Зарисовки из жизни замка Ветров. (гет)

Франсуа заболел внезапно. Утром он был бледен и жаловался на лёгкий озноб, а к обеду слёг с жестоким жаром. Его тело, всё ещё смертное, несмотря на магию Сигюн, отреагировало на сырой ветер с моря, которым он надышался во время их неудачной вылазки в Мидгард. Или, возможно, это была тоска по дому, которая, как яд, разъедала его изнутри.

Сигюн сразу поняла: это не простая простуда. Это тоска смертного по своему времени. Такое случалось с теми, кого вырывали из их эпохи. Душа бунтовала против вечности.

Она сидела у его постели, меняя холодные компрессы и вливая в него зелья из светящегося мха и корня мандрагоры. Локи ушёл в Асгард за более сильными снадобьями к Эйр, богине врачевания.

Фёдор не находил себе места. Он ходил кругами по коридору перед спальней, как зверь в клетке. Его обычная наглость и весёлость испарились, оставив только страх — липкий, животный страх потерять единственного, кто понимал его здесь (пусть и с поправкой на французский акцент).

Наконец он не выдержал и вошёл в комнату. Франсуа лежал на подушках, его лицо пылало, губы пересохли. Он бредил на старофранцузском, смешивая слова с латынью.

— Mère... ne me laissez pas... je serai sage... Матушка, не оставляйте меня... я буду хорошим... Henri, mon frère, pardonne-moi... Генрих, брат мой, прости...

Фёдор опустился на колени у кровати. Он взял горячую, влажную руку Франсуа в свои.

— Эй, Валуа, — позвал он грубовато. — Ты это... давай, возвращайся. Хватит валяться. У нас ещё столько споров о кафтанах и бантах впереди. Я без тебя не справлюсь. Кто будет слушать мои гениальные планы? Локи? Он только смеётся. А матушка — ругается. А ты... ты хоть споришь. Это ценно.

Франсуа не отвечал, только метался по подушкам.

Сигюн тронула Фёдора за плечо.

— Он слышит тебя, я верю. Говори с ним. Расскажи что-нибудь... из вашей жизни. Из его или твоей. Это помогает душе зацепиться за реальность.

И Фёдор начал говорить. Он рассказывал Франсуа о Москве: о звоне колоколов, о масленичных гуляньях, о том, как они с отцом ходили на соколиную охоту. Он рассказывал о царе Иване — без страха, просто как о человеке, которого когда-то любил. Потом он переключился на Франсуа: вспоминал, как тот впервые увидел драугра и побледнел, как учил его, Фёдора, правильно есть устриц (и как Фёдор потом тайком выплюнул эту гадость в салфетку).

Он говорил всю ночь. Голос его охрип, но он не замолкал. Под утро, когда Локи вернулся с лекарством, Франсуа открыл глаза. Взгляд был мутным, но осознанным.

— Peste... — прошептал он, глядя на Фёдора. — Ты... ты всё ещё здесь? Я думал, мне снится кошмар.

— Кошмар? — Фёдор неверяще улыбнулся. — Я тут душу изливаю, а ты — «кошмар»?

— Твой голос... как скрип несмазанной телеги. У меня от него голова болит, — слабо улыбнулся Франсуа.

Сигюн всхлипнула и прижала ладонь к губам. Локи, стоя в дверях, молча кивнул Фёдору с неожиданным уважением.

Кризис миновал. Франсуа пошёл на поправку. А Фёдор ещё неделю ходил с сорванным голосом, но ни разу не пожаловался. Потому что, когда Франсуа впервые после болезни смог встать и спуститься к ужину, он первым делом подошёл к Фёдору и тихо сказал:

— Спасибо, что не дал мне уйти во тьму, брат.

И Фёдор, который не умел принимать благодарность, просто буркнул:

— Да ладно тебе. Пирог будешь? Я сам испёк. Правда, он подгорел.

— Я заметил, — Франсуа взял кусок и откусил. — Но это лучший пирог в моей жизни.

Локи, сидевший во главе стола, поднял кубок.

— За семью. Какая бы странная она ни была.

Все выпили. Даже Сигюн, которая обычно не пила эль, сделала глоток. И в Замке Ветров снова стало тепло.