Мальчик-Которому-Нужно-Сбежать (гет)

Ах, Китти, как бы мне хотелось попасть в Зазеркалье! Там, должно быть, столько всяких чудес! Давай играть, будто мы туда можем пройти! Вдруг стекло станет тонким, как паутинка, и мы шагнём сквозь него!

(Льюисс Кэрролл)

* * *

Стук в дверь был настойчивым, но не грубым — так стучат, когда точно знают, что человек внутри уже не спит, но не торопится открывать. Авель и правда не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал, как за окном тихо кружится снег. Сон так и не пришёл — всю ночь он проворочался, то забываясь в полудрёме, то снова выныривая на поверхность, и каждый раз перед закрытыми глазами вставали те самые фиолетовые глаза из зеркала.

— Авель! — голос Гермионы донёсся из-за двери, приглушённый, но с еле сдерживаемым возбуждением. — Авель, я знаю, что ты не спишь. Открой!

Хант тяжело вздохнул, откинул одеяло и спустил ноги на холодный пол. Пружины кровати жалобно скрипнули. Корвус, сидевший на шкафу, повернул голову и посмотрел на хозяина с немым укором — мол, мог бы и раньше встать.

— Иду, — буркнул Авель, натягивая мантию поверх футболки. Босые ноги коснулись каменных плит, и он даже не вздрогнул — холод был ему по-прежнему нипочём.

Дверь открылась, и внутрь ворвалась Гермиона — раскрасневшаяся, с растрёпанными кудрями, в тёплом свитере и поверх него накинутой школьной мантией. Волосы торчали во все стороны, будто она бежала по коридорам, не разбирая дороги. Глаза блестели — живые, яркие, и Авель невольно отвёл взгляд, потому что в этом блеске было столько простого, неподдельного рождественского утра, что ему стало неловко. Это была радость, к которой он не привык.

— С Рождеством! — выпалила Гермиона, радостно улыбаясь. Авель невольно засмотрелся на подругу. Она сегодня была такой радостной, почти счастливой... Может быть дело было в том, что Грейнджер считала, что они рано или поздно смогут вернуть память её родителям? Неизвестно.

— С Рождеством, — отозвался Хант, и собственный голос показался ему странным. Слишком тихим. Слишком обыденным для слов, которые он не произносил, кажется, ни разу в жизни. Его отец, Теодор Хант, не особенно любил этот зимний праздник, а потому в их доме его никогда не праздновали.

Гермиона перевела взгляд на его кровать и тут же заулыбалась ещё шире.

— Ты ещё не открывал! — она указала на небольшую кучку свёртков, которые лежали у подушки. Авель и сам их заметил, ещё когда лёг спать, но тогда у него не было сил ни на что, кроме как закрыть глаза и попытаться заснуть.

Мальчик подошёл к кровати и сел на край, подтянув к себе подарки. Их было шесть или семь свёртков разного размера, и один небольшой предмет без упаковки, просто обёрнутый в тёмную ткань.

Гермиона плюхнулась рядом, подтянув ноги и подобрав под себя подол мантии. Она сидела так близко, что Авель чувствовал запах её шампуня — что-то цветочное, не раздражающее, почти приятное. Он не отодвинулся.

— Ну? — поторопила она. — Будешь открывать или будешь на них смотреть?

— Буду смотреть, — буркнул Авель, но руки уже тянулись к первому свёртку.

Первым был плоский, увесистый, аккуратно обёрнутый в зелёную бумагу. На атласной ленте — маленькая карточка с знакомым аккуратным почерком. «Авелю. С надеждой, что это окажется полезным. Твоя Г.»

Авель сорвал бумагу. Под ней оказалась книга — толстая, в тёмно-бордовом переплёте с тиснёным названием: «Рунические круги: теория и практика построения». Золотые буквы на обложке поблёскивали в тусклом утреннем свете. Авель раскрыл книгу на первой попавшейся странице и замер. Перед ним была подробнейшая схема рунического круга — не поверхностная, как в школьных учебниках, а глубокая, с объяснением каждого элемента, с вариантами конфигураций, с примечаниями о том, как одни руны влияют на другие.

— Это… — Авель перелистнул несколько страниц, задержался на развороте с изображением сложного круга, который использовался для создания защитных амулетов. — Где ты это нашла?

— В запретной секции, — на секунду Гермиона выглядела так, будто ожидала нагоняя, но тут же гордо выпрямилась. — Ну, почти. Она стояла на самой нижней полке общего отдела, но никто на неё не обращал внимания, потому что корешок был повреждён. Я заказала новую копию через сову — это издание восемьдесят второго года, довольно редкое.

— Ты заказала через сову, — повторил Авель, и в его голосе не было сарказма. Было что-то другое — тихое, почти растерянное. Он снова посмотрел на страницу с руническим кругом, потом на Гермиону. — Спасибо, Гермиона. Правда.

Гермиона расцвела. Не расплылась в широкой улыбке — нет, она просто посмотрела на него, и в её карамельных глазах мелькнуло что-то тёплое и спокойное. Ей не нужно было больше слов. «Спасибо, Гермиона. Правда» — от Авеля Ханта это было больше, чем от кого-либо другого.

Следующий свёрток — большой, неровный, обёрнутый в коричневую бумагу, перевязанную бечёвкой вместо ленты. Записка была приколота к крышке и написана крупным, неровным почерком:

«Авель, прости меня. Я тибе не хател зла. Если што надо — приходи. Хагрид»

Авель долго смотрел на записку. Буквы были разного размера, кое-где расплылись — будто тот, кто писал, то и дело останавливался и нервничал. Авель перечитал её дважды. Потом, не говоря ни слова, аккуратно сложил её пополам и положил в ящик тумбочки — туда, где уже лежали обрывки разорванного письма и несколько старых записей. Не порвал, не выбросил, не скомкал. Просто убрал.

Коробка внутри оказалась полна домашней выпечки: каменные лепёшки, которые, судя по твёрдости, могли претендовать на звание оружия ближнего боя, и приторно-сладкий фадж, завёрнутый в пергамент. Авель отломил кусочек фаджа, попробовал — приторная сладость наполнила рот, и он едва не скривился. Но не выплюнул. Прожевал.

— Вкусно? — с любопытством спросила Гермиона.

— Сладко, — дипломатично ответил Авель, откладывая фадж обратно в коробку. — Очень сладко.

Третий свёрток был обёрнут в дорогую синюю бумагу с серебряным узором. На карточке — знакомый каллиграфический почерк, который Авель уже видел позавчера. Хант раздражённо вздохнул.

«С надеждой, что это послужит тебе хорошим началом. А.П.В.Б.Д.»

Авель развернул. Внутри оказались три предмета: солидный том в тёмно-коричневом кожаном переплёте — «Основы Окклюменции: теория и практика ментальной защиты», маленький стеклянный флакон с серебристым содержимым, похожим на воспоминание, и пара ярко-жёлтых шерстяных носков.

Книгу Авель положил на стол. Флакон — не открывая — сунул в ящик, туда же, куда и записку Хагрида. А носки… Носки он взял двумя пальцами, поднёс к окну, поджёг кончиком палочки и с удовольствием наблюдал, как жёлтая шерсть сгорает с тихим треском, оставляя после себя запах палёного. Пепел он сдул с ладони за окно.

— Ты сжёг носки, — констатировала Гермиона с выражением, которое балансировало между осуждением и весельем.

— Они были жёлтыми, — ответил Авель, как будто это всё объясняло. — И их мне подарил сама знаешь кто.

Гермиона фыркнула, но промолчала. Впрочем, книга по Окклюменции осталась на столе, и Гермиона это отметила.

Четвёртый свёрток — маленький, аккуратный. Флакончик с тёмно-гранатовым зельем, которое Авель никак не мог опознать. Записка круглым, старательным почерком:

«Авель, это зелье Смелости. Оно полностью безопасно, если соблюдать дозировку (её ты можешь посмотреть в библиотеке или уточнить у профессоров). Спасибо, что навестил меня в Больничном крыле. Невилл»

Авель повертел флакон в руках, поднёс к свету. Гранатовая жидкость мерцала, и на её поверхности мелькал едва заметный серебристый отлив. Зелье Смелости. Лонгботтом сам сварил — и, судя по качеству, вполне успешно. Авель убрал флакон в сумку, а потом задумался. Поднялся, подошёл к своему столу, порылся в ящике и вытащил небольшой деревянный амулет — круглую плашку из тёмного дуба, на которую он сам нанёс рунический узор. Простой защитный талисман: руна Альгиз, обрамлённая кольцом из второстепенных символов. Работающий, не просто декоративный — Авель делал его для тренировки и не знал, куда применить. Теперь знал.

Он нацарапал на клочке пергамента: «Спасибо за подарок. Это тебе. — А.Х.» — и положил амулет с запиской в небольшой мешочек, который должен был подойти для отправки. К мальчику тут же подлетел Корвус, который был на редкость смышлённым для простой птицы. Авель привязал к его лапке посылку, распахнул окно пошире и ворон практически сразу же покинул помещение. Хант же вернулся к осмотру остальных подарков.

Пятый свёрток — плоский, обёрнутый в чёрную бумагу. Внутри — плитка тёмного шоколада и записка, написанная элегантным, но ленивым почерком:

«Buon Natale, Хант. Не скучай слишком сильно. — B.Z.»

Авель усмехнулся — коротко, почти незаметно, но Гермиона это увидела и удивлённо приподняла бровь. Авель отломил кусочек шоколада, попробовал. Горьковатый, с ноткой ванили и чем-то ещё — не то орех, не то что-то цитрусовое.

— Забини? — спросила Гермиона, принимая из рук Ханта предложенную ей дольку шоколада.

— Забини, — кивнул Авель, не уточняя. Он уже думал о том, что отправить в ответ. После недолгих раздумий достал из сумки маленький артефакт — крошечный стеклянный шарик на тонком шнурке, внутри которого был запечатан слабый, но постоянно обновляющийся свет. Простая руническая работа: шар светился мягким голубоватым сиянием в темноте и гас на свету. Авель тоже сделал его для тренировки и забросил в сумку. Теперь вот нашёл применение.

Он написал короткую записку: «Не скучаю. Спасибо. — А.Х.» — и убрал шарик с запиской во второй мешочек для отправки, который он отдаст Корпусу, когда тот вернётся. Всё равно и Забини, и Невилл находились в Хогвартсе и лететь ворону было недалеко.

Оставались два предмета. Первой была чёрная шкатулка — небольшая, размером с кулак, из тёмного дерева, гладкая, без единой надписи или украшения. Ни подписи, ни карточки, ни печати. Авель повертел её в руках, попробовал открыть крышку — не поддалась. Провёл палочкой — никаких видимых чар, никаких отголосков магии. Постучал по крышке, потряс — внутри что-то тихо сдвинулось, но что именно, понять было невозможно.

— Чья это? — спросила Гермиона, наклонившись ближе.

— Не знаю, — честно ответил Авель. Он попробовал ещё раз — Alohomora не сработал, простое физическое усилие тоже. Шкатулка молчала, как камень. Авель поставил её на стол, рядом с книгой по Окклюменции. — Потом разберусь.

И последний предмет — небольшой кулон на тонкой серебристой цепочке. Камень — тёмный, почти чёрный, но при ближайшем рассмотрении оказывался глубокого фиолетового оттенка, который проступал только под определённым углом. Цепочка была тонкой, но прочной, а сам камень — гладким и тёплым, будто он только что лежал на солнце.

— Ещё один подарок без подписи? — нахмурилась Гермиона.

Авель кивнул. Он аккуратно взял кулон и поднёс к окну. Серый утренний свет скользнул по поверхности камня — и тот на мгновение блеснул, фиолетовая глубина вспыхнула, как искра в тёмной воде, и тут же погасла. Авель нахмурился, повертел камень в пальцах. Тёплый. Лёгкий. На ощупь — обычный минерал, ничего особенного. Но что-то в нём было, что-то едва уловимое, и Авель не мог понять — что именно.

— Дай-ка, — Гермиона протянула руку. Авель без возражений отдал ей кулон. Грейнджер поднесла его к глазам, повертела, подышала на камень — ничего. Потом достала палочку и провела над ним серией диагностических заклинаний — тех, что они выучили для работы с зельем.

Первое — базовое определение магического фона. Результат: слабый, стабильный, без всплесков. Не тёмная магия, не проклятие, не портключ. Второе — проверка на отслеживающие чары. Авель затаил дыхание. Результат: чисто. Ни одного следа. Третье — выявление вложенных заклинаний. Гермиона нахмурилась, задержала палочку над камнем чуть дольше, чем обычно. Результат: что-то есть. Слабое, глубоко спрятанное — но не вредоносное. Скорее… защитное? Или нет? Определить точнее не получалось — заклинание было либо слишком старым, либо слишком тонким, чтобы стандартные диагностические методы могли его расшифровать.

— Ничего опасного, — заключила Гермиона, возвращая ему кулон. — Ни тёмной магии, ни отслеживающих чар, ни проклятий. Есть какое-то встроенное заклинание, но оно неактивно. Или защитное, или что-то вроде оберега. Я не могу определить точнее — тут нужны более серьёзные исследования, чем то, что мы можем сделать в спальне.

Авель повертел кулон ещё раз. Камень поймал свет — фиолетовая искра мелькнула и погасла. Тёплый. Авель не знал, кто прислал его. Не знал, зачем. Не знал, что за заклинание спрятано внутри. Но интуиция говорила, что прямой угрозы нет.

Не говоря ни слова, Хант накинул цепочку на шею и спрятал камень под мантию. Он лёг на грудь, тёплый и почти невесомый.

— Ты серьёзно? — Гермиона уставилась на него с выражением, которое она обычно приберегала для случаев, когда Авель делал что-то особенно безрассудное.

— Да, — пожал плечами Авель. — Прямой угрозы нет. Ты сама сказала — ничего опасного.

— Это логическая ошибка, — заметила Гермиона, но без настоящего осуждения. — «Не опасно» не означает «безопасно».

— Я знаю, — ответил Авель. — Но если я буду бояться всего, чего не понимаю, мне придётся бояться самого себя.

Гермиона хотела возразить — он видел это по её лицу, по приоткрытому рту и нахмуренным бровям. Но промолчала. Она уже знала: если Авель что-то решил, спорить бесполезно. Можно только наблюдать и быть рядом на случай, если что-то пойдёт не так.

* * *

Следующие дни потекли медленно и тихо. Хогвартс на каникулах был совсем другим местом — не мрачным и тяжёлым, а словно уснувшим. Складывалось ощущение, что замок выдохнул и наконец-то позволил себе быть просто зданием, а не механизмом для содержания сотен детей.

Авель быстро обнаружил, что Снейпа в школе нет. В первый день он спустился в подземелья, дошёл до двери кабинета Зельеварения — заперто. Постоял у класса, прислушался — тишина. Поднялся к кабинету профессора, который находился где-то в лабиринте подвальных коридоров, — дверь не открыта. Авель даже рискнул постучать — раз, два, три. Никакого ответа.

На второй день он пришёл снова. Тот же результат. На третий — просто постоял у двери, засунув руки в карманы, и ушёл, не стуча. Бесполезно.

— Его нет, — сказал Авель Гермионе, когда та нашла его в библиотеке. Он сидел в дальнем углу, перед ним лежала раскрытая книга по древним рунам, но взгляд его был рассеян и блуждал где-то между строк. — Уехал на каникулы. Или заперся в своих покоях и не желает никого видеть. Какой бы вариант ни был верным, результат один: я не могу с ним поговорить.

— Может, написать ему письмо? — осторожно предложила Гермиона, опустившись в кресло напротив. — Сову можно отправить, даже если он не в Хогвартсе. У него наверняка есть адрес, по которому…

— Он не ответит, — перебил Авель. Голос был ровным, без злости, без обиды — только усталость. — Он даже не задержался, чтобы поговорить со мной. Значит, либо не может, либо не хочет. Оба варианта мне не подходят.

Гермиона хотела возразить. Она уже открыла рот, чтобы сказать: «Но ты не узнаешь, пока не попробуешь», — и остановилась. Она видела его лицо: не сердитое, не замкнутое, а просто… смирившееся. Смирившееся с тем, что ещё одна дверь закрыта, ещё одна ниточка оборвалась, ещё один человек, который мог рассказать ему о матери, исчез за поворотом, не оглянувшись.

Она не стала настаивать. Но записала себе в голову: Авель отчаянно хочет узнать правду. Даже если не признаётся. Даже если готов ждать вечно. Это желание жило в нём, как тлеющий уголёк — невидимый, но горячий. И рано или поздно он вспыхнет.

* * *

Дни складывались в неспешный, почти мирный ритм. Утром — завтрак в пустом Большом зале, где их было так мало, что можно было сесть за любой стол и никто не заметит. Потом — библиотека, где мадам Пинс встречала их с выражением усталого смирения, будто давно привыкла к двум первокурсникам, которые приходили раньше всех и уходили позже всех. Потом — прогулки по замку.

Хогвартс без толпы оказался удивительно интересным. Коридоры, которые в учебные дни были забиты учениками, теперь открывали совсем другое: потайные ниши, забытые проходы, двери, за которыми, казалось, не было ничего, кроме пыли и заброшенных классов. Авель и Гермиона бродили по этажам, заглядывали в пустые классы, листали забытые на полках книги и обсуждали всё подряд.

Однажды они нашли маленькую комнату на третьем этаже — с камином, парой старых кресел и окном, выходящим на заснеженный двор. Камин, правда, не горел, но комната была сухой и тёплой, будто кто-то совсем недавно здесь находился. Гермиона тут же заявила, что это отличное место для занятий. Авель промолчал, но кресло выбрал — то, что стояло ближе к окну, — и сел, вытянув ноги.

Авель по-прежнему носил кулон. Он почти не замечал его — камень был тёплым, лёгким, не мешал. Но пару раз он ловил на себе странный взгляд Корвуса. Ворон, который обычно проводил дни где-то на воле и появлялся только к вечеру, вдруг стал возвращаться раньше, садился на шкаф и молча смотрел — не на Авеля, а на его шею, туда, где под мантией прятался камень. Тёмные глаза ворона блестели, голова чуть наклонялась, и в этом взгляде было что-то, что Авель не мог определить.

Авель списал это на причуды птицы. Корвус всегда был необычным.

К вечеру четвёртого дня каникул Авель стоял у окна в своей комнате и смотрел на заснеженные окрестности Хогвартса. Снег давно прекратился, и небо прояснилось — низкие тучи разошлись, и теперь в прорехах между ними мерцали звёзды, холодные и острые, как иглы. Чёрное озеро блестело в лунном свете, и его поверхность была неподвижной, будто замёрзшей. Деревья Запретного леса стояли тёмной стеной, и в их глубине иногда мелькал чей-то огонёк. Чей именно — Хант не знал. Он не всматривался.

Авель думал.

О зеркале Еиналеж. О женщине с фиолетовыми глазами — полупрозрачной, далёкой, с тёмными волосами, которые струились, не подчиняясь гравитации. О том, что Зеркало показало ему самое глубокое желание сердца — и среди отца, Гермионы, Алекса была она. Человек, которого он никогда не встречал. Существо, которого он не знал. И при этом тосковал по ней так, будто потерял что-то важное, чего никогда не имел.

И Снейп. Слово, которое он тогда произнёс: «опекун». Не «отец», не «родитель» — именно «опекун». Авель перебирал это слово в голове, поворачивал его так и сяк, пытался нащупать в нём скрытый смысл. Опекун — тот, кто присматривает, кто заботится, кто заменяет. Опекун — не родитель. Опекун — кто-то другой. А где тогда мать?

Мать, о которой отец ничего не рассказывал. Мать, чьё имя Авель не знал. Мать, чья кровь — если Снейп прав — несла в себе что-то нечеловеческое. И фиолетовые глаза — его глаза, её глаза, глаза Игнотум — были ключом к чему-то, что он пока не мог открыть.

Ничего не складывалось. Обрывки мыслей плавали в голове, как льдины в океане — близко, но не соприкасаясь. Авель понимал, что ему не хватает одной детали. Одного фрагмента, который соединил бы всё. Но где его искать — у Снейпа, который исчез? У Дамблдора, который скорее умрёт, чем скажет прямо? У отца, которого он не увидит до весны?

Авель отошёл от окна и сел на кровать. Корвус тихо каркнул — будто соглашаясь с чем-то, что Авель и сам не мог сформулировать.

На следующий день Гермиона зашла к нему после завтрака, села на своё привычное место — на край кровати — и открыла книгу. Но не читала. Она смотрела на Авеля, который стоял у окна, скрестив руки, и о чём-то думал. Потом закрыла книгу и сказала:

— Нам нужно своё место.

Авель повернул голову.

— Что?

— Место, — повторила Гермиона, терпеливо и деловито. — Где мы можем спокойно работать. Исследовать. Читать. Разбираться с… ну, со всем. Библиотека — слишком публична. Мадам Пинс всё видит, всё слышит, и в любой момент может войти кто угодно. А нам надоело прятаться за стеллажами, верно?

Авель помолчал. Потом медленно кивнул.

— Верно. Нужна комната. С дверью. Которая закрывается.

— И с достаточным пространством, — добавила Гермиона. — Нам ведь нужно будет проводить эксперименты. С зельем, с рунами… Может быть, даже с заклинаниями.

— И чтобы никто о нём не знал, — закончил Авель.

Они переглянулись. В пустом Хогвартсе, который прятал в своих стенах сотни тайных коридоров и забытых комнат, это казалось не просто возможным — неизбежным. Нужно было только найти.

От Беты:

Проверено! Блин, что в шкатулке. И от кого. Интересно. Может даже Автора нашего любимого поспрашиваю (Как хорошо быть Бетой)... А ваши идеи? ૮(˶ᵔᵕᵔ˶)ა