда. Но с условиями.

— Любыми.

— Ты наденешь толстовку с капюшоном. И будешь сидеть тихо. И не высовываться из машины. И делать всё, что я скажу.

— Обещаю.

— И если что-то пойдёт не так, мы сразу возвращаемся.

— Обещаю, — повторила она, и в голосе её было столько искренности, что я почти поверил.

Я потратил час на подготовку. Нашёл в интернете контору по прокату машин, забронировал недорогой седан, собрал рюкзак: вода, бутерброды, плед, аптечка — на всякий случай. Джесси крутилась рядом, мешая и волнуясь. Она надела толстовку ещё до того, как я закончил, и теперь стояла у двери, переминаясь с лапы на лапу.

— Нужно подумать о твоём хвосте, — сказал я, окидывая её взглядом. — Под толстовкой его не спрятать.

— Я сяду на него.

— Это больно.

— Потерплю.

— И уши...

Она натянула капюшон. Её морда почти скрылась в тёмной ткани, и если не приглядываться, можно было принять её за очень бледного человека с необычным лицом. Почти. На самом деле — нет. Но в сумерках и на расстоянии, возможно, сработало бы.

— Возьми ещё солнцезащитные очки, — предложил я, протягивая ей старые, с треснувшей дужкой. — Спрячь глаза.

Она с сомнением посмотрела на очки, потом надела. Теперь она выглядела как фурри-турист на отдыхе. Я не смог сдержать улыбку.

— Смейся-смейся, — буркнула она. — Зато никто не узнает.

— Конечно, никто, — согласился я. — Никто не обратит внимания на двухметровую кошку в очках.

— Я не двухметровая!

— Ты великолепна, — поправился я, и она подозрительно прищурилась, не поняв, комплимент это или издёвка.

Мы вышли из квартиры, когда на лестничной площадке было тихо. Джесси шла за мной, пригибаясь, хотя необходимости в этом не было. Она ступала так бесшумно, что я пару раз оборачивался, чтобы убедиться, что она всё ещё рядом. В лифте она забилась в угол, подняла воротник и смотрела на мигающие цифры этажей, как на чудо.

— Я никогда не ездила в этом, — прошептала она.

— Теперь ездишь.

— Он движется вниз. Я чувствую.

— Это лифт. Он всегда движется.

Она промолчала, но я заметил, как её когти впились в подол толстовки.

Машину я взял без приключений. Молодой парень в офисе проката что-то бубнил про страховку и бензин, я подписывал бумаги, стараясь не думать о том, что в этот момент Джесси сидит на заднем сиденье, скрючившись под пледом. Мы договорились, что она спрячется, пока я буду забирать машину, и вылезет, только когда мы выедем за город.

Первые полчаса я ехал, вцепившись в руль, и каждые пять секунд бросал взгляд в зеркало заднего вида. Джесси лежала на сиденье, укрытая пледом с головой, и не двигалась. Только кончик хвоста предательски высовывался из-под ткани и подрагивал в такт моему сердцебиению.

— Ты как? — спросил я, когда мы выбрались из городских пробок.

— Здесь трясёт, — отозвался приглушённый голос. — И пахнет бензином. И ещё кем-то чужим.

— Потерпи. Скоро приедем.

— Уже можно?

Я огляделся. Мы выехали на трассу, город остался позади. Вокруг тянулись поля, перелески, серые ленты дорог.

— Пока нет. Ещё немного.

Она вздохнула, но не стала спорить. Я включил радио, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Из динамиков зазвучала спокойная инструментальная музыка, и вскоре я услышал, как Джесси тихонько мурлычет в такт.

Мы свернули с трассы на просёлочную дорогу, потом ещё раз — на едва заметную колею, уходящую в лес. Машина подпрыгивала на кочках, и я молился, чтобы не проколоть колесо. Наконец, впереди показалась поляна — небольшая, окружённая берёзами, с густой травой и кустами у края. Идеальное место.

— Всё, — сказал я, глуша мотор. — Приехали.

Джесси сбросила плед, села, озираясь. Её ноздри трепетали, втягивая воздух. Уши встали торчком, ловя каждый звук: шелест листвы, пение птиц, стрекот кузнечиков.

— Здесь... — начала она и замолчала, не находя слов.

— Что?

— Здесь пахнет всем, — выдохнула она. — Землёй. Травой. Деревьями. Животными. Это как... как тысяча запахов сразу.

Я вышел из машины, открыл заднюю дверь. Джесси нерешительно спустилась, встала на землю. Её лапы утонули в траве, и она замерла, закрыв глаза. Ветер шевелил её шерсть, солнечные пятна плясали по толстовке. Она стояла, как статуя, и, кажется, даже не дышала.

Потом она медленно опустилась на четвереньки. Потом легла. Потом перекатилась на спину, раскинув лапы, и начала тереться о траву, издавая звуки, полные такого блаженства, что я почувствовал укол зависти.

— Хорошо? — спросил я, прислонившись к капоту.

— Лучше, чем рыба, — ответила она, не открывая глаз.

Я рассмеялся. Она продолжала валяться, перекатываться, зарываться мордой в траву, нюхать, лизать, хватать ртом какие-то травинки. Я достал плед, расстелил на земле, сел, наблюдая за ней. Она была похожа на ребёнка, впервые попавшего в парк аттракционов.

Потом она вскочила и бросилась к деревьям. Я дёрнулся было за ней, но остановился. Она не убегала — она исследовала. Подбежала к берёзе, понюхала кору, поскребла когтями ствол, оставив глубокие борозды. Потом метнулась к кустам, засунула голову в листву, вынырнула с прилипшими к шерсти веточками.

— Там что-то пробежало! — крикнула она, оборачиваясь ко мне. — Маленькое! В норе!

— Мышь, наверное, — отозвался я.

— Я хочу поймать!

— Это не обязательно!

Но она уже нырнула в кусты. Послышалось шуршание, треск веток, приглушённое ворчание. Потом она вынырнула, тяжело дыша, с землёй на морде.

— Ушла, — сообщила она с досадой. — Хитрая.

— В следующий раз.

— Обязательно.

Она снова подошла ко мне и уселась рядом, глядя на поляну. Солнце поднялось выше, и день стал тёплым, почти жарким. Я снял куртку, остался в футболке. Джесси скинула капюшон — здесь, вдали от людей, можно было не прятаться.

— Расскажи мне о деревьях, — попросила она.

— Что именно?

— Почему они такие большие? И почему пахнут по-разному?

Я улыбнулся. Никогда не думал, что буду читать лекцию по ботанике своей бывшей кошке. Но раз уж так вышло...

— Это берёзы. У них белая кора. А вон там — сосны, они пахнут смолой. Видишь, высокие?

— Да. Они как столбы.

— Ну, почти.

Она слушала, наклонив голову, и впитывала каждое слово. Потом легла на спину, глядя в небо, и сказала:

— Облака.

— Ага.

— Они движутся.

— Всегда.

— Раньше я видела их только из окна. Теперь я под ними. Это... другое.

Я лёг рядом, заложив руки за голову. Небо было голубым, глубоким, с редкими белыми пятнами. Ветер шелестел листвой, где-то вдалеке куковала кукушка.

— Спасибо, — тихо сказала Джесси.

— За что?

— За это. За всё.

Я повернул голову и посмотрел на неё. Она лежала с закрытыми глазами, умиротворённая, расслабленная. Шерсть её блестела на солнце, и я вдруг подумал, что она красива. По-настоящему, по-своему. Не как человек, не как кошка — как нечто совершенно уникальное.

— Не за что, — ответил я. — Мне самому этого не хватало.

Она открыла один глаз и посмотрела на меня.

— Чего?

— Ну... выезжать из города. Быть на природе. Просто дышать.

— Ты должен делать это чаще.

— Наверное.

— Я буду напоминать.

— Обязательно.

Она снова закрыла глаза. Я смотрел на неё ещё какое-то время, потом перевёл взгляд на небо. Внутри было спокойно. Впервые за долгое время я не думал о работе, о проблемах, о том, что будет дальше. Я просто был здесь. С ней. И этого было достаточно.

Обратно мы возвращались под вечер. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая поля в тёплые оттенки. Джесси сидела на заднем сиденье, больше не прячась, но и не высовываясь. Она смотрела в окно, и в её глазах отражался закат.

— Тебе понравилось? — спросил я, взглянув на неё в зеркало.

— Очень, — ответила она. — Я хочу ещё.

— Как-нибудь снова поедем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она помолчала, потом спросила:

— А мы не можем остаться там навсегда?

Я усмехнулся.

— Боюсь, нет. Мне нужно работать. И жить в городе.

— Почему?

— Так устроен мир.

— Мир устроен глупо.

— Не буду спорить.

Она вздохнула и прижалась лбом к стеклу. Я видел её отражение в зеркале заднего вида: задумчивое, спокойное, с лёгкой грустью во взгляде. Мне хотелось сказать что-то утешительное, но я не находил слов.

Когда мы въехали в город, Джесси снова надела капюшон и пригнулась, хотя на улице уже темнело. Я припарковал машину в паре кварталов от дома, сдал её в прокат и, дождавшись, пока вокруг не будет прохожих, вывел Джесси. Она шла быстро, почти бежала, прижимаясь к стенам. Я шагал рядом, стараясь держаться естественно.

У подъезда мы выдохнули. Поднялись в квартиру, и Джесси, едва переступив порог, стянула толстовку и упала на диван.

— Я устала, — сообщила она, раскидывая лапы. — Но это приятная усталость.

— Это лучший вид усталости, — согласился я, снимая обувь.

Я прошёл на кухню, налил нам обоим воды. Она вылакала свою миску за считанные секунды и попросила добавки. Потом мы сидели на кухне, ели бутерброды, которые я так и не достал на природе, и молчали. Но это было хорошее молчание — тёплое, насыщенное, как после долгого дня, полного впечатлений.

— Знаешь, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Я рад, что мы это сделали.

Она посмотрела на меня, облизывая лапу.

— Я тоже. Теперь я знаю, что такое земля.

— И как?

— Она пахнет жизнью. И немного — тобой.

— Мной?

— Ты тоже пахнешь землёй. И травой. И ветром. Это хорошо.

Я улыбнулся. Наверное, впервые за весь день я почувствовал, что всё, что мы делаем, — правильно. Пусть это безумие, пусть весь мир против. Но если после такого дня она говорит, что пахну ветром, — значит, мы на верном пути.

— Пойдём спать, — предложил я.

— Только если ты снова дашь мне место, — она хитро прищурилась.

— Посмотрим.

— Я буду лежать на тебе.

— Это угроза?

— Это обещание.

И она, поднявшись, направилась в спальню, виляя хвостом. Я посидел ещё пару минут, глядя на тёмное окно, потом пошёл следом. Впереди был новый день, новые проблемы и новые вопросы. Но почему-то я больше не боялся. Потому что знал: что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Как всегда. Только теперь — по-настоящему.