| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Судья был явно в отличном настроении.
— А, доктор Крайтон! Проходите, проходите! Налью вам выпить, вы не против? Есть редчайшего качества абракс, есть прекрасный эндорский портвейн. Есть даже «Сливки бесчестия», а их сейчас и вовсе не достать. Что вы предпочитаете?
— Я против. — Энжи хотелось его задушить. — Не пью на работе.
— Ну, вы уже не на работе, ваша долгожданная сегодняшняя смена закончилась.
— Вы же вызвали меня для беседы как медика и наемного сотрудника? Значит, на работе.
Судья широко улыбнулся.
— Как вам будет угодно. А я себе все же налью. Итак, я вас поздравляю. Проект сдвинулся с мертвой точки! Наконец у нас есть результат!
Энжи в недоумении посмотрела на него.
— Результат есть с первого дня. Сейчас пациент дышит самостоятельно, конечности полностью восстановлены и даже в разной степени управляемы, сердечно-сосудистая система функционирует без сбоев. Скоро заработают голосовые связки, вернется речь. Вы это знаете из моих предыдущих докладов.
— Все так, доктор Крайтон, все так. Вы, конечно же, абсолютно правы. Кстати, он к вам привязался, вы в курсе? Пациент. Он ждал вашего возвращения и даже в некотором роде был рад ему.
— С чего вы это взяли?
— Я изучил поступающие теперь в реальном времени расшифровки… как это называется… энцефалограмм пациента. Вы не могли не заметить, что в вашей лаборатории сменилась часть персонала. С новыми людьми пришли новые возможности, вы же понимаете. Очень жаль, что ученые с Брентаала так внезапно нас покинули. Могли хотя бы сперва провести инструктаж для тех, кто придет после них…
«То есть кто-то из новых установил оборудование, которое пересылает судье данные, — подумала Энжи. — Ладно. Будем знать. Да, Ваша честь, очень жаль, что ученые с Брентаала нас покинули. Лоран бы сейчас быстро всех ваших жучков отыскал…»
— Пациент пытается вам доверять. Нет, я все-таки налью вам, можете не пить… Процесс вы запустили. С его памятью в самом деле стало что-то происходить. Я не во всем понимаю объяснения специалистов, но понимаю, что он дестабилизирован. Теперь вы снова пропадете. Ненадолго, дней на десять. Опять же — запрет только на личный контакт. Просто присутствовать на работе можете сколько угодно, хоть ночевать там. Но у вас сын… Вряд ли вы будете бросать его в компании социального дроида на ночь, чтобы наблюдать за состоянием военного преступника на экране, правда же?
— Зачем вы меня вызвали? На самом деле — зачем? Данные вы получаете и без меня. Расписание смен приходит на датапад.
— Чтобы лично, глаза в глаза, донести простую мысль: он должен и дальше вам доверять, доктор. Все больше и больше. Должен ждать вас. Поэтому мы будем выдавать ему вас дозированно, как сильнодействующее средство. А когда он дождется в следующий раз, станет задавать вопросы, у него их много. И вы будете отвечать. Рассказывать ему — о чем угодно, кроме того эффекта, который оказывает на память ваша камера. Всегда говорите правду, но не говорите всей правды. А камера пусть тем временем делает свое дело.
— А что в итоге, Ваша честь? Для чего это все? Ну вот перестанет пациент понимать, что именно он помнит. Или перестанет помнить то, что было. Или станет помнить то, чего не было. Или все сразу. Я приблизительно понимаю конечную точку процесса. Но что дальше? Просто свести его с ума и наблюдать? Это эксперимент? Наказание? Вопрос безопасности? Или что? Может, я бы лучше могла справиться с задачей, если бы осознавала ее полнее.
Судья изрядно приложился к алкоголю и до ее прихода, это было видно, и Энжи показалось, что наступил подходящий момент выяснить хоть что-то. Она даже сделала глоток из бокала, впрочем, не осознала, что именно она пьет.
Но тут судья помрачнел.
— Это не ваше дело, доктор Крайтон. Вы дитя Империи, ваше восприятие многих вещей искажено, сглажено… Вы не поймете. — Он допил свой бокал и тут же налил еще. — У меня тоже был сын. Сейчас ему было бы примерно как вам. Хороший парень, честный. Мы не особо ладили по многим важным вопросам, он часто шел мне наперекор, но все равно оставался моим ребенком. Мы не общались несколько лет. Потом он связался с повстанцами, выучился на пилота, пошел воевать… Я был бы против, если бы он меня спросил. Но он не спросил. И однажды встретился с кораблем Вейдера. Вышел из гипера не в том месте и не в то время. Галактика такая тесная, буквально негде разойтись… С тех пор у меня больше нет сына. А ваш пациент наверняка даже не знает, как его звали, не знает, что вообще был такой человек. Крейг. Его звали Крейг Гетрейн. Неудобное имя… Он всегда недоумевал, мол, зачем вы меня так назвали, не выговорить же… Так что пусть уж камера делает свое дело. Вы же будете делать свое и не задавать вопросов. Потому что я оказался прав во всем, во всех наших с сыном спорах, но мне некому рассказать об этом. И что толку теперь от моей правоты.
Следующие десять дней Энжи снова провела у экранов. Пациенту было плохо. Тело его восстанавливалось все отчетливее, физические показатели росли стремительно. Зато нейродатчики сходили с ума. Кивес и другие врачи только руками разводили: дело было не в физиологии.
Не в силах больше смотреть на мониторы, Энжи отворачивалась, зажмуривалась, и тогда ее накрывало странным ощущением, почти галлюцинацией. Молодой пилот с неудобным именем Крейг Гетрейн стоял у нее за спиной и говорил: «Отец убеждает себя, что он оказался прав. Но при этом отлично знает: сейчас я бы тем более с ним не согласился».
На седьмой день Энжи вызвали в суд на беседу, но вместо судьи в кабинете была штатный обвинитель, госпожа Рид. Она сообщила, что судья болен и отдыхает, задала несколько дежурных вопросов. Потом вдруг спросила:
— Этот человек… ваш пациент… Он что-то значит для вас, доктор Крайтон? Вам важно, чтобы он… уцелел хоть как-то?
Энжи никак не ожидала такого продолжения разговора. Это могло быть проверкой, провокацией, издевкой или искренним участием — чем угодно.
— Я… я не знаю. Я думаю, что как минимум мой пациент имеет право на справедливое судебное разбирательство.
— Вы не знаете… Найдите способ связаться со мной, если ваш ответ будет готов измениться.
На одиннадцатый день Энжи наконец получила код. Она долго стояла перед дверью, но так и не решилась войти — вместо этого спустилась на технический этаж, заперлась в душевой кабине и стояла там прямо в одежде все четыре минуты гигиенического сеанса, чувствуя, как капли влаги успевают сорваться из уголков глаз и проползти по лицу секунды две, прежде чем ультразвук испарит их и мгновенно очистит кожу на щеках от соленых следов. Энжи была удобным орудием мести для старика, сошедшего с ума от горя и при этом наделенного властью. Энжи была единственной надеждой для человека за дверью. «Сделайте для него хоть что-то», — попросила гостья. Вряд ли эта просьба включала в себя доведение пациента до нервного срыва и ее собственную работу «сильнодействующим средством».
Энжи вернулась в лабораторию, несколько раз глубоко вдохнула, перед тем как ввести код и поднести карту. Потом наконец вошла.
Пациент лежал на кровати. Теперь он находился там целый день (все дольше и дольше без купола), с раннего утра до позднего вечера, в камеру его перемещали только на ночь. Затянулись все повреждения и рубцы, кроме прямоугольного шрама в районе солнечного сплетения, дыхание стало практически чистым. Уже несколько дней он принимал пищу и воду самостоятельно, обе руки действовали — правая свободно, левая хуже, но прогресс был и с ней.
Энжи внимательно осмотрела пациента. Все-таки происходящее с ним было чудом. Камера, позволяющая вот так восстановить тело человека из того состояния, в котором Энжи впервые его увидела, — была чудом. Лайам придумал гениальную технологию. Почему же на протяжении всей истории галактики все гениальные технологии рано или поздно оказывались не в тех руках…
Она обошла приборы, сняла показания. Говорить пациент еще не мог, но скоро, скоро. Такая силища… Подавители, настроенные Лораном, старались как могли. Никому из персонала пациент не смог бы причинить серьезного вреда. Ну, по идее. Наверное. К тому же, как казалось Энжи, он и сам старался приглушить свое присутствие в Силе, если не заблокировать совсем. Но напряжение энергии, постоянный звенящий фон рядом с ним, то, что оставалось после подавления и приглушения, — все равно были колоссальными. Должен же он чувствовать, что что-то не так! Что Энжи, пусть и не по своей воле, но толкает его в бездну.
— Теперь вы понимаете? — спросила она.
И тут же ощутила отчаянную волну, захлестнувшую ее сознание:
— Нет! Не понимаю! Что из этого ложь?!
От неожиданности и интенсивности этого вторжения Энжи вздрогнула. Отвернулась от него, закрыла глаза. И поняла вдруг, что волна никуда не ушла, что путь, которым она явилась, остался, сохранились исходные координаты. Что можно послать ответ. «Интересно, — подумала Энжи. — Не сейчас. Сейчас опасно. Но однажды, возможно, это понадобится. Послать ответ. Очень интересно».
— Когда сможете, задайте правильный вопрос правильному человеку, — сказала она. Пусть думает не только о том, какие из его воспоминаний лгут. Пусть ищет слова. Хоть на что-то отвлечется.
Когда Энжи пришла в следующий раз, он тут же хрипло и сдавленно спросил:
— Кем был ваш брат?
«О, милорд, — подумала она. — Вы себе даже не представляете. Держитесь. Вам точно будет о чем подумать. Любите загадки? Уверена, что нет. А уж Лайам был одной сплошной загадкой. Даже для меня».
Она долго и подробно рассказывала ему правду. Не всю, как и приказал судья. Не всю. Но достаточную — пока что. Правда захватила и обескуражила пациента, Энжи видела это. И только вопросом времени было, когда он попытается пригрозить ей, чтобы она выложила остальное. Испугавшись его угроз, разумеется. Исключительно поэтому. Вы же понимаете, господин судья, кто он. Разве может такому противостоять слабая женщина-врач. Что? Подавители включены круглосуточно? Да кто же в такой момент вспомнит про подавители? Тем более что однажды он уже разнес тут вам все освещение, а подавители и тогда были включены круглосуточно. Она-то сама не присутствовала, как вы, Ваша честь, помните, конечно, но коллеги рассказывали…
Пациенту понадобилось два дня. Энжи знала, что он общался с Люком и о чем-то его расспрашивал, что он общался даже с Леей, если контакт с холодным изваянием можно назвать общением. Через два дня он поднял руку характерным, очень неуютным образом и велел Энжи:
— Говорите!
Вообще-то это на самом деле испугало ее. Подавители подавителями, но, знаете ли… Зато Энжи отметила: он запомнил, что у нее есть ребенок, хотя она сказала это мельком. Судье вон понадобилось для этого досье изучать. Мозг пациента хватал любую информацию и больше уже не отпускал, складывал во внутренние хранилища, чтобы ждала там своего часа. Отец Энжи тоже всю жизнь так делал... Она этого терпеть не могла. Ляпнешь что-нибудь случайно — и все, теперь как в камне высечено. Так что Энжи с детства приучила себя очень пристально и внимательно думать, что говорит.
Теперь она рассказывала ту часть правды, которую рассказывать было запрещено. Взвешивала каждое слово. Теперь он знал не только об испытаниях камеры, побочных эффектах и сделке с судьей, но и о том, что сама Энжи под наблюдением и под давлением. И что ее, конечно же, накажут. «Наверняка вышлют на Брентаал, как и остальных, — подумала она. — Вот только поздно. Он дальше и без меня и даже вообще без камеры восстановится, просто гораздо медленней».
Она отвлеклась на свои мысли, и до нее не сразу дошло, что именно он говорит. Разные воспоминания? Синий меч, красный меч… в памяти разных свидетелей одного и того же?! Что?! Нексу тебя раздери!..
Энжи уже не знала, смеяться или плакать. Ну да, конечно. Лайам же ей рассказывал. Избранный, дитя Силы. Судья вообще не понимал, с кем связался. Он только думал, что понимает. Подавители, ага. Точно. Как они все теперь, интересно, будут это расхлебывать?! Особенно когда эффект воздействия докатится и до самого судьи. Впрочем, теперь-то судья узнает. У него максимум через час будут дословные распечатки всей их беседы, без сомнения…
Но отчего-то вызов не прилетел ни через час после ее выхода из лаборатории, ни через день, ни даже через две недели. Все шло своим чередом. Шесть раз Энжи выходила на смены с допуском по расписанию, но с пациентом они больше не разговаривали, только здоровались. Сперва нужно было разобраться с последствиями предыдущей беседы — которые все не наступали и не наступали. Пациент учился ходить, делал какие-то физические упражнения, все лучше и увереннее держал равновесие. Прямоугольный шрам (от панели управления скафандром, как ей объяснили местные врачи, которые этот самый скафандр когда-то демонтировали) бледнел, разглаживался и истончался. Еще ночей десять-двенадцать в камере — и намека не останется.
Пошла третья неделя, когда ее наконец вызвали. Естественно, «самым срочным образом».
На этот раз судья не предлагал спиртное и не пускался в откровения. Энжи еще толком войти в кабинет не успела, как он прорычал:
— Вы уволены!
— Что я сделала? — невинно спросила она.
— Вы прекрасно знаете, что вы сделали!
— Он мне угрожал!
— Да мне плевать! Кому вы интересны! Он должен был в конце концов поверить, что он не чудовище! Любой ценой! — Судья был весь красный и брызгал слюной, когда кричал. Он был в бешенстве. Значит, информация от доносчиков по каким-то причинам доползла до него только сейчас.
— Зачем?
— А как еще прикажете добраться в этом монстре хоть до чего-то человеческого? Хоть так прочувствовал бы на своей шкуре… Когда мы бы ему, благородному такому, успокоенному, предъявили все доказательства его преступлений! А там пускай его хоть разорвет от понимания, кто он на самом деле. А мы посмотрим с интересом. Я так точно посмотрю!
Энжи на мгновение перестала дышать. Вот что они задумали. Сволочи. Добренькие, травмированные сволочи. Лайам, как хорошо, что ты не слышишь. Неужели вся судейская коллегия Новой Республики в курсе этого безумного плана? И одобряет его? Или судья играет в одиночку, занимается самоуправством на свой страх и риск? И только поэтому ее команда выслана, а не в тюрьме. И только поэтому она сама до сих пор не под арестом. Пришлось бы слишком многое объяснять…
— И вот эта еще херня с воздействием на чужую память! — Судья продолжал захлебываться криком. — Вы мне ничего об этом не говорили! Вы меня не предупреждали о таком! Или вы специально что-то там подкрутили, чтобы оно вот так… Конечно специально! Строите козни против меня! Против Новой Республики! Я насквозь вижу ваш имперский заговор!
— Ваша честь! Никто даже не предполагал такого эффекта. У пациента уникальный уровень мидихлорианов, об этом вы были прекрасно осведомлены! Он совершенно особый случай…
— Все это нелепые джедайские сказки! Еще про Избранного мне расскажите! Нет смысла объяснять мистическими бреднями то, что можно объяснить диверсией. Так что повторяю: вы уволены! Новая Республика больше не нуждается в ваших услугах! Вы соберетесь и улетите немедленно. Завтра же.
— Это невозможно. — Энжи посмотрела судье в глаза. — У меня в собственности корабль. По законам Новой Республики я имею право его забрать при депортации. Если, конечно, вы его не конфискуете — но тогда конфискацию придется оформить надлежащим образом, минимум месяц. Если же я все-таки полечу на нем, нужно согласовать пролет по всем спорным секторам, получить разрешения и коды, чтобы меня с ребенком не подстрелили чьи-нибудь случайно встреченные патрули. Если мой корабль окажется не в то время и не в том месте.
Судья осекся, нахмурился.
— Сколько времени вам требуется?
— Неделя или около того, насколько я знаю.
— Значит, вы уберетесь отсюда через неделю. Точнее, с Китори. Корабль же на Китори?
— Да, Ваша честь. — На лице Энжи не дрогнул ни один мускул.
— Вот и отлично. Собирайте ваши разрешения и проваливайте за границы сектора, куда угодно! И никаких контактов с пациентом! Все, нет больше никакой доктора Крайтон! Была да сплыла!
— Но я могу, по крайней мере, забрать из лаборатории личные вещи?
— Забирайте. Один визит. Не больше сорока минут. Вошли, собрались, вышли. Коллегам скажете, что отбываете по семейным обстоятельствам. Все ясно? Иначе вместо высылки вам будет грозить кое-что другое.
Энжи вышла из кабинета, постояла в коридоре между двумя рядами зеркал, отражающих друг друга и — многократно — саму Энжи. А потом еще и госпожу Рид, проходящую мимо по тому же коридору и приветственно кивнувшую ей.
— Миссис Рид! — тихо окликнула ее Энжи, когда они поравнялись. — Ответ готов измениться. Но не знаю, имеет ли это значение. Еще.
Обвинитель подошла к ней вплотную, развернулась к зеркалам, стала поправлять короткую, но тщательно уложенную прическу.
— Все и всегда имеет значение, доктор Крайтон. Завтра на Китори, у вас дома. В полдень или чуть позже. Адрес я знаю.

|
val_nv Онлайн
|
|
|
Все же там на Дастине это ж-ж-ж все было неспроста...
1 |
|
|
Arbalettaавтор
|
|
|
val_nv
Разумеется. Вообще это такой смешной момент, когда история является тебе в голову целиком, такой "сад расходящихся тропок". Но приходится выбирать, что из этого прописывать и рассказывать, а что оставить просто личным знанием. Ну и вот мне казалось, что историю Дастина можно в прописанной части оставить такой загадкой без разгадки, типа "случилась какая-то неведомая фигня". Но оказалось, что нет, нельзя. |
|
|
val_nv Онлайн
|
|
|
Так давайте разбираться... На сколько я в курсе (а я, увы, не истина в последней инстанции) по кодексу Бейнитов Эничка получает все. Он учителя грохнул? Грохнул. А у Бейнитов это наивысшая цель... ну, после возрождения Империи Ситхов. Следовательно он - наследник Сидиуса (в миру Палпатина) как в силе так и в юридическом плане. Империю-то они возродили же)))) Гвардейцы у Императора были все сплошь чувствительные к силе граждане темного окраса. Так какой нафиг предатель-то? Бейнитские традиции не знал только ленивый, наверное))) Что там этот Орден хочет, кстати, понятно. Пугалко такое сильное-красивое на вершине мира и Империю обратно. Скорее всего так.
Показать полностью
А на счет джедайского ордена - не надо этого делать. По крайней мере до отмены Руусанской реформы (а ее никто не отменял как бэ), ведь по сути Орден Джедаев практически собственность Сената согласно ей. Все действия джедаев контролируются Сенатом (куда родина пошлет, туда и поскачут), армии у них нет, государственные посты (ни канцлером стать ни планеткой какой захудалой поруководить) не имеют права, семей заводить не могут, имуществом личным владеть не могут (только "зеленым" все это было можно, они вообще там на своей Кореллии очень на многое болт клали). Ну, чем не рабство, а? 1 |
|
|
Arbalettaавтор
|
|
|
val_nv
Он-то учителя грохнул, только получается, что он и Вейдера в некотором смысле грохнул своим самопожертвованием и возвращением, типа, на Светлую сторону, а потом своей негодной дальнейшей жизнью. Так что вполне себе предатель. Вдобавок это ж сектанты. Секта может образоваться вокруг вообще любой мега-странной идеи. Ну и потом, когда у нас настолько удивительный канон, в котором половина неканон, а часть оставшейся половины такой канон, что неканоном был бы краше, — лично я считаю, что как аффтар имею право на Что Угодно в этих антисанитарных условиях)))) 2 |
|
|
val_nv Онлайн
|
|
|
Ну, безопасник очень рисковал... Эничка и джедаем-то был бешеным. Вот оситхел подуспокоился (что странно, но как есть). Мог не просто придушить, а шейку сломать. С его-то мощью.
|
|
|
val_nv Онлайн
|
|
|
Arbaletta
val_nv Вот честно, от всей души - не верю я в "возвращение на Светлую сторону силы". Эничка и джедаем был неправильным. И ситх из него вышел нестандартный. У меня вообще сложилось мнение, что он ни тем ни другим по сути и не был. Так... где-то посередине все время)))Он-то учителя грохнул, только получается, что он и Вейдера в некотором смысле грохнул своим самопожертвованием и возвращением, типа, на Светлую сторону, а потом своей негодной дальнейшей жизнью. |
|
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |