Щит, пламя и роботы (джен)

Вечер подкрался к Хогвартсу рано и незаметно, как это бывает в начале декабря, когда сумерки начинают сгущаться задолго до ужина. Делегация Министерства и авроры покинули замок около часа назад, и теперь, когда за окнами окончательно стемнело, а коридоры опустели, можно было наконец выдохнуть.

В учительской было тихо и тепло. Камин, сложенный из тёмного камня, дышал ровным, убаюкивающим жаром. Мадам Хуч сидела в кресле у огня, вытянув затёкшие ноги и сжимая в ладонях кружку с горячим сливочным пивом. Её судейский свисток лежал на подлокотнике, а мантия была небрежно перекинута через спинку кресла — вид у неё был такой, словно она только что отработала двойную смену и теперь намеревалась никуда не двигаться как минимум до полуночи.

Рэйвенскрофт устроился напротив, задумчиво поглаживая усы. Вейн сидел чуть поодаль, у стены, со своей неизменной кружкой тёмного эля — прямой, молчаливый, как статуя. Слизнорт, разумеется, принёс с собой фляжку с чем-то явно более изысканным, чем то, что предлагали в «Трёх мётлах», и теперь потягивал это из маленького серебряного кубка, который он, кажется, всегда носил с собой.

— Ну что, — произнесла мадам Хуч, делая глоток и блаженно прикрывая глаза, — матч прошёл без происшествий. Авроры могут быть довольны. А я — просто счастлива, что это закончилось.

— Вы отлично отсудили, Роланда, — заметил Рэйвенскрофт. — Даже тот спорный момент с бладжером разрешили без единого возражения.

— Спорный? — Хуч приоткрыла один глаз. — Никакого спора не было. Эвелин била по бладжеру, а не по Томасу. Я видела это совершенно ясно.

— Никто и не сомневается, — примирительно кивнул Рэйвенскрофт. — Просто приятно, когда всё проходит гладко.

— Гладко, — проворчал Вейн, не поднимая головы. — С аврорами на каждом углу. С делегацией на центральной трибуне. С Попечительским советом, который, кажется, теперь будет присылать своих людей на каждое школьное мероприятие.

— Вы слишком мрачны, Аларик, — Слизнорт отставил кубок и сложил руки на животе. — Делегация уехала, авроры — тоже. Всё обошлось. Школа продолжает работать. Студенты, заметьте, вообще не заметили никакого напряжения — они праздновали победу так, будто никаких диверсий никогда и не было.

— Это потому, что они молоды, — ответил Вейн. — А молодость глупа и беспечна.

— И прекрасна, — добавил Рэйвенскрофт с лёгкой улыбкой. — Кстати, о молодости. Как там наш спор? До конца семестра осталось не так много времени. Лео и Элли оба в полуфинале. Если они встретятся...

— Если? — Хуч приподняла бровь. — Да они почти наверняка встретятся. Двое третьекурсников в матче — это практически предопределено. Ни один из них не выйдет в финал, но бронза — вполне реальна.

— Я бы не был так уверен, — спокойно возразил Рэйвенскрофт. — Элли становится смелее с каждым днём. После того случая на четвертьфинале она, кажется, наконец перестала бояться ошибок.

Вейн хмыкнул, но не стал спорить. Вместо этого он произнёс, глядя в свою кружку:

— Лео тоже не стоит на месте. После нашего последнего занятия с Инсендио он стал гораздо лучше контролировать заклинание. Если он продолжит в том же духе, то к матчу за третье место будет в отличной форме.

— Значит, оба прогрессируют, — резюмировала Хуч. — Тогда тем интереснее будет их встреча. Если она состоится.

— Состоится, — кивнул Рэйвенскрофт. — Я, знаете ли, договорился с директором о месте проведения финальных боёв.

Все повернулись к нему.

— Мы используем Большой зал, — пояснил он. — Трансфигурируем столы, организуем полноценную арену. Это будет не просто дуэль — это будет событие, достойное завершения турнира.

— Большой зал? — Хуч присвистнула. — Амбициозно. Но времени в обрез. Все бои и подготовку к ним нужно успеть вместить между обедом и ужином. Иначе придётся либо отменять ужин, либо переносить финалы на следующий день, а это уже не вписывается в расписание.

— Вот именно, — кивнул Рэйвенскрофт. — Поэтому нужно всё продумать заранее. Арена, трансфигурация столов, защитные чары для зрителей, освещение... Дел невпроворот.

— Я помогу с чарами, — коротко бросил Вейн.

— Я тоже, — добавила Хуч. — В конце концов, я заинтересована в том, чтобы финалы прошли на высшем уровне. Жаль, что Сара не сумела пробиться в полуфинал.

— Сара — сильный ловец, — заметил Слизнорт. — Но как дуэлянт, выяснилось, она пока уступает и Лео, и Элли. Впрочем, посмотрим как далеко залезут наши третьекурсники. Турнир — штука непредсказуемая.

Он сделал ещё глоток из своего кубка и удовлетворённо вздохнул. Разговор на несколько минут перешёл в техническое русло: обсуждали, сколько времени займёт трансфигурация столов, какие именно чары лучше использовать для защиты зрителей от случайных заклинаний, и кто из преподавателей будет судить финальные бои.

Когда эти вопросы были в общем и целом решены, в учительской повисла короткая, но уютная тишина. Хуч допила пиво и отставила кружку. Слизнорт поднялся, собираясь уходить — ему ещё нужно было проверить остатки ингредиентов перед завтрашними занятиями.

Вейн, который словно очнувшись от собственных мыслей встрепенулся и вдруг произнёс:

— Гораций, любезнейший, помедлите минутку, пожалуйста.

Слизнорт обернулся. В голосе Вейна не было ни угрозы, ни особой настойчивости — просто просьба, но прозвучала она так, что Слизнорт, помедлив, снова опустился в кресло.

— Вы, кажется, хорошо знаете семью Даркмуров, — произнёс Вейн, глядя на Слизнорта поверх кружки. — Я видел вас на трибуне рядом с Даркмуром-старшим. И я слышал, что его сын, Седрик Даркмур, — ваш бывший ученик, тоже был сегодня на матче. Обычно на внутришкольных играх не бывает посторонних, но, по всей видимости, ради него сделали исключение. Расскажите о нём.

Слизнорт моргнул. Его обычное благодушное выражение лица на мгновение дрогнуло, и в глазах мелькнуло что-то, чего Вейн раньше не замечал — тень воспоминания, не очень приятного.

— О, Седрик, — произнёс он, и его голос прозвучал менее уверенно, чем обычно. — Конечно, я помню Седрика. Такой общительный мальчик, жизнерадостный, всегда улыбался. У него был дар располагать к себе людей. — Слизнорт помолчал, вертя в пальцах свой серебряный кубок. — Но, знаете, Аларик, с годами начинаешь понимать, что самые обаятельные ученики иногда оказываются... не теми, кем кажутся.

— Что вы имеете в виду? — спросил Вейн. Его голос звучал ровно, без особого интереса, но Рэйвенскрофт заметил, как он чуть подался вперёд.

Слизнорт вздохнул. Было видно, что ему не очень хочется ворошить прошлое, но под взглядом Вейна он всё же продолжил:

— На четвёртом курсе Седрика выяснилось, что он на протяжении года избивал младшекурсников. Не просто запугивал или дразнил, а именно избивал. Причём выбирал он детей из магловских семей. Не просто потому, что они были беззащитны — он открыто заявил, что считает их низшими существами, недостойными учиться магии. — Слизнорт покачал головой, и его усы печально обвисли. — Ему удавалось скрывать это как минимум год. Вы представляете? Год. Ребёнок четырнадцати-пятнадцати лет, а уже такая... расчётливость.

В комнате стало очень тихо. Мадам Хуч замерла, не донеся кружку до рта. Рэйвенскрофт перестал поглаживать усы.

— И что было дальше? — спросил он.

— Дальше был скандал, разумеется. — Слизнорт отхлебнул из кубка. — Даркмур-старший приехал лично. Он был... чрезвычайно убедителен. Дело замяли. Некоторые жертвы и их семьи даже получили компенсацию, Седрик — строгое внушение и испытательный срок. Но, знаете, — Слизнорт понизил голос почти до шёпота, — я до сих пор помню, как этот мальчик улыбался на заседании Попечительского совета. Он сидел и улыбался, пока его отец договаривался о том, чтобы замять дело. Как будто ничего особенного не произошло.

Вейн молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но костяшки пальцев, сжимавших кружку, побелели.

— Вы говорили с ним после этого? — спросил он.

— На эту тему, практически нет. — Слизнорт пожал плечами. — Он держался особняком, но при этом никогда не выглядел изгоем. Да и от других учеников на него никаких жалоб больше ни разу не поступало. У него был дар... как бы это сказать... привлекать к себе людей. Особенно тех, кто был слабее или нуждался в покровительстве. Он улыбался, и люди верили ему. Даже после всего, что случилось, у него оставались друзья. — Слизнорт вздохнул. — Если хотите знать моё мнение, Аларик, Седрик Даркмур — один из самых опасных учеников, которых я когда-либо учил. Не потому, что он силён, хотя он и был талантливым дуэлянтом. А потому, что он умеет быть обаятельным. И это обаяние — оружие, о которое разбивается здравый смысл.

— А его отец? — спросил Вейн.

— О, Даркмур-старший — чрезвычайно уважаемый человек, — Слизнорт кивнул. — Член Попечительского совета, влиятельная фигура в Министерстве. Но, между нами, — он понизил голос до заговорщического шёпота, — я бы предпочёл не иметь с ним общих дел. Он из тех людей, которые всегда выходят сухими из воды. И своего сына он, похоже, воспитал таким же.

Вейн медленно кивнул. Он не задавал больше вопросов, и Слизнорт, воспользовавшись паузой, поднялся и, пожелав всем спокойной ночи, покинул учительскую.

Когда его шаги затихли в коридоре, Рэйвенскрофт повернулся к Вейну.

— Вот, значит, о чём ты думал весь вечер. О семействе Даркмуров.

Вейн не ответил. Он смотрел в камин, и в его глазах плясали оранжевые отблески.

— Турнир — идеальное время для очередного удара, — негромко произнёс он наконец. — Мы должны быть настороже. А в место этого мы греем за пазухой змей.

— Мы и так настороже, — заметила Хуч, которая всё ещё сидела в кресле, хотя её кружка давно опустела. — Чары, охрана, усиленные патрули. Что ещё можно сделать?

— Я не знаю, — ответил Вейн. — Но что-то грядёт. Я чувствую это. И мне это не нравится.

Он поднялся, поставил кружку на каминную полку и, коротко кивнув коллегам, вышел. Его шаги затихли в коридоре.

Рэйвенскрофт и Хуч остались вдвоём. В камине треснуло полено, и сноп искр взлетел в дымоход.

— Иногда, — задумчиво произнесла Хуч, глядя на дверь, за которой скрылся Вейн, — меня он пугает. Кажется, что он знает гораздо больше, чем говорит.

— Видимо так и есть, — спокойно ответил Рэйвенскрофт. — И я подозреваю, что это к лучшему. Пусть знает. Главное, чтобы его знаний хватило, когда они нам понадобятся.

За окнами учительской сгущалась ночь, и замок затихал, но в его каменных стенах по-прежнему теплилась жизнь — настороженная, не сломленная, готовая к любым неожиданностям, которые мог преподнести завтрашний день.