Синяя сирень (джен)

— Вся эта история напоминает мне фильм «Мёртвый сезон», — вздохнул Патрик, отодвигая тарелку.

— Что именно? — в голосе Кострова звучало напускное любопытство.

— Там учёный мечтал о газе, порабощающем разум, — сказал Патрик. — Послушная раса рабов: человек-пекарь, человек-водитель. — Он помолчал. — А вы вторгаетесь не в сознание, а в саму суть генома. Душа леденеет от мысли, что будет, если ваши формулы попадут не в те руки.

Катя продолжала улыбаться, словно это была забавная пустяковина.

— Мне льстит, что вы, американец, так цените нашу советскую киноклассику.

— Не стоит скромничать. — Патрик выдержал паузу. — В фильме был создан всего лишь газ, а у вас в руках ключ к самой жизни. Какую симфонию разрушения можно сыграть с такой властью?

— В таком случае вам придётся запретить науку целиком, — с обезоруживающей наивностью улыбнулась Катя. — Ядерная физика породила атомную бомбу — долой физику? Химия создала химическое оружие — долой химию?

В повисшей тишине слышалось лишь приглушённое позвякивание приборов.

— Вы утрируете, — наконец произнёс Патрик. — Речь не о запрете, а об этической ответственности и контроле.

Катя на секунду задержала вилку в воздухе.

— А кто будет судьёй? — возразила она. — Экологи? Они возомнили себя новой церковью. Кто им делегировал это право?

Официант принёс жаркое. Патрик откинулся на спинку стула. Он понимал, что перешёл черту, но не мог остановиться.

— Или политики? Тогда у нас появится оружие против политических оппонентов и навязывание «правильных» генов избирателям.

— Вы ставите вопрос ребром, — примирительно произнёс Патрик. — Но и пускать науку на самотёк нельзя. Нужна международная комиссия — учёные, этики, общественность…

— О да! Все абсолютно беспристрастны и неподкупны, — саркастически перебил Костров. — В реальности такая комиссия станет полем битвы интересов. И выиграет тот, у кого больше денег и власти.

— Вы предлагаете анархию? — выдохнула Кайли. — Каждая подпольная лаборатория будет штамповать мутантов, каждая группировка — создавать генетическое оружие. Никакой комиссии не хватит, чтобы это остановить.

Катя иронично вскинула брови и принялась за мясо.

— А что именно вы хотите контролировать, Кайли? — спокойно спросила она. — Таблица кодонов РНК давно известна всему миру.

— За открытие которой наша Катюша получила Нобелевскую премию, — напомнил Сидоров.

Кайли залилась краской. Патрик поспешил на помощь, но Фалина его опередила.

— Уравнение восстановления ДНК опубликовано, — продолжала она. — Уравнение редактирования генома вы тоже знаете. Вы, Патрик, даже любезно сфотографировали доску с моими расчётами.

Патрик ощутил, как румянец заливает щёки. Он действительно сфотографировал доску и отправил снимок за океан.

— Наша пресса просто любознательна, — попытался он скрыть смущение улыбкой.

— Так я не против, — отозвалась Фалина. — Всё опубликовано в голландском журнале ещё полгода назад. Какой ещё контроль вам нужен?

— Однако, Катя, вы ведь не передали миру ещё три ключевых звена, — вздохнул Генри. — Уравнение стабилизации генома, расчёта фенотипа и адаптации. Только у вас монополия на полный цикл из шести уравнений. «Система Фалиной».

— Моя система — хочу передаю, хочу — нет, — Катя шутливо развела руками. — Мои уравнения. Моя шоколадка.

Кайли ощутила морозец недоумения. В этой почти девочке клубилась мощь интеллекта, способного перекроить мир. И эта же женщина, капризная, словно избалованный ребёнок, могла отмахнуться от судеб планеты, апеллируя к праву гения.

— Но давайте вернёмся к исходной точке, — сказал Патрик, собирая осколки самообладания. — Ваши открытия — обоюдоострый клинок. Некто создаст генетически модифицированных убийц, идеальных рабов?

— Тогда вы себе противоречите, — невозмутимо парировала Катя. — Кайли опасается подпольных лабораторий. Но если полный цикл существует лишь в нашем центре, о каких злодеях речь?

— Логично, — с досадой признал Патрик.

— Если кому-то взбредёт в голову генетическое оружие, ему придётся похитить у нас всё: знания, оборудование, специалистов. Проще купить пару тонн взрывчатки. Мы не самые опасные люди на планете.

Патрик замолчал. В её рассуждениях сквозила жестокая правда.

— Вы уверены в абсолютной безопасности? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Отсутствие утечек, саботажа, внешнего вмешательства?

— Ничто в этом мире не абсолютно, — усмехнулся Костров. — Но мы делаем всё возможное. Лучшие специалисты, многоуровневая система безопасности.

— А самое интересное — мы вам это и предлагаем, — неожиданно произнёс Сидоров. — Если парк получит статус Всемирного наследия ЮНЕСКО, здесь будут проходить регулярные международные инспекции. — Он поправил очки. — В ваших же интересах поддержать нашу заявку.

Патрик удивлённо приподнял брови. Предложение прозвучало парадоксально. Они сами предлагают международный контроль над своими разработками? Зачем?

— И вы готовы беспрепятственно допустить международных инспекторов? — с недоверием спросил он. — С правом доступа ко всем лабораториям, ко всем данным?

Тяжёлая дверь распахнулась, впуская Андрея.

Все повернулись к нему, кроме официантки, невозмутимо расставлявшей чайные пары.

— Добрый день. Вы с нами… сэр? — процедил Сидоров.

— Да… приехал… — растерянно ответил парень. Он был в той же одежде, в которой уходил утром, и на левом рукаве, чуть выше запястья, темнело бурое пятно.

— Подождите, — Костров поднял руку. — Давайте выслушаем Андрея Сергеевича. Что произошло?

Андрей перевёл дыхание, обвёл взглядом присутствующих — задержался на Кайли, метнулся к Патрику, остановился на Кострове.

— Меня задержали как свидетеля, — выдавил он. — На автобус с экологами напали. Есть пострадавшие. Я давал показания.

Воцарилась тишина.

— Кто напал? — спросил Сидоров.

— Человек пятнадцать ехали на акцию протеста. Нападавших было несколько, в масках. Разбили окна, забрасывали камнями. Двоих избили. Полиция ведёт расследование.

— А что за экологи? — Катя взяла себя в руки. — «Зелёный фронт»?

— Нет, молодёжная группа. «Белая акация».

— Не припомню такой. Впрочем, сейчас их развелось множество.

— Куда они ехали? — спросил Костров.

— Кажется, в Партенит. Против строительства отеля.

— Бизнес, — устало вздохнул Сидоров. — Свои разборки, нас это не касается.

— Нас? — тихо переспросила Кайли. — Двоих избили, Андрей.

Сидоров посмотрел на неё и ничего не сказал.

— Андрей, ты уверен, что это были именно экологи? — спросила Саша. — Может, хулиганы или провокаторы?

— Не знаю. Они кричали про защиту природы. Я оказался рядом и дал показания.

Патрик не верил в случайности. Протест, нападение, предложение о международном контроле — события сплетались в узор. Он бросил взгляд на Катю, Сидорова и Кострова, пытаясь разгадать их за учтивыми улыбками. Лиц не видел.

Кайли поёжилась. Утром её сердце кольнуло от вида экскаваторов, терзающих склоны с крымскими соснами.

— Неужели в России бизнес до сих пор расправляется с экологами подобными методами?

— Никто не доказал причастность бизнеса, — сухо отрезала Катя.

Кайли вздрогнула. Не от слов — от гладкости, с которой они были произнесены. Точно Катя отвечала не ей, а человеку с диктофоном.

— Эти группировки грызутся между собой, — продолжала Катя. — Создают себе мученический нимб из чужих синяков.

— Екатерина Николаевна, — сказал Андрей. Все обернулись. Он всё ещё стоял у двери, не присев. — У одного парня разбита голова. Я держал его полотенцем, пока ехала «скорая». Мученический нимб — это, наверное, про меня? — Он поднял рукав. Пятно было тёмным и уже сухим. — Вот.

Катя посмотрела на его рукав. Долго. Потом очень спокойно положила вилку.

— Андрей Сергеевич, сядьте и поешьте, — сказала она. — Вы не виноваты.

— Я и не говорил, что виноват.

— Хорошо. — Катя взяла со стола салфетку, но не воспользовалась ею — смяла в кулаке. — Тогда я скажу иначе. То, что произошло, — мерзость. Независимо от того, кто прав в вопросе об отеле. Я поняла.

Она разжала кулак и разгладила салфетку на коленях.

Костров отставил чашку, словно захлопнул тяжёлую книгу.

— Ладно, хватит. У нас дела. Патрик, вы обещали всё обдумать. Ждём конструктивного решения.

— Ну что ж, не будем портить атмосферу, — с натянутой улыбкой произнёс Сидоров. — Может, отведаем десерт и обсудим планы? Надеюсь, нам ещё есть что показать нашим американским друзьям.

Андрей так и не сел. Официантка поставила перед ним приборы и отошла.

* * *

Первый сектор занимал целое крыло на первом этаже. Под потолком стоял ровный гул секвенаторов; техники в белых комбинезонах склонялись к микроскопам, не поднимая головы. Работали молча, как в библиотеке.

Группу вёл профессор Валерий Дружков — высокий, с тёмными усами, ученик Сидорова, как и Костров. Отдел делился надвое: в первой половине компьютеры превращали вычисления Фалиной в биохимические рецепты, во второй — извлекали генетический материал из костей динозавров. Сотрудников было не больше десяти. Никто не обернулся.

— Я всё равно не понимаю, — не унималась Кайли. — Как вы переносите геном динозавра современным животным?

— Компьютер имитирует вставку восстановленного участка в геном-хозяин — страуса или крокодила, — оживился Костров. — Модель считает, как изменится экспрессия соседних генов, не нарушит ли это функции эмбриона. Если симуляция показывает стабильность — участок одобряют для синтеза.

— Мы правим геном, как текст в редакторе, — подхватила Катя.

— Но это огромный риск, — сказала Ксения. — Если динозавр вырастет больным? Или агрессивным?

— Мы его считаем, — пожал плечами Дружков. — Каждую формулу. И не забывайте: мы работаем с материалом, которому миллионы лет.

Фалина подошла к белой доске и быстро написала маркером:

[G]новый = Φ([G]страус, D, P)

— [G]страус — вектор состояний всех генов страуса, D — восстановленные участки ДНК динозавра, P — место вставки, — сказала она. — Φ предсказывает, как древняя ДНК перестроит сеть экспрессии хозяина.

Андрей смотрел на неё не отрываясь. Цифры расплывались перед глазами, но отвернуться он не мог.

— Покажу, как это выглядит, — кивнул Дружков.

На изогнутом экране проступила трёхмерная спираль — геном страуса-хозяина. Полупрозрачная, она то сжималась в клубки, то разворачивалась. Большая часть светилась ровным зелёным; несколько точек мерцали жёлтым — гены, активные сейчас.

Дружков провёл курсором по одному участку.

— Моделируем вставку гена костной ткани тираннозавра. Смотрите.

В точке вспыхнул фиолетовый маркер. От него побежали волны — сначала оранжевые, затем красные. Модель в реальном времени считала, как новая последовательность меняет доступность ДНК, перепрограммирует соседние промоторы.

— Красное — гены, которые могут получить гиперстимуляцию, — пояснила Катя. — Риск болезни или уродства. Теперь включается Φ.

На левой панели проступила сеть узлов. После вставки несколько связей загорелись алым, и возмущение поползло по сети. Но почти сразу включились компенсаторные механизмы: синие и фиолетовые линии усилили свечение и погасили красные вспышки. Сеть вернулась к ровному золотисто-зелёному свету.

На центральной панели багровые кольца вокруг точки вставки побледнели и растворились. Ген был принят.

На правой панели пополз график. Зелёная линия стартовала от нуля и взмыла вверх — Ксения тихо вздохнула. Но рост замедлился, вышел на горизонталь. Над ней, как низкий потолок, висела красная черта. Линия ни на пиксель её не коснулась.

Внизу появилась сводка.

РЕЗУЛЬТАТ СИМУЛЯЦИИ: УСПЕХ

Вероятность успешной интеграции: 97,3 %

Максимальная флуктуация активности: 8,2 % (в пределах допуска)

СИСТЕМА УСТОЙЧИВА. ОДОБРЕНО ДЛЯ СИНТЕЗА.

Экран погас. В зале стало тихо — только гудели системы охлаждения.

— Девяносто семь и три, — сказал Дружков. — В прошлом месяце было девяносто шесть и восемь.

Андрей смотрел в погасший экран, но видел не графику, а дядю. Тот сидел на корточках над зарослями иван-чая и говорил негромко, будто самому себе: «Вот муравей тащит хвоинку — он думает, что строит дом. А через год здесь вырастет гриб, которого раньше не было. Сложность не в плане. Сложность в том, что план сам рождается из тысячи случайностей».

И у них это, кажется, получалось.

— Вот и весь ответ, — Дружков обвёл рукой зелёную линию под красным порогом. — Никаких гаданий. Мы видим рождение и стабилизацию жизни за тысячи часов до того, как техник прикоснётся к пробирке пипеткой. Красная черта — грань, за которую мы не переступим.

— Откуда оборудование? — Генри наконец прищурился.

— В основном Китай и Южная Корея, — отозвался Костров. — Закупили программное обеспечение и технологии редактирования.

— И китайцы ничего не попросили взамен?

— Мы им заплатили, — бросил Сидоров, не поднимая глаз. — Их задача — поставлять технику. Они её и поставляют.

Костров покосился на него, но промолчал.

Третий отсек наполнял шум вентиляторов. Вдоль стен — матовые металлические кубы с крошечными смотровыми окнами; к каждому тянулись трубки и кабели. В лотках лежали яйца, опутанные мерцающей сетью датчиков. На мониторах шли графики. Дружков подвёл группу к центральному блоку, где пульсировала схема зародыша — крошечная точка в окружении сложной сети обозначений.

— Вот здесь начинается главное, — сказал он тише обычного. — В каждом инкубаторе — модифицированное яйцо страуса с генами, отобранными симуляцией. Страус — самый устойчивый вектор: его репродуктивная система почти идеально подходит для наших задач. Эмбрионы растут в искусственной среде, копирующей условия мезозоя. Мы восстанавливаем утерянный мир в этих скорлупах.

Одно из яиц дрогнуло.

— Этому малышу всего месяц, — с гордостью объявил подошедший стажёр.

Фалина была здесь же, в белом платье в чёрный горошек — чужеродном среди металла и стекла. Она негромко что-то объясняла Генри, изредка касаясь пальцами воздуха, будто чертя формулу.

— А кто у нас будет? — с сияющей улыбкой спросила Кайли.

— Плезиозавр, — быстро ответил Сидоров. — Удалось договориться о морском вольере рядом с Никитским садом.

— Эласмозавр, — уточнил профессор. — Кстати, Кайли, вы как палеонтолог наверняка знаете: он смог бы жить в крымском бассейне?

Кайли прикусила губу.

— Шея под семь метров, четыре ласта, вес до двух тонн. Теоретически — да. Вода тёплая, солёность приемлемая, кормовая база — если вы будете её контролировать. Но это животное открытого моря: нужна глубина метров пятнадцать-двадцать… — Она осеклась. — Боже. Я обсуждаю существо, которое вымерло шестьдесят пять миллионов лет назад.

Ксения склонилась над инкубатором, всматриваясь в мерцающий экран.

— А вы не боитесь, что они сбегут и начнут охотиться на людей? — вставил Патрик.

— Да куда они сбегут! — отмахнулся Сидоров. — У нас не Америка и не Австралия. Холодно. Даже Счастливенское водохранилище не подошло — замерзает зимой.

— А если всё-таки сбой? — тихо спросила Кайли. — Если эласмозавр приспособится к нынешней солёности?

— Значит, заселят Чёрное море, — улыбнулся Костров. — Уникальное место. Не то что ваши резервации.

Ксения захлопала.

— Чёрное море — не аквариум, — сказал Андрей.

Все обернулись. Он говорил ровно, но слышно было, как ему это даётся.

— Если они начнут размножаться, изменится вся экосистема. А если двинутся в Средиземное?

— Ну и пусть, — пожал плечами Костров. — Туристы поедут в Крым смотреть, как эласмозавр охотится на кефаль. Экономика взлетит. А уплывут в Турцию — пусть узнают, на что способна русская наука.

Сидоров перехватил разговор — мягко, по-хозяйски, как перехватывают не спор, а чужую инициативу.

— Никто ещё никуда не вырвался, — сказал он с улыбкой, которая говорила: хватит. — Перейдём к практике.

Он провёл группу к большому боксу. В амниотической жидкости плавал силуэт, постепенно обретавший очертания. Маленькие ласты двигались, длинная шея тянулась вперёд, будто искала выход.

— Через несколько минут оболочка лопнет, — объявил профессор. — Вы станете свидетелями первого рождения плезиозавра в искусственных условиях.

Даже Патрик замер.

Оболочка треснула. Раздался тихий хлопок — и высунулась крошечная голова. Малышка потерянно озиралась, перепонки на ластах подрагивали, с них стекала вязкая жидкость. Она попыталась запищать — вышло хрипло, слабо.

Её извлекли и поместили в бассейн. Несколько секунд она лежала на поверхности, потом забарахталась и поплыла — робко, неуверенно, затем всё вернее.

— Назовём её Лиза? — предложила Саша.

Кто-то захлопал, и через секунду хлопали все. Андрей улыбнулся — и тут же нахмурился.

Сидоров подошёл к бортику, наклонился и постучал пальцем по стеклу. Лиза дёрнулась, отплыла на полметра, потом вернулась — любопытство в ней оказалось сильнее страха.

— Видите? — обернулся Сидоров к Патрику. — Она уже узнаёт. Домашняя.

— Она не домашняя, — вмешался Генри. — Она не знает домашних. Её вырастили в скорлупе, а не в гнезде. Вопрос не в том, узнаёт ли она вас. Вопрос — узнает ли она других.

Костров рассмеялся — чуть громче, чем требовалось.

— Генри, ну что вы, как в кино. «Парк юрского периода», все дела…

Он хлопнул Генри по плечу — коротко, по-товарищески, но с той степенью фамильярности, с какой хлопают человека, о котором знают больше, чем говорят вслух. Кайли это отметила. Генри — тоже, но виду не подал.

— Я серьёзно, — Генри не улыбнулся. — У этой особи нет материнского импринтинга. Она не видела ни одного сородича. Что она будет делать, когда вырастет и увидит впервые свою же морду — на экране, в отражении, в другой особи?

— Не знаю, — сказала Катя. — Это будет первый эксперимент.

— Первый эксперимент на живом существе, — уточнил Патрик. — Не в модели.

— А вы хотели бы, чтобы мы остановились?

Катя обернулась к нему. Она стояла в своём платье в горошек — девчонка, сбежавшая с выпускного, — и смотрела на него без всякой детской наивности.

Андрей отошёл к стене. Перед глазами ещё стоял Ферми над тетрадью — тот самый вечер, когда дядя рисовал на промокашке цепную реакцию и говорил: «Однажды кто-то вставит стержни, и никто не удержится за руку». Андрей тогда не понял. Теперь — понял.

Лиза плескалась в бассейне. Он смотрел на неё и видел не чудо возрождения, а механизм, который уже не остановить. Улыбка Кати показалась ему не торжествующей, а опасно беспечной.

.

* * *

Четвёртое подразделение отвечало за выращивание детёнышей.

Огромное крыло опоясывало озеро, встроенное в пространство зала; на северном берегу был солярий для молодых ящеров. Туда вела галерея на втором этаже — прозрачная, парящая над землёй. По другую сторону её стекла лежали горные луга, усыпанные дикими цветами.

— Совсем скоро мы их увидим, — тихо сказала Кайли. — О чём ты думаешь?

— Миллионы лет динозавры правили Землёй, пока их не уничтожил метеорит, — Генри смотрел на луга. — И кто мог предположить, что именно эксперименты с сиренью помогут их вернуть?

— Но теперь в мире есть и сирень, и динозавры, — улыбнулась Кайли.

— Осталось понять, не станут ли динозавры прятаться в кустах сирени, — съязвил он.

Дверь открылась бесшумно. Влажный воздух ударил в лицо — запах земли, прелой листвы и хвои. У входа в кадках стояли саговники с чешуйчатыми стволами и жёсткими перистыми листьями, рядом — папоротники, каскадами ажурных ветвей.

— Смотрите, крокодилы! — не выдержала Саша.

Вольер был устроен как кусок дикой природы под крышей: пруд с осокой и кувшинками, песчаный пляж под лампами, бассейн с мутной водой. В воде медленно плавали два крупных нильских крокодила. Иногда на поверхности появлялись вытянутые морды с острыми зубами.

— Суррогатные матери, — сказал подошедший высокий парень в роговых очках. — Сергей Проваторов.

— Крокодилы? — переспросила Кайли.

— Их генетический код оказался наиболее совместимым с кодом восстановленных ящеротазовых. Яйца крокодилов служат нам инкубатором: генномодифицированная оболочка работает как плацента, не даёт эмбриону отторгнуться. Для птицетазовых и тероподов — страусы эму и нанду.

— Как вы решили проблему иммунного отторжения? — спросил Генри.

— Теми же клетками оболочки. Плюс формулы Екатерины Николаевны.

— Как долго длится вынашивание? — спросила Кайли.

— У дилофозавров около трёх месяцев, у брахиозавров до шести. Температура и влажность под контролем.

Ксения направилась к саговникам, выискивая ракурсы. За вольером с крокодилами следовал другой, больше. Там, среди тропической растительности, шагали страусы эму и нанду — гордые, шумные.

— Вот матери для птицетазовых, — сказал Проваторов. — В их яйцах зреют тираннозавры, гадрозавры, игуанодоны.

Кайли заворожённо смотрела на птиц, пытаясь представить, как в этих яйцах растут динозавры.

В дальнем углу вольера эму сидела на гнезде — неподвижно, плотно прижав крылья. К ней тянулся кабель с датчиком.

— А та что? — спросила Ксения, наводя объектив.

— Отказалась, — Проваторов сказал это буднично, будто о погоде. — Приняла яйцо, просидела четыре дня и сбросила. Такое бывает. Гадрозавра из этой кладки мы потеряли.

— Часто? — спросил Генри.

— Раз на шесть-семь. У крокодилов реже, у эму чаще. — Он пожал плечами. — Поэтому Тёма и называется нашей надеждой.

Андрей стоял в стороне. Взгляд его скользил от вольера к лицам: восторг Кайли, профессиональный интерес Ксении, грусть Генри. За этой грустью что-то было.

— Ну как вам, молодой человек? — Генри подошёл к нему. — Впечатляет?

— Не знаю, — пробормотал Андрей. — Это огромный научный прорыв. Но…

Он не договорил. Генри не торопил. Он смотрел на Андрея с лёгким прищуром, словно уже слышал всё, что тот мог сказать.

К гостям неуверенно подошёл невысокий, полноватый мужчина лет шестидесяти. Редкие волосы, большая родинка на лбу — он меньше всего походил на известного учёного.

— Иван Александрович Линев, наш главный специалист по птерозаврам, — представил его Сидоров.

Линев поправил очки и робко улыбнулся.

— Птерозавры… моя давняя страсть, — тихо сказал он. — Пойдёмте, покажу вам молодняк.

Гости остановились у небольшого вольера, искусно воссоздающего сумрачный лес юрского периода. В густой чаще папоротников и хвощей, под тенью двух деревьев, копошился маленький пушистый комочек. Пепельно-серый, чуть светлее коры саговников. Малыш неуклюже перебирал лапками, спотыкаясь о корни. Короткие крылышки редко вздрагивали в попытках подпрыгнуть. Большие распахнутые глаза изучали зелёный мир вольера.

— Археоптерикс, — с тихой гордостью сказал Линев. — Вывели недавно.

— Живой археоптерикс? — Кайли прижалась к стеклу.

— Да. Один из немногих. Наш самый успешный эксперимент.

— Он такой… маленький и пушистый. Я всегда представляла их иначе.

— Это ещё птенец. Взрослые крупнее и больше похожи на ящеров. Мы назвали его Тёмой.

Услышав своё имя, птенец поднял голову и тихо пискнул.

— Чем вы его кормите? — спросила Кайли.

— В основном насекомыми и мелкими ящерицами. Иногда даём фрукты. Он всеядный.

— Первый экземпляр, которого нам удалось вырастить до такого возраста, — добавил Костров. — Другие погибали на ранних стадиях. Он — наша надежда.

Катя подошла к вольеру и помахала птенцу.

— Вот твоя мамочка, Тёма, пришла, — подмигнул Линев. — Это она тебя вывела своими формулами.

Андрей молчал. Тёма поймал жука и с аппетитом съел его, довольно попискивая.

— Он очарователен, — улыбнулась Кайли. — Вы планируете выпустить его в дикую природу?

— В наш парк, — уточнил Костров. — Но ему нужно подрасти и адаптироваться.

— Пока рано, — добавил Линев. — Надо убедиться, что он сможет выжить.

— А генетическое разнообразие? — спросил Генри.

— Работаем, — ответил Проваторов. — Эмбрионы есть, но развитие идёт медленно. Тёма — наш лучший эксперимент.

Наевшись, Тёма устроился под папоротником и задремал. Андрей смотрел на него не отрываясь. В этом маленьком пушистом комке было больше будущего, чем во всех формулах, вместе взятых, — и больше риска, чем кто-либо здесь готов был признать.

Следующий вольер поражал простором: вместо саговников — араукария, песчаные дюны, в центре мерцал бассейн. Здесь жило странное создание цвета топлёного молока — без оперения, с непропорционально большой головой.

— Наша гордость — маленький птеранодон, — с трепетом сказал Линев.

Кайли замерла у стекла. Детёныш неуклюже перебирал лапами по песку, замирая, будто впитывая мир. Янтарные глаза ловили свет; он наклонял голову, словно разгадывая загадку.

— Сколько ему?

— Месяц. Вылупить его из яйца было непросто.

Птенец вдруг издал пронзительный писк. Звук отразился от стен и повис в зале.

— Это он нас поприветствовал, — улыбнулся Костров. — Мы назвали его Андреем.

Андрей-человек дёрнулся — коротко, всем телом, как от внезапного холода — и сам не сразу понял, что его выдало. Кайли обернулась: он уже стоял неподвижно, руки в карманах, будто ничего не было.

— У него прекрасный аппетит, — сказал Линев. — Особая смесь из рыбы и насекомых. Растёт быстро.

Птеранодон снова пискнул, переваливаясь, добежал до края бассейна и опустил морду в воду. Брызги взлетели сверкающей пылью. Кайли не могла оторвать взгляда от его трогательной уязвимости.

— В парке уже живёт птеранодон по имени Ярослава, — добавил Линев. — Теперь у Андрея есть друг.

Напившись, маленький ящер встряхнулся и побрёл в центр вольера, где начал увлечённо рыться в песке.

— А почему такие имена? — спросила Ксения, не опуская камеру.

— Это к Екатерине Николаевне, — ответил Костров.

— У меня была знакомая, Ярослава, — сказала Катя. — Когда-то влюбилась в автогонщика Андрея, тот увёл её у жениха Васи. Теперь для меня Андрей и Ярослава — неразлучная пара.

Она улыбнулась. Кайли смотрела на неё не улыбаясь.

— Надеюсь, наши тоже подружатся, — добавила Катя.

— Кто знает, — пожал плечами Костров. — Может, однажды увидим настоящую любовь в мире птеранодонов.

Андрей стоял в стороне от вольера. Платье Фалиной он знал наизусть — белое, с чёрными кругами, будто мишень. Птеранодон-тёзка беззаботно копался в песке, не подозревая, что его судьбу уже расписали на годы вперёд.

— Как вы подготовите его к жизни в парке? — спросила Кайли, обращаясь к Линеву и Кострову. — Охота, выживание?

— Постепенно увеличиваем рацион, добавляем крупную рыбу и насекомых. Планируем тренировать полёты в отдельном вольере.

— И надеемся, что Ярослава возьмёт его под опеку, — добавил Костров. — Птеранодоны социальны, им нужно общество.

Они вышли из вольера и углубились в лабиринт оранжерей. Влажный туман пах экзотическими цветами и прелой листвой. Патрик и Ксения то и дело нарушали тишину щелчками затворов.

Вдруг Кайли и Ксения не сдержали восхищённых возгласов. В глубине вольера, среди изумрудных папоротников, бродил маленький трицератопс. Вместо внушительного костяного воротника — лишь небольшие пластинки, едва намекающие на будущее величие. Рожки вместо копий — крошечные округлые бугорки, словно пуговки на мордочке. Длинные ножки придавали движениям неуклюжую грацию. Серая кожа отливала призрачной голубизной.

У самой ограды, спиной к гостям, на корточках сидела рыжеволосая молодая женщина в очках и зелёном брючном костюме. Она что-то подсыпала в кормушку и не обернулась, пока Сидоров не окликнул её.

— Валерия, у нас гости.

Она поднялась, отряхнула колени. Большие голубые глаза придавали её лицу кукольное выражение.

— Валерия Шацкая, специалист по динозаврам мелового периода, — представил её Сидоров.

— Да, это наш маленький трицератопс, — сказала она, будто продолжая прерванный разговор.

— Живой трицератопс, — выдохнул Патрик. — Я их так любил в детстве. Странно, у нас их всегда изображают тёмно-коричневыми.

— Как оказалось, они были серыми, с лёгким голубоватым отливом, — сказала Валерия.

Патрик присвистнул.

— Значит, всё, что мы два века рисовали по костям, было неверно?

— Не всё, — сказала Валерия. — Но цвет, кожа, мягкие ткани — то, чего кости не сохраняют. Мы впервые видим их такими, какие они есть.

— А ведь по учебникам ещё сто лет будут учить по старым картинкам, — тихо сказал Генри. — Пока кто-то не перепишет.

— А как её зовут? — спросила Ксения.

— Тося, — ответила Шацкая. — Мы стараемся давать динозаврам имена на ту же букву, что и название вида. Хотя бывают исключения, — улыбнулась она, не глядя на птеранодона.

Патрик замолчал и смотрел, как Тося неспешно щиплет траву, изредка поднимая голову и с любопытством поглядывая на гостей.

— У нас уже двое трицератопсов — Тимур и Тамара. Теперь подрастает Тося.

Ксения сделала несколько снимков; Кайли снимала видео на телефон.

— Подкармливаем её специальной питательной смесью, чтобы росла здоровой и сильной.

Закончив есть, Тося подошла к ограде и потёрлась головой о решётку — фыркнула не то сердито, не то довольно. Кайли протянула руку и осторожно погладила её по мордочке. Кожа оказалась гладкой и тёплой — совсем не такой, как она представляла.

— Осторожно, — предупредила Шацкая. — У неё острые рога.

Генри тоже протянул руку, и Тося, словно почувствовав его намерения, подставила ему лоб. Он погладил её и на секунду перестал быть взрослым человеком на научной экскурсии — просто мальчиком, который когда-то мечтал открыть динозавра. Вот он, живой, тычется ему в ладонь и фыркает.

— Но ведь трицератопс — североамериканский динозавр, — покачал головой Генри.

— А теперь — эндемик Крыма! — весело ответила Катя.

Генри улыбнулся, признавая поражение.

Андрей сунул руки в карманы. Протянуть руку, как Кайли и Генри, он не мог — и не понимал почему. Динозавр, которого не должно существовать, доверял человеку, который его не понимал. В этом доверии было что-то, чего Катины формулы не предусматривали.

— Однако, господа, — Сидоров взглянул на часы. — Как ни интересны все эти чудеса в решете, время неумолимо. Пора на кофе.

* * *

— В парк уже поздновато, — заметил Анатолий Семёнович, потягиваясь после кофе. — Но если хотите, Катя покажет, как можно возродить динозавров.

— Ещё одна лаборатория? — спросила Кайли.

— Нет. Через опыты с селекцией сирени. У нас при центре есть небольшой сирингарий.

Американцы восприняли предложение с восторгом. Катя повела гостей в ухоженный садик. Воздух там был словно заколдован: аромат цветов, влажная земля, далёкий морской бриз.

— И мы увидим живых динозавров среди сирени? — пошутил Генри.

— Возможно, — с многозначительной улыбкой ответила Катя. — Должна предупредить: сорта нашего селекционера Колесникова — сложный случай с точки зрения генетической устойчивости. Многие получены межвидовым скрещиванием.

— Я не генетик, — сказала Кайли. — Объясните проще.

— При гибридизации потомство получает несбалансированный набор хромосом, и признаки становятся нестабильными. Черенок сохраняет сорт. Семя — лотерея.

Кайли облегчённо выдохнула.

— Значит, чтобы размножить сирень Колесникова, лучше брать черенки?

— Именно. Вегетативное размножение — гарантия сохранения признаков.

Патрик задумчиво почесал подбородок.

— Получается, массовое распространение возможно только благодаря питомникам, которые умеют правильно черенковать?

— Верно, — подтвердила Катя. — Поэтому моя кандидатская была посвящена стабилизации сортов с помощью редактирования генома сирени.

Они остановились возле кустарника с тёмно-лиловыми цветами. Аромат был сильным, с лёгкой горчинкой, как у выдержанного коньяка.

— «Максим Горький», — сказала Катя. — Мы зафиксировали его геном методами генной инженерии.

Андрей молчал. Ему вспомнились рассказы дяди о Колесникове — о годах, потраченных на каждое скрещивание, о радости от малейшего успеха. В каждом сорте была частичка его души. Теперь всё это заменялось холодным расчётом.

— «Максим Горький» я видел в ботанических садах Европы, — сказал Генри, наклоняясь к кисти. — Но никогда таким ровным. — Он выпрямился. — Значит, здесь вы ввели формулу через математическое выражение кодонов РНК?

— Нет, гораздо раньше, — улыбнулась Фалина. — Если мы можем математически выражать РНК, то сможем найти область вероятной стабилизации генома.

— Мы используем векторное исчисление и теорию вероятностей, чтобы определить зону генетической стабильности, — пояснила Катя. — Это позволяет направленно редактировать геном.

— Я помню вашу статью о математическом поиске области стабилизации! — воскликнул Генри. — Вы опубликовали её в Голландии.

— Именно там, — улыбнулась Катерина. — На модели сирени Колесникова.

— Теперь понимаешь, как они адаптировали геномы динозавров? — прошептал Генри жене.

Кайли кивнула — коротко, почти незаметно, как кивают не в ответ на слова, а подтверждая то, что поняли раньше. Генри этот кивок увидел. Больше они не переглянулись.

В голове Кайли складывался пазл. Эксперименты с сиренью, математические модели, формула Фалиной… Всё вело к возможности управлять генетическим кодом.

— Это как книгопечатание, — пояснил Костров. — Сначала гравюры единым штампом, затем — разборные литеры.

Андрей глубоко вздохнул. Сравнение было точным. Если раньше селекция была искусством, требующим интуиции и удачи, то теперь становилась наукой, подвластной расчётам.

— То есть технология, закрепляющая сорт сирени, применима и к динозаврам? — медленно произнёс Патрик. — Тося — не просто удачная реконструкция?

Катя переглянулась с Сидоровым. Тот едва заметно кивнул.

— Именно, — ответила Фалина с едва уловимой гордостью. — Разница лишь в масштабе. Моя формула позволяет вычислить зону стабильности для любого набора хромосом. Тося не просто выращена в лаборатории — её геном адаптирован так, чтобы она могла размножаться естественным путём.

В садике повисла тишина. Ксения опустила камеру.

— Это меняет всё, — начал Генри и осёкся. — Если вы можете делать вымершие виды способными к воспроизводству — вы создаёте новую ветвь эволюции.

— Или восстанавливаем старую, — мягко поправила Катя. — Тося не трансгенный мутант, она настоящий трицератопс. Единственное, что мы ей дали, — стабильность. Как «Максиму Горькому» — способность передавать признаки из поколения в поколение.

Андрей почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— А что, если они начнут размножаться без вашего разрешения? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Тося выйдет за границы вольера, найдёт пару — и что тогда?

Катя посмотрела на него. Долго, без улыбки.

— Мы всё рассчитали, — сказала она.

— А если они поступят не по расчёту?

Катя не ответила.

— А это сорт «Кремлёвские куранты», — быстро сказала Фалина, подводя их к кусту с фиолетово-карминными бутонами. — Благодаря стабилизации генома мы выпустили его в широкую продажу.

— Как вам удалось создать такое чудо? Сирень в июне, в Крыму… Опять генетические манипуляции? — поинтересовался Генри.

— Никакого волшебства, лишь стандартная выгонка, — ответил Костров. — Если правильно рассчитать периоды холода и тепла, можно добиться цветения в любое время.

— Значит, вы способны выводить новые сорта с нужными характеристиками? — спросил Патрик.

— Теоретически да, — с лукавой улыбкой ответила Катя. — Однако создать принципиально новое сложнее, чем закрепить существующее.

Подойдя к другому кусту, Андрей не смог сдержать возгласа изумления. Перед ними цвела ярко-жёлтая сирень — насыщенного, словно расплавленное золото, оттенка.

— Мы улучшили голландский сорт «Примроуз», превратив его нежный жёлтый в настоящее золото. Так появился «Золотые купола».

— Невероятно! — воскликнула Кайли, доставая смартфон.

— А это… Мы вывели его к Дню Победы. Сорт «Орден Победы».

Перед ними была сирень абсолютно синего цвета — такого глубокого, будто кто-то взял цвет на просветленье орденской ленты и заставил его цвести.

Кайли ахнула. Даже Генри присвистнул. Андрей не сказал ничего: он смотрел мимо сирени, туда, где за стеклом оранжереи угадывался вольер с песчаными дюнами. А потом обернулся — и увидел, как Кайли и Генри слушают Катю одинаково: чуть склонив головы, одинаково неподвижно. Мгновение — и оба расслабились, заулыбались. Андрей не успел понять, что его зацепило. Но зацепило.

— Синий — самый капризный цвет для сирени, — объясняла Катя, и в глазах её сияли огоньки. — Добиться такой насыщенности было сродни алхимии. Мы использовали математические методы, чтобы изменить экспрессию генов, отвечающих за пигменты. Удалось достичь огромной концентрации дельфинидинов.

— Но как вы это делаете? — удивилась Кайли.

— Представьте каждый сорт в идеальном состоянии как точку в многомерном пространстве генома. При семенном размножении потомство получает слегка искажённый код — случайное отклонение. Задача — найти область вокруг идеальной точки, чтобы, даже если потомок попадёт туда, растение оставалось узнаваемым. Отсюда один шаг до того, чтобы научить компьютер «штопать» недостающие участки ДНК, — закончила она.

— Вы спрашивали, будут ли динозавры в сирени? — улыбнулся Сидоров. — Так вот они!

Андрей не кивнул. Он понял, что Сидоров не шутит.

— Скажите, Андрей… — тихо повернулась к нему Кайли. — Вы ведь племянник известного ботаника Николая Платошкина?

— Да. Неужели моего дядю знают и в Америке? — удивился парень.

— Он очень известный специалист… — американка улыбнулась. — А как он относится ко всем этим экспериментам?

Андрей замешкался. Взглянул на Катю, увлечённо что-то объяснявшую Патрику, и понизил голос:

— Дядя Коля относится… сложно. Он признаёт научную ценность её работы. Формула поиска зоны стабильности — безусловно, прорыв. Но считает, что мы слишком спешим. Он часто говорит: «Природа не прощает спешки».

— Значит, он против ваших генетических прорывов?

— Не то чтобы против, — Андрей пожал плечами. — Он за осторожность. Дядя Коля считает, что мы играем в Бога, не понимая правил игры. Его любимая аналогия: мы как дети, нашедшие пульт управления ядерным реактором. Нажимать кнопки можем, а что они запускают — не знаем. Каждый новый генетически модифицированный сорт — эксперимент без контрольной группы. О последствиях мы узнаем, когда станет слишком поздно.

Кайли задумчиво кивнула. Она не записывала — только слушала, чуть склонив голову. Генри стоял в двух шагах, разглядывая кисть сирени, но Андрей заметил: взгляд у него был не на цветах.

— Оглянитесь! — Катя обвела рукой цветущий сад. — Вот он, «вейсманизм-морганизм» во плоти.

Генри с интересом взглянул на неё. Патрик достал блокнот.

— Катя, я восхищён вашими достижениями. Но не скромничаете ли вы, возводя их к Вейсману и Моргану? — спросил Генри. — Их теория о наследовании только через половые клетки уже не краеугольный камень науки.

— Главное у Вейсмана не это! — в глазах Кати вспыхнул азарт. — Суть в примате генетической программы. Мой метод — сведение эмбриогенеза к вычислимому алгоритму.

— Я не принижаю ваш талант, — Генри вздохнул. — Вы подарили нам чудо — живых динозавров. Но теперь вы хотите доказать, что нет альтернативы генетическому детерминизму Моргана.

— У вас в Америке это и так само собой разумеется, — улыбнулась Катя. — И да, я стремлюсь подтвердить это математически. Конечно, есть эпигенетические отклонения. Но это лишь заметки на полях генома. Не больше.

Андрей насторожился: ему показалось, что Екатерина убеждает саму себя.

— Существует ведь альтернативная селекция — Найт, Мичурин. Они шли в обход Менделя…

— Но это устаревшая концепция, — вздохнула Катя. — Мичурин открыто отвергал Менделя. Мои расчёты подтверждают научную несостоятельность мичуринского подхода.

В душе Андрея шевельнулась обида. Дядя Николай Петрович всю жизнь посвятил садоводству, был убеждённым мичуринцем, верил в силу среды. Оценка Кати звучала как порицание его труда.

— А если Мичурин был прав и среда способна изменять наследственность? — спросил Андрей.

Катя внимательно посмотрела на него и снисходительно улыбнулась.

— Но это невозможно… Вы же ботаник, Андрей… Информация идёт от ДНК к белку, но не обратно. Привой не способен изменить половые клетки подвоя.

— А я видел, как меняет, — сказал Андрей тихо, но твёрдо. — Дядя показывал мне яблоню, привитую в детстве. Подвой был дичок — мелкие, кислые плоды. Привой — «Антоновка». Двадцать лет спустя на нижних ветках, тех, что пошли от подвоя, яблоки стали крупнее и слаще. Не в книжке, а на дереве.

В саду стало тихо. Катя помолчала, но не смутилась.

— Это не наследственность изменилась, Андрей. Это подвой получил больше питания от мощного привоя. Крупнее и слаще — от корней, от света, от ухода. Семена с этих веток дадут прежний дичок. Проверьте — и увидите.

— А «Пепин шафранный»? — не сдавался Андрей. — Он до сих пор растёт в садах. Это не выдумка его учеников.

— Сорт хороший, — согласилась Катя. — А объяснение, почему он хороший, ложное. Он вывел его скрещиванием, а рассказывал про «воспитание». Пепин не отрицает Менделя — он ему подчиняется, нравится вам это или нет.

Андрей сжал кулаки.

— Может, они и ошибались. Но они работали с растениями, искренне хотели сделать их устойчивее к суровым условиям.

— И ради этой искренности неучи сломали Карпеченко, открывшего химический мутагенез? — прищурилась Катя. — Травили Раппопорта, открывшего радиологический мутагенез?

Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал о судьбе Карпеченко — расстрелянного. Знал и о Раппопорте.

— Вы правы, эти учёные были гениями, — тихо произнёс он. — Но разве можно винить одного человека за ошибки эпохи? Мичурин был продуктом своего времени — времени, когда стране нужны были быстрые результаты.

Катя усмехнулась.

— Этот номер у мичуринцев не пройдёт. Мичурин отрицал законы Менделя, когда хромосомная теория уже существовала. Это как составлять прогноз погоды по приметам, когда уже есть спутники. Их провалы — сознательное невежество.

Что-то оборвалось внутри Андрея. Каждое слово било камнем, разрушая идеалы, впитанные с детства. Он хотел возразить, но слова застревали в горле.

— А я в детстве, проезжая через Мичуринск, думала, что Мичурин жил в девятнадцатом веке… — попробовала разрядить обстановку Ксения.

Американцы рассмеялись.

— Если бы, — вздохнула Катя. — Тогда он бы просто провалился в своём саду. Беда в том, что это был двадцатый век, когда биология стала государственной программой…

— Так, — коротко сказал Сидоров. — Тема закрыта. Гуляем.

Андрей послал Саше благодарный взгляд.

Группа уже двинулась к следующей аллее. Катя не смотрела им вслед. Она стояла у «Максима Горького» и трогала лиловые соцветия — медленно, будто проверяя, что они настоящие.

Андрей ещё раз вдохнул горьковатый запах — тот самый, коньячный, — и в этом запахе было всё, чего не было в их споре: годы, руки, терпение. Его не рассчитали — его вырастили. А Тосю рассчитали. И разница между ними была не в генах, а в том, что одному предстояло пережить своего создателя, а другому — только его расчёты.

— А ведь я вас не убедила, — сказала Катя, не оборачиваясь.

Это было не вопросом.